Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить. История интроверта, который рискнул выйти наружу Пан Джессика

— Это мой худший кошмар.

Другая, стендапер, говорит:

— Да я бы никогда не согласилась на это! — И прижимает руку к груди, будто она падает в обморок как южная красавица, которую я сильно обидела.

Отлично, значит, импровизация заставляет экстравертов чувствовать себя неловко, а я едва ли полгода живу таким образом. И дело не только в том, что они не хотят этого делать. Они даже не хотят идти и просто смотреть.

Это может быть из-за того, что импровизаторы — это театралы, сорвавшиеся с поводка. И, боже, они фанатики. Импровизация. Паста Marmite. Магазины Primark. Эти жевательные шарики из тапиоки в чае. Все это разделяет нацию: вы либо по-настоящему любите, либо действительно ненавидите.

Так что же это такое? «Импровизация» — это театр, где сюжет, персонажи и диалоги спонтанно создаются актерами на сцене.

Это в основном то, что делают дети, когда остаются одни: они «играют». Обычно это воспринимается так: очаровательно, когда тебе пять лет и ты играешь на заднем дворике: поощряется в летнем лагере; терпимо в университете; ужасный выбор карьеры, который вызывает жалость и осуждение, если тебе уже больше 25.

Для меня импровизация — это смерть свободного формата. Это как спрыгнуть с обрыва, но ты не можешь смотреть вниз, потому что никто не сказал тебе, что будет дальше, и ты не хочешь видеть адскую яму, в которую упадешь.

Мой разум всегда пустеет, когда меня ставят в трудное положение, а импровизация — это одно большое «трудное положение».

Речь идет не только о выступлении. Все дело в спонтанности. Придумываешь все по ходу дела. В окружении других людей. Вы не можете планировать, что произойдет дальше. Вы должны отвечать, но не уверены, как это сделать, и часто не контролируете, с кем вы взаимодействуете и на какую ерунду вам придется реагировать.

Ну, знаете. Как в реальной жизни. Вот почему мне так чертовски страшно. Независимо от того, как много мы планируем, жизнь — это набор непредсказуемых крученых подач, которые летят одна за другой. Мне бы очень хотелось научиться лучше уворачиваться от них.

Интересно, почему так много других людей боится выступать с импровизацией или смотреть ее?

— Мой худший кошмар, — сказала мне моя экстравертная подруга.

Импровизированный театр — это действительно худший кошмар людей? Это то, что не дает им спать по ночам?

Видите ли, все говорят, что они ненавидят идею участия в импровизации, потому что вы должны придумывать на ходу, вы не можете планировать заранее, вы можете впасть в ступор под давлением или вас могут застать в глупом виде — и все, что происходит, это ваша вина.

Это правда. Все это может происходить и происходит в импровизации. Учитывая импровизированный характер представления, наблюдение за ним также может вызывать тревогу. Все может пойти не так, и зрители не хотят съеживаться от поведения исполнителей или просидеть час, смотря плохую комедию.

Но я думаю, что люди не выносят этого по другой причине. И вот по какой: наблюдая за региональной комедийной труппой, разыгрывающей путешествие на Uber по Нудистской Нарнии[56], они смотрят на радостные и неподдельные выражения лиц исполнителей. Зрители видят, как искренне счастливы и уверены актеры в своих фантазиях.

И они думают то же самое, что и я.

Ваша жизнерадостность приводит меня в ужас.

Почти все в зрелом возрасте ориентировано на достижение цели: повысить производительность, меньше спать и больше работать, заработать денег, бегать быстрее, крутить педали чаще. Поесть за 15 минут. Потренироваться за семь. Даже медитация — это не столько «путь к просветлению», сколько «медитация может помочь вам настроиться на рабочий день»!

Это потому, что, как только вы входите в реальный мир, игры заканчиваются. Капут. Все. Нет больше возможности для полета фантазии. Мы просто должны закончить с этим. Навечно. Или довольствоваться мемами из Twitter, танцевальными уроками Бейонсе и костюмами для домашних животных на Хэллоуин (фантазии интровертов).

Отчасти это объясняет, почему музыкальные фестивали, которых я избегаю, так дико популярны: это единственное социально приемлемое место для взрослых мужчин и женщин, где можно носить хвосты, резвиться в накидках и покрывать себя блестками и краской для лица, как на вечеринке по случаю дня рождения 7-летнего ребенка (фантазии экстравертов).

После моего марафона по нетворкингу я чувствую нехватку игры больше, чем когда-либо. Почему все должно иметь конечную цель? Почему я должна говорить со Сьюзан и пытаться произвести на нее впечатление? Почему она всегда пытается заставить меня финансировать ее стартап? Почему бы нам просто не повеселиться?

Много лет назад, когда я впервые приехала в Лондон, я посетила мастер-класс по импровизации на выходных. Я только что переехала, и это был тот сладкий период между двумя мирами: я пыталась забыть ту, кем была в своей предыдущей жизни, и была очарована перспективами того, кем я могла стать в новой жизни. Класс был бесплатным, и я не знала в Лондоне никого, с кем могла бы случайно встретиться — это был мой шанс стать смелее. У меня больше никогда не будет такого шанса. Но это был день, когда я столкнулась с Храмом судьбы: я ушла оттуда и никогда не возвращалась. Я была слишком застенчива, слишком цинична, слишком замкнута. Рана на ладони в конце концов зажила, но смущение не прошло.

Но вот меня снова настигла она. Импровизация. Вернулась в мою жизнь.

Когда то сообщение на Facebook высвечивается на моем экране, словно крошечная неразорвавшаяся цифровая бомба, я провожу некоторые поиски и с удивлением обнаруживаю, что большинство курсов в Лондоне в этом месяце уже распродано. Но, опять же, импровизация — это один из немногих способов для взрослых городских жителей свободно поиграть и не быть арестованными.

Я записываюсь на 8-недельный курс. Восемь ситуаций структурированной, но спонтанной игры с совершенно незнакомыми людьми.

Еще я начинаю писать завещание.

Я опаздываю на свой первый урок, потому что стою перед входом, обдумывая, стоит ли вместо этого пойти поесть в Nando’s. Я захожу в аудиторию, черный подвал без окон, как раз в тот момент, когда преподаватель начинает.

Лиам держится настороженно, но мягко. Как будто его специально обучали успокаивать напуганных лошадей — именно так можно идеально описать атмосферу и людей в комнате. Лицом к нему в один ряд сидят 14 других новичков и я.

— Импровизация — это не для шуток. Дело не в том, чтобы быть умным. Или быстрым, — говорит он.

Я в замешательстве. Разве импровизация не для этого?

— Смысл в том, чтобы быть открытым и находиться здесь и сейчас. И соглашаться на все, что предложит тебе твой партнер по сцене, — продолжает он.

Он не тратит время зря. Просит нас встать в круг и описывает первую игру для разминки: мы должны передавать невидимые мячи. Мы делаем вид, что передаем друг другу красный мяч. Затем бросаем огненные шары, затем шары для боулинга, затем надувные мячи.

И они все воображаемые.

Стойте-стойте, не спешите закрывать эту книгу. Пожалуйста, не срывайтесь с места, чувствуя тошноту и отвращение. Потому что все эти действия в реальной жизни не так уж плохи. Я удивлена не меньше других.

Все в моем классе увлечены игрой в невидимые мячи, но не с энтузиазмом «студента, поедающего пакет конфеток Maltesers во время антракта на мюзикле „Гамильтон“». Мы ведем себя как «нормальные взрослые, которые сознательно играют в глупую игру, за участие в которой заплатили». Плюс ко всему, эта игра с мячами не вызывает страха, если вдруг вы не поймали их или не туда метнули.

Почему мы не можем просто повеселиться?

Через пять минут моя челка начинает прилипать к голове из-за пота, вызванного игрой в эти напряженные воображаемые виды спорта. Жаль, что я не надела кроссовки — не ожидала, что импровизация будет такой физически затратной.

Читая мои мысли, Лиам просит нас сесть. И вводит понятие «Да, и…» — основу основ всех импровизаций. Что бы ни говорил ваш партнер по сцене, вы должны согласиться с этим («Да»), а затем добавить что-то к истории («И…»). Вот пример такой сценки:

Персонаж 1: «Эй, Джули, мне так понравились домашние сосиски в тесте, которые ты принесла на работу!»

Персонаж 2: «Ну, я хотела приготовить твою любимую еду, ведь это твой последний день здесь».

Персонаж 1: «Просто такое время, понимаешь? С этим нашествием бешеных пчел в моем кабинете…»

Персонаж 2: «Нам всем кажется, что ты с ними отлично справился».

Лиам делит нас на группы по четыре человека. По очереди каждый из нас должен сказать несколько фраз зараз, отталкиваясь от того, что было сказано ранее, чтобы создать историю. Игра называется «Помнишь, когда?».

Поначалу меня одолевает застенчивость, как и всегда в подобных ситуациях, но я ободряюсь, зная, что все остальные тоже новички. И никто из нас не знает друг друга. Кроме того, никто не выглядит осуждающим или неодобрительным.

Бородатый светловолосый парень с пучком — Кловер — считает себя лидером моей группы, что меня вполне устраивает. Двое других в моей группе — высокий парень и женщина с синими волосами.

— Помнишь, как мы покупали молоко? — Кловер поворачивается ко мне.

— О! О да! Я выпила его, и… у меня началась аллергия, потому что… — говорю я и поворачиваюсь налево.

— Ты выпила его прямо из коровы, — говорит синеволосая девушка, оглядываясь на меня.

— Да, я так и сделала… — говорю я, поворачиваясь к высокому парню.

— И доктор сказал тебе, что ты не выживешь… — отвечает он.

— Если ты снова его выпьешь… — говорит девушка с синими волосами.

— Итак, ты выпила его… — продолжает высокий парень.

— И умерла, — говорит Кловер, глядя на меня.

— Да, — соглашаюсь я.

Всего 10 минут на втором в моей жизни уроке импровизации, и они уже убили меня.

— В импровизации нет ошибок, — говорит Лиам с другого конца комнаты.

Это очень похоже на откровенную ложь, чтобы убедить нас, например: «Чем чаще будете делать депиляцию зоны бикини воском, тем меньше боли будете испытывать!» или «Это последний подход отжиманий».

Мы с группой пытаемся начать снова.

— Помнишь тот раз, когда мы все поменялись обувью? — спрашивает Кловер.

— И ходили на высоких каблуках? — говорит высокий парень.

— …Но потом у меня началась гангрена? — продолжаю я.

На протяжении всего упражнения я постоянно находила у себя болезни, аллергические реакции или переохлаждение. В американской версии сериала «Офис» Майкл Скотт (Стив Каррелл) берет уроки импровизации, и он выбегает на сцену, крича: «У меня пушка!» Моя версия этой фразы — «У меня малярия!».

Попробуем еще раз.

— Помнишь, как мы купили банку маринованных огурцов? — Кловер начинает.

— И это была последняя банка в городе, — говорит высокий парень.

Они поворачиваются ко мне.

— И… мы закопали их и поклялись, что никогда никому не расскажем об этом! — выпаливаю я.

— Но потом нам захотелось приготовить жаркое… — присоединяется девушка с синими волосами.

— И мы так захотели эти огурчики… — говорит высокий парень.

— Нет, нет, нет. Мы же закопали их 20 лет назад, помнишь? — спрашиваю я.

Почему они все испортили? Я быстро понимаю, что самое большое препятствие в импровизации для меня (помимо опасных для жизни болезней) — это то, что у меня в голове есть полностью сформированная история и я упрямо отказываюсь отклоняться от нее. В данном случае я хотела, чтобы история была о секретах, утере доверия и апокалипсисе — где банка с огурцами спасет нас. Я хотела безответной любви между Кловером и высоким парнем. Я хотела, чтобы это был поцелуй под дождем. Я не хотела, чтобы речь шла об обеде. Маринованные огурцы не годятся даже для жаркого. Как я могу работать с этими людьми?

Второй урок импровизации в моей жизни, а меня уже убили.

В общем, я скорее человек, который говорит не «Да, и…», а «Ладно, но…». Я знала, что участвовать в этом будет страшно, но не предполагала, что нужно будет идти против всех моих инстинктов и пудрить себе мозги. И все это ставит импровизацию гораздо дальше за границы моей зоны комфорта, чем я думала.

Ощущение безопасности в моей жизни было основано на планировании будущего. Обычно интроверты любят быть готовыми ко всему, и я не исключение. Я предвижу всевозможные негативные последствия, а затем придумываю потенциальное решение, каким бы диковинным оно ни было. Мне нравится знать, чего ожидать даже в самых простых вещах. Я читаю отзывы, прежде чем начать телешоу, провожу обширные исследования, чтобы узнать, какое блюдо лучше заказать в новом ресторане, и заранее проверяю, сколько по времени займет поездка на такси. На занятиях спортом именно я — тот, кто спрашивает: «А сколько еще осталось?»

Мне нравится иметь представление о том, что произойдет дальше — а импровизация постоянно выбивает почву у меня из-под ног.

Мы разговариваем с Лиамом об этом.

— Ты не можешь вечно планировать все заранее. Ты должна опираться на то, что дают тебе партнеры. Если ты сидишь и думаешь «Волшебник, волшебник, волшебник», то, я гарантирую, к тому времени, как очередь дойдет до тебя, это уже не будет иметь никакого смысла.

Я пытаюсь выбраться из своей головы и послушать партнеров, но все равно не могу удержаться, чтобы не начать планировать заранее. А Кловер продолжает подставлять меня своими собственными идеями развития истории. В одной сцене Кловер хочет, чтобы мы были зомби, а я хочу, чтобы мы были пионерами. Мы каким-то образом приходим к мертвым пионерам, и никто из нас не в восторге.

Для последнего упражнения того дня Лиам разбивает нас на пары. Мы должны создавать и разыгрывать короткие сцены, которые якобы происходящие в местах, которые назначит Лиам. Поскольку мы все «играем» одновременно, к счастью, никто не наблюдает за нами.

В моей первой сценке мы с мужчиной говорим о достоинствах степлера в «городской конторе». Мы оба так ужасны и скучны, что я благодарна, что все остальные слишком заняты, чтобы нас слушать.

Во второй сценке я в паре с женщиной по имени Мария.

— Садовый центр! — кричит Лиам с другого конца комнаты. — Садовый центр? Что происходит в садовом центре?

Я не знаю, что сказать, — как и Мария, которая смотрит на меня безучастно.

— Посмотри на эти кусты! — кричит она, указывая вперед, на то, что на самом деле является креслом.

Я смотрю на воображаемые кусты.

— Очень зеленые! — наконец громко говорю я. Если нам не хватает чего-то в содержании, мы восполняем громкостью.

Я даже не знаю, что такое куст. Это что, кустарник? Маленькое деревце?

Я никогда в жизни не была в садовом центре.

— Как ты думаешь, что делает этот куст? — женщина спрашивает меня.

Я замираю.

— Мне кажется, с этим кустом что-то не так, — добавляет она, умоляюще глядя на меня.

Спонтанно. Свободный поток идей. Да, и…?

— Мэм, да этот куст БЕРЕМЕННЫЙ! — кричу я.

Теперь, похоже, у меня два уровня игры — смертельные болезни и рождение ребенка кустарником из его воображаемого влагалища.

В этот момент я понимаю, что есть что-то страшнее, чем театралы, сорвавшиеся с поводка. И это сорвавшаяся с поводка я.

Что скрывается в моем мозгу? Что за неловкий мусор там притаился, вот-вот готовый выскочить, наконец освободившись от всех привычных фильтров нормальной жизни?

После благополучного приема родов у кустарника (малыш 3 килограмма и 170 граммов, мать в порядке, спасибо, что спросили) занятие заканчивается, и я, спотыкаясь, выхожу за дверь, выбившаяся из сил.

На следующем уроке Лиам кричит:

— Вы два ученых! Вперед! — с другого конца комнаты.

Я снова в паре с Кловером.

Он надевает свои воображаемые лабораторные очки и изображает, как держит что-то маленькое в ладони и паникует.

— АААА! — говорит он.

— АААА! — поддерживаю я его идею. Кловер продолжает показывать на свою руку.

— В чем дело? Что же мы обнаружили? — спрашиваю я, позволяя ему вести.

— Я НЕ ЗНАЮ, я ничего не вижу! — говорит он, активно жестикулируя на что-то невидимое в своей руке. Кловер — самый эмоциональный импровизатор в аудитории.

— О… — отвечаю я.

— Но ты видишь! Опиши мне это!

Я смотрю на пустоту в его руке.

— Ну… оно… белое. Маленькое. Мягкое. Оно… оно… живое!

Кловер паникует от такого откровения. Его рука сжимается. Он начинает прыгать вверх и вниз, а я, в свою очередь, тоже паникую. Вокруг нас другие группы кричат в своих собственных сценах безумных ученых.

— Оно уменьшается! Ты делаешь ему больно! Ты должен успокоить его! — кричу я на Кловера.

— Ладно, ладно! Но как? — спрашивает он.

— Тебе нужно спеть песню из мюзикла! — кричу я.

Кловер пристально смотрит на меня, обдумывая услышанное.

— Мюзикл поможет? — спрашивает он.

— Да!

Кловер машет руками, будто джазовый исполнитель, и поет песню «New York, New York» Фрэнка Синатры. Я присоединяюсь, мы направляем нашу песню на его руку и пританцовываем в унисон. Ииии… снято!

Можно с уверенностью сказать, что я вообще не узнаю себя.

Обычно я настолько загнана в клетку, мои действия настолько отрепетированы, и я настолько не решаюсь разговаривать в реальной жизни, что часто просто полагаюсь на условные ответы, особенно в офисе. Работа иногда кажется бесконечной чередой слов «Хорошо. Работаю!» и обязательных обращений к коллегам: «А у тебя как дела?»

— Этот куст беременный! — кричу я. Спонтанность, говорите?

Но тут, лишенную направления, режиссуры, отрепетированных сценариев, меня заставили разговаривать. И я получаю от этого удовольствие. Это заставляет меня смеяться, и мне кажется, что мой мозг меняется. Это помогает вырваться из скучной, задолбавшейся самой себя и взять верх над офисной рутиной.

Но, естественно, есть пределы.

На третьем занятии Лиам просит меня разыграть с ним новую сценку перед остальными. И сегодня он заставляет меня исполнять балет. Я не хочу танцевать балет, когда все в аудитории смотрят на меня. После некоторого колебания я безжалостно делаю вид, что сломала ногу о трактор, а потому прикована к полу, что явно лучше, чем танцевать перед всей аудиторией.

Лиам больше никогда не просит меня демонстрировать что-либо.

Хорошо ли я импровизирую? Нет. В лучшем случае я делаю это нормально, но все время замираю, ожидая, что мой мозг даст мне что-то, что можно продумать. «Заморозка» — это буквально то же самое, что и «выключение», которое происходит, когда я нахожусь на сцене. Но здесь люди находят заморозку забавной, потому что у вас есть партнер, который может контролировать ситуацию, если что-то пойдет не так. На самом деле ошибки иногда идут на пользу. Это обычно интересно, потому что мы понятия не имеем, к чему в итоге придем.

И хотя заморозка может быть забавной, я изо всех сил пытаюсь убежать от своей природы.

— Хорошо, а теперь вы в лесах Амазонии! — кричит Лиам, начиная новую сценку.

— Пойдем прогуляемся по джунглям, — говорит Кловер.

Я оглядываюсь на фальшивые джунгли.

— Ты можешь убить этого паука для меня? — спрашиваю я его. — Он очень большой. И иди впереди меня, чтобы сначала ты прошел сквозь паутину. Как ты думаешь, здесь есть клещи, передающие болезнь Лайма?

Позже мы с Кловером уходим одновременно и идем на станцию метро вместе.

— Какого персонажа ты играла во второй половине занятия? — спрашивает он меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, знаешь, тот чудаковатый персонаж, которого ты всегда изображаешь. Он очень смешной.

Сначала я ничего не говорю, а затем до меня доходит.

Я ИГРАЛА САМУ СЕБЯ. ЭТОТ ПЕРСОНАЖ И ЕСТЬ НАСТОЯЩАЯ Я.

Я ни за что не признаю, что все эти странные мысли были на самом деле моими. Вместо этого я говорю емкий, отличный ответ, который мы все произносим, когда кто-то раскрыл нас, а у нас нет алиби.

— Ага, неплохой.

Несмотря на то, что каждый урок насыщенный, полный людей, которых я плохо знаю, и динамичный, я начинаю получать удовольствие. С каждым уроком моя скорлупа раскалывается все больше, и я становлюсь менее испуганной и более оживленной. Это не значит, что я становлюсь лучше в импровизации или развиваю способность создавать гармоничные и реалистичные взаимодействия. В одной сценке, на фермерском рынке, я кричу: «КТО ОНА????» — и показываю пальцем на невидимую женщину, продающую петрушку, в то время как мне нужно торговаться за товар.

«Что это за чудаковатый персонаж, которого ты постоянно играешь?» Это я. Я настоящая — и есть этот персонаж.

Оказывается, мне действительно нравится быстрый темп занятий. Поскольку мы постоянно перескакиваем со сценки на сценку или из одного воображаемого мира в другой, я чувствую себя свободной от бесконечного, мучительного цикла бытия самим собой. Я не обязана быть ею: зинтровертом, тревожной, застенчивой.

На несколько часов я освобождаюсь от своей реальной жизни, потому что невозможно вечно беспокоиться о том, как заработать на арендную плату, вашем пассивно-агрессивном начальнике или личной жизни. Я не говорю ни о своей работе, ни о здоровье, ни о заботах, ни о родителях, ни о деньгах. Никаких поездок на работу, дедлайнов или диет. Я слишком занята, изображая пьяного ученого в каноэ у берегов Папуа — Новой Гвинеи.

В сценке на одном из моих последних занятий я играю адвоката, обвиняющего женщину, Энико, в том, что она слишком много времени проводит в Tinder. Я расхаживаю по своему «залу суда» перед всей аудиторией. В этом упражнении мы выдергиваем случайные слова из шляпы, чтобы вставить их в ключевые моменты.

— Разве это не правда, что каждый раз, когда ты встречаешься с кем-то из Tinder, тебе говорят… — начинаю я.

Я сую руку в шляпу.

— ТАКСИ, — читаю я с бумажки.

Мы с Энико хохочем. Как и все присутствующие в аудитории.

И меня внезапно охватывает одно чувство.

О нет.

Моя жизнерадостность ужасает меня.

Я уверена, что это будет для вас огромным сюрпризом — как и для меня — но… Я люблю импровизировать. И мне не просто нравится. Я полностью преобразилась. Я стала «одной из них».

Не поймите меня неправильно. Я не забегаю в свою квартиру, распевая мелодии и вприпрыжку объявляя: «ДЖЕССИ ПАН ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ УСТРОИТЬ ИМПРОВИЗАЦИОННУЮ ВЕЧЕРИНКУ!» — прежде чем ударить в гонг.

Но я этого хочу.

Иногда я с трудом заставляла себя идти на занятия, потому что мысль о том, чтобы провести три часа с 14 другими людьми, всегда вызывала у меня усталость еще до того, как я туда приходила. Но после каждого вечера, проведенного с этой группой, у меня кружилась голова. Мне хотелось кричать об этом с крыш, подходить к грустным незнакомцам в метро и шептать: «Попробуй импровизацию!»

Психологи говорят, что занятия импровизацией могут помочь облегчить социальную тревожность и стресс^{27} — упражнения поощряют вас быстро думать, говорить перед другими и быть менее одержимым перфекционизмом. Есть даже занятия «Импровизация для тревожности» в Second City, знаменитом комедийном клубе Чикаго.

Для меня это важно потому, что после пары часов в неделю в безопасном месте весь мир казался более добрым и управляемым. Ошибки так легко прощались — казалось, никто никогда не сердился и не злился, когда я замирала. До тех пор, пока я не приписывала себе гонорею, чтобы продвинуть дальше сценку, никто вроде не возражал.

Импровизация — одна из тех вещей, в которых весело участвовать, но мучительно наблюдать, если вы не вовлечены. Например, чрезмерно любвеобильная парочка в автобусе или разговоры об астрологии.

Каждую среду, в течение трех часов, мы просто придумывали всякую чушь. Это все, что мы делали. В команде.

До моих занятий я никогда не беспокоилась о том, как недостает игры в моей жизни. Теперь я не представляю свою жизнь без этого.

Оглядываясь назад на Храм судьбы, я понимаю, что это было просто неправильное упражнение для меня. Слишком физическое. Слишком эффектное. В нем не было сотрудничества с другими или веселья. Кроме того, все на том первом занятии старались больше, чем в жизни: прыгали, кричали и представляли сценку, словно это борцовский матч или конкурс танцев. Я всегда стараюсь сбежать, когда в комнате есть несколько громких, конкурирующих личностей, даже в импровизации.

Поэтому лично я предпочла бы разыграть сценку с другим человеком, где мы спорим об игре Scrabble, запершись в гостевой ванной актрисы Риз Уизерспун. Именно в подобной атмосфере я преуспеваю.

Однажды вечером, возвращаясь домой, я случайно столкнулась в метро с женщиной с синими волосами.

Это Лора с моих занятий по импровизации. Мы узнаем друг друга, но смотрим с легким страхом.

Мы больше не в нашем безопасном месте.

— Привет, — тихо говорит она.

— Привет, — отвечаю я, стараясь быть такой же тихой. Как и парням в «Бойцовском клубе»[57] с фингалами и сломанными челюстями, видеть другого импровизатора вне общего пространства неловко. На самом деле мы не знаем друг друга, но у нас одна грязная тайна.

Тишина. Она оглядывает вагон.

— Это мой парень, — наконец говорит она, указывая на высокого блондина рядом с ней.

Не спрашивай. Не спрашивай. Не спрашивай.

— Откуда вы знаете друг друга? — спрашивает он.

Бородатый мужчина, зажатый между нами, заинтересованно поднимает голову.

— Мы… мы познакомились на занятиях по импровизации, — говорит Лора.

Я прикусываю губу. Я вижу, как другие пассажиры молча переваривают эту информацию.

— О, так пошутите над чем-нибудь, — говорит он.

— Это не так работает, — отвечает Лора.

Моя теория заключается в том, что импровизации так избегают, потому что редко можно увидеть необузданную радость в нашей взрослой жизни. Мы держим свои эмоции в узде, и существует негласное правило: явные проявления сильных чувств доставляют всем дискомфорт. Для нас безопаснее оставаться сдержанными и несчастными.

После нескольких лет, проведенных в Лондоне, я стала циничной и измученной, но эти курсы пробудили во мне то, что было подавлено взрослой жизнью: я люблю играть, даже когда у меня это плохо получается.

На последних занятиях я смеялась так сильно, что у меня текли слезы. Либо от наблюдения за остальными, либо от талантливых людей в моей сценке. Бывали случаи, когда я вся тряслась от смеха, а слезы текли по моему лицу. Катарсис был подобен кайфу. Как кнопка перезагрузки после того, как вы были напряжены и закупорены. Несколько недель назад я даже не знала этих людей, а теперь лежала на полу и смеялась до слез рядом с ними — и мне это так нравилось.

Мне хотелось подходить к грустным незнакомцам в метро и шептать им на ухо: «Попробуй импровизацию!»

Я интроверт, и восторг, который я испытываю от импровизации, приводит меня в замешательство. Я и забыла, что «играть» — это замечательно. Я также забыла, что могу быть хороша в этом. В некоторых других моих попытках быть экстравертом я испытывала моменты радости, но сейчас была абсолютно уверена: я хочу, чтобы это стало частью моей жизни.

До сих пор, находясь в центре внимания, привлекая к себе внимание любым способом, я всегда испытывала адреналин и парализующий страх — на выступлении для The Moth мое тело было очень напряженным и неподвижным. Этот адреналин вел себя совсем по-другому, когда я разыгрывала импровизированные сценки в безопасной, дружелюбной атмосфере с людьми, которые мне нравились. Страх превратился в восторг: я стала динамичнее, раскрепощеннее, свободнее. Счастливее.

А это значит, что я должна считаться с самой отвратительной мыслью, которая у меня когда-либо была.

Возможно, я тайный театрал.

Может, я и в самом деле веселый ублюдок.

Эверест, или Стендап-комедия

«Мне всю жизнь говорили, что я смешной», — именно это рассказывают успешные комики в интервью разным журналам. «Друзья постоянно твердили мне: „Ты должен быть комиком!“».

Моего брата Адама всегда считали самым смешным в моей семье, и у нас существовала забавная рождественская традиция. Когда мы подростками навещали мою китайскую тетю в Калифорнии, она рассматривала меня и моих двух братьев и объявляла: «Адам еще и самый красивый!» — а потом теребила нас за щечки и уходила, оставив после себя опустошение.

Так что да, никто никогда не говорил мне: «Эй, ты, прячущаяся в углу, ты должна выйти на сцену и взять этот микрофон. Да-да, ты, с челкой! Та, кто ест макароны! Перестань плакать! Поднимайся и покажи нам, на что способна, потому что по тебе видно, что ты станешь звездой!»

Когда я говорю другим людям, что собираюсь попробовать себя в стендапе, они всегда прикасаются к моей руке, хмурят брови и говорят: «Ты такая смелая». А затем: «Это мой худший кошмар» — просто на случай, если я подумываю заставить их пойти на это тоже.

Это и мой худший кошмар. Поскольку это был самый большой вызов, который я только могла себе бросить, он также казался и самым важным. Он объединяет почти все мои страхи интроверта в одно ужасное событие. И это похоже на последний шанс увидеть, всегда ли я буду тем человеком, который боится и ждет в тени.

Многие комики идентифицируют себя как интровертов^{28}, в чем можно найти смысл: они невероятно наблюдательны и выбрали карьеру, в которой часто одиноки (даже когда выступают на переполненных аренах, они все равно одни на сцене).

Для этой задачи мне пришлось бы бороться с сильной застенчивостью, которая продиктована страхом быть осужденной другими. Согласно последним исследованиям, 40–60 % населения считает себя застенчивыми, а публичные выступления — это страх номер один в Америке^{29}. Удивительно, что человечество вообще смогло размножаться; мы должны благодарить алкоголь и холодные зимы за продолжение рода.

Я утешаюсь тем, что нахожу другого застенчивого комика. Комик Род Гилберт решил рассказать о своей тяжелой форме застенчивости в документальном фильме BBC. Он считает, что комедия может быть лекарством от застенчивости, и называет это «комедийной поведенческой терапией»[58]. Он нанял трех застенчивых людей, чтобы проверить свою теорию, и это привело к чудесным результатам: несмотря на то, что они выступали на стендапе, они не чувствовали дискомфорта из-за софитов и оскорблений.

В этом году я многому научилась: я знаю, как принимать роды у воображаемого куста, завязывать разговоры на улице и встречаться с несколькими женщинами зараз, но заставить людей взорваться смехом кажется невозможным волшебством.

В отличие от выступления для The Moth в Union Chapel, это не просто публичное выступление. Комики взаимодействуют со своими зрителями, иногда даже приглашая их поучаствовать в рассказе. Хотя в этом году я стала общаться с незнакомыми людьми и участвовала в нескольких мероприятиях по нетворкингу, это кажется гигантским скачком в мрачную глубину моего бассейна социальной тревожности. От комиков также ожидается, что они будут быстро соображать: я должна стать расслабленнее, больше двигаться и использовать спонтанность, навыки которой я получила на импровизации. Но это надо делать на сцене. Мне придется применить на практике все полученные уроки экстраверсии одновременно.

Быть в центре внимания. Взаимодействовать с большим количеством людей. Заставлять их смеяться. Быстро соображать. Не превратиться в пыль.

Мой брат Адам считается самым смешным членом семьи. Как говорит наша китайская тетя: «Адам еще и самый красивый!»

За год противостояния страхам стендап-комедия стала моим Эверестом.

Страницы: «« « 4567891011 » »»