Самая темная луна Тодд Анна

Может, позвать Элоди потусить сегодня вечером по-настоящему? Я бы заказала столик в единственном городском ресторане, где бронируют места. Элоди любит тамошние стейки. Нам не помешало бы в кои-то веки выбраться из дома. Заодно покажу Элоди, что хочу проводить с ней время, а не быть просто соседкой и торчать рядом на диване, пока мы обе глазеем в телефоны и стараемся не уснуть. Элоди теперь часто пропадает у друзей. Неужели они нравятся ей больше, чем я? Видимо, да, раз она почти всегда с ними.

Впрочем, разве это плохо? Чего я переживаю? С этими дамочками у Элоди куда больше общего. Я с ними не встречалась, но знала, какими бывают компании молодых армейских жен. Одним – душечки, другим – язвы. Помню, как отвергали маму и как она бунтовала против навязываемого ей образа типичной офицерской жены. Папа ожидал от мамы правильного поведения, соответствующего гордому званию носительницы фамилии и хозяйки дома.

Элоди совсем не похожа на маму, да и времена, возможно, теперь другие. Однако я-то росла под мамины возмущенные выступления и верила им безоговорочно. Добрую Элоди было легко обидеть. Она лучилась светом, а милый акцент смягчал все ее слова и поступки, делая в какой-то степени белой вороной. Печально, но факт – люди бывают чертовски грубыми. Прежние подруги Элоди пародировали ее акцент якобы шутя. Одна вообще обвинила Элоди в приставаниях к своему мужу – та по невинной привычке расцеловала парня в обе щеки. Мегеры накинулись на бедняжку, даже опубликовали пост на «Фейсбуке»; перемыли ей косточки, хотя и не раскрыли имени. Нынешняя компания Элоди ничем не лучше. Рано или поздно эти армейские женушки тоже себя проявят.

Я давно усвоила: считать людей непредсказуемыми – глупо. Они сами о себе рассказывают, надо только слушать. Этому писательница и активистка Майя Энджелоу учила Опру, которая учила меня. Даже Эстелла, папина степфордская жена, страдала от дурацких слухов, а ведь отец был в Форт-Беннинге важной шишкой. Занимал один из самых больших особняков в гарнизоне и покупал Эстелле в военторге очень красивые сумочки, безналоговые. Она из кожи вон лезла, участвовала во всех распродажах домашней выпечки и групповых поездках в Саванну. Как бы Эстелла ни старалась, о ней и папе продолжали сплетничать. Гарнизонные дамочки рассказывали, как «чокнутая», «вульгарная» папина бывшая сбежала от него без оглядки. Некоторым моя мама нравилась, и они шептали о том, что Эстелла путалась с отцом еще до ухода мамы. Одноклассники повторяли эти разговоры нам с братом. Остин иногда даже дрался с мальчишками из-за мамы и ее загадочного исчезновения. Ладно, хватит думать о собственных ранах, сейчас речь об Элоди. Нужно защитить ее от обидчиц.

Элоди получала удары с двух сторон; ее муж Филип звонил из Афганистана все чаще, и они ссорились все сильнее. Она теперь почти не спала, а ведь еще недавно только это и делала. Последнее время Элоди ужасно уставала: ходила к подругам и на собрания группы поддержки для семей военнослужащих, по возвращении включала «Нетфликс» и засыпала посреди серии, однако в три часа ночи уже говорила по телефону. Продолжала спать на диване – мол, на нем не так одиноко, как в кровати, – но крепко обнимала подушку-валик для беременных. Я тоже начала подумывать о покупке подушки-обнимашки. Может, и мне будет не так одиноко?

Я выработала новую философию: каждый час сна уменьшает время пребывания в дурдоме под названием «моя жизнь». Меньше шансов рассориться с братом, встретить Каэла, угодить в очередную неприятность. Когда я заканчивала работать, или выдергивать заполонившие двор сорняки, или убирать в доме, или даже глазеть на трещину в кухонном потолке, наступала пора просыпаться и повторять все вновь. Только эти отупляющие занятия имели на меня противоположный эффект – разум совершенно не отуплялся. Мысли постоянно бурлили, я искала объяснение своим бедам.

Неужели прошло лишь две недели? Ссоры с Брайаном, предыдущим парнем, никогда меня особенно не волновали. Из нас двоих именно я меньше переживала, совсем не плакала и не шла на уступки в случае своей правоты. Он же извинялся. По крайней мере вначале.

Роман с ним меня измотал, и, когда Брайан окончательно исчез из моей жизни, я поняла, что дорожила им по одной-единственной причине: это были самые близкие мои отношения с мужчиной. Точнее, с мальчиком, который притворялся мужчиной. Вообще-то к данному типу принадлежали почти все мои кавалеры. Классика. Трудные отношения дочери с отцом и прочее.

Каэл же… Он был исключением из любых правил. Опровергал каждый мой стереотип про мужчин и отношения. А потом опровержениям пришел конец.

Зато я укрепилась в мысли, что доверие к малознакомым людям не доведет до добра. Собственно, доверие ко всем людям, поскольку я не могла доверять ни брату, ни папе, ни даже себе.

Остин разрушил свою жизнь. Каэл ему в этом помог… Даже думать о них не хочу! Мысли беспорядочно скакали, сердце бешено стучало в попытке за ними угнаться.

На ноги плеснуло, я посмотрела вниз. Через край кухонной раковины текла вода. Единственные рабочие туфли промокли. Когда я включила воду? Да что со мной происходит, черт возьми?!

Я поспешно дернула кран, бросила на пол полотенце, втаптывая его в лужу. Вылила на оставшуюся посуду море лавандового средства для мытья, чтобы отбить запах. Почерневшая сковорода до сих пор воняла горелым сыром. Этот аромат вкупе с дождевой уличной влагой – не лучший букет для старого дома.

Я пробежала пальцами по гладкой керамической тарелке. Нащупала в мыльной пене выгравированную дату – в тот день Эстелла с папой поклялись любить друг друга, пока смерть их не разлучит.

Удивительно, как этот хрупкий свадебный подарок уцелел в моем бардаке.

Глава 5

Кухонная дверь распахнулась, по дому поплыла французская речь. Родной язык Элоди. Она явно была расстроена, но что именно говорила, не понять. Я выучила от нее лишь несколько французских слов, на том мои познания закончились.

Элоди кивнула, беззвучно пошевелила губами: «Прости» – и направилась к шкафчикам. Руки ее занимали пакеты с покупками и кофейный поднос, который она удерживала из последних сил. Элоди, как и я, уже надела рабочую форму, но поверх еще накинула короткий дождевик. Светлые волосы под капюшоном, собранные в маленький пучок, остались сухими. Я вытерла мыло с рук и поспешила на помощь.

Сумки оказались неожиданно тяжелыми. В одной я увидела пачки цветного картона, ножницы, клей. Беременным нельзя столько носить. Женский голос в трубке зазвучал гораздо громче и отрывистей, Элоди отодвинула телефон от уха.

– Родители, – пояснила она, опуская пакеты на стол.

О ее родителях я знала мало. Лишь то, что они не испытывали восторга по поводу решения дочери покинуть Францию ради брака с американским солдатом. В военных поселениях вроде нашего нечасто увидишь французов. Я встречала много жен из Южной Америки и Мексики, одну из Германии, но из Франции – никогда.

Жизнь Элоди в Джорджии сильно отличалась от жизни на родине. Европа ни капельки не похожа на юг Соединенных Штатов. Надеюсь, по возвращении Филипа из Афганистана Элоди станет легче. Хотя… Мне вспомнилось, как зло он разговаривал с ней недавно по «Скайпу», – я тогда вошла в комнату и невольно услышала несколько фраз. Да и сегодня утром Элоди выглядела убитой из-за ночной ссоры с мужем. До чего грустно… Надеюсь, у них это временно, просто типичные размолвки молодой пары, в которой муж на войне, а жена беременна.

Ох, боюсь, мой оптимизм притянут за уши.

Элоди, продолжая говорить по телефону, направилась к выходу, но я ее остановила.

– Я принесу остальное. Ты разбирай покупки.

Она улыбнулась, однако тут ее собеседница что-то сказала, и Элоди замерла. Переключила телефон на громкую связь, опустила его на столешницу. Заговорила, перекрикивая возмущенный голос матери. Я направилась за пакетами к машине. Бедная Элоди, и тут ей нет покоя. Надеюсь, не все так страшно, как кажется. И надеюсь, я успею быстро сбегать к машине и обратно, не вымокнув до нитки. В дождь я регулярно оказывалась без зонта и плаща, а резиновых сапог вообще никогда не имела. Была не готова к обычной жизни, зато чересчур готова к маловероятным событиям. К примеру, хранила набор выживания на случай землетрясения – да-да, в южной Джорджии. При этом не могла похвастать ни одним дождевиком, хотя дождей у нас шло предостаточно.

Элоди, прикусив язык, буравила взглядом телефон. Я посмотрела на нее еще раз и распахнула сетчатую дверь. Выскочила наружу, взвизгнула от дождевых струй и припустила вперед, стараясь не поскользнуться на грязи. В открытом багажнике, кроме пакетов с покупками, обнаружилась сложенная детская коляска. Светло-зеленая, на вид почти новая, но без коробки. Временами я забывала, что в моем домике скоро появится еще один человек.

Я приложила ладонь к коляске, чуть постояла так, затем подхватила покупки и побежала назад. Во влажном воздухе густо пахло землей – очередной мой недобитый проект старательно добивал двор. Впрочем, скромный ремонт, который я слишком затянула, потихоньку продвигался. Я почти закончила укладывать плитку в ванной. За одну несчастную неделю.

Невроз или ответственность? Пожалуй, немного того и другого.

Мимо знака «Стоп» проехал внедорожник, и сердце ухнуло вниз. Это был не Каэл, не его машина, но она напомнила о нем, о его громком «Форде», о том, как дребезжал мой домик, когда Каэл под окнами поддавал газу. Внедорожник свернул в переулок, от огромных колес во все стороны полетела дождевая вода. Вот сволочь.

Я промокла насквозь. Еще бы, стою тут, словно потерявшийся щенок! Я поспешила внутрь, хлопнула задней дверью. Элоди уже не разговаривала, сидела за кухонным столом.

– Прости за это безобразие. – Она тяжело вздохнула, глаза налились слезами. Голос ее дрожал, акцент слышался сильнее обычного. – Они хотят, чтобы я вернулась домой.

– Что? Кто?!

Я упала на стул напротив и вытерла с лица дождевые капли. Элоди выглядела потрясенной, покрасневший кончик носа выделялся на фоне очень бледной чистой кожи и розовых щек.

– Что случилось, Эль?

– Кто-то… кто-то написал родителям глупое вранье, и они поверили ему, не мне…

– То есть? Кто им написал? – в полной растерянности переспросила я.

– На «Фейсбуке» маме прислали сообщение про измену Филипа, еще что-то в том же духе.

– Кто прислал? Ты знаешь?

Элоди покачала головой и, не глядя на меня, ответила:

– С какой-то фальшивой странички. Это глупо. И неправда. Не понимаю, зачем? И как вообще нашли моих родителей?

Мне не хватало слов. В голове теснились одни вопросы.

– На кой черт такое делать? – обратилась я к кухне.

– Просто кошмар. – Плечи Элоди затряслись. – Да еще на обратном пути позвонил врач, сказал, что у меня по анализам низкий уровень сахара в крови. Все от стресса.

Ее телефон вновь завибрировал, на экране высветилось «Папа». Она отодвинула мобильный подальше.

– Я больше не выдержу. Не смогу.

Элоди прижала пальцы к вискам. Ее грудь вздымалась и опадала, телефон на столе дрожал.

– Они считают, я не справлюсь. Ни с чем. Не сумею быть женой, матерью. Столько проблем, а ведь малыш еще даже не родился. – Элоди заплакала. – Где ему жить? У меня нет дома, нет колыбели. Ничего нет. Я сама не понимаю, что делаю.

– Ох, Эль… – сочувственно выдохнула я и придвинула стул чуть ближе. – Ты станешь прекрасной мамой. Даже не сомневайся. Это не просто слова. Я знаю тебя, твое доброе сердце, все будет хорошо.

Я старалась говорить как можно убедительней. Малыш на подходе, Элоди нужен заряд уверенности. К тому же я готова была подписаться под каждым словом. Я повидала разных матерей: и хороших, и плохих, и очень плохих.

– Карина, я серьезно. Я тут одна. Если ребенок родится, а Филип еще не приедет, или будет ранен…

Она заметно дрожала. Я потянулась через стол, взяла ее за руку. Ладонь была ледяной.

– Ты замерзла.

– Да ничего, – пожала плечами Элоди и заговорила с чувством: – Сейчас мне плевать на холод. Родители уверены, что я не справлюсь. Папа так и заявил сейчас по телефону, мама поддержала. Им страшно до ужаса. Так сказали. До ужаса!

Я обдумывала услышанное.

– «До ужаса» – это перебор, – заметила я, злясь на ее родителей.

Нашли время для беседы о супружеских трудностях! Не поздновато ли?

– Зря они так говорят, – добавила я. – Ошибаются.

Элоди на меня даже не глянула.

– Они теперь и мужа моего ненавидят. Думают, он мне врет и изменяет, пока я тут совсем одна.

Она подчеркнула последнее слово, и я ощутила стыд за то, что не сумела избавить ее от чувства одиночества. Очень жаль Элоди. Бедняжка, родители на нее накинулись… Я вспомнила слова Каэла: «Чувство собственной правоты обязывает. Нужно понимать, кому и как ее доказывать. Искать к каждому человеку свой подход». Очередная мудрость от Микаэла Мартина, поэта собственной персоной.

– Ты не одна, – сообщила я Элоди, прогнав Каэла на задворки сознания.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем она заговорила. Посмотрела на меня, очень печально и искренне. Элоди была сломлена, я ощущала ее отчаяние, видела в каждом движении.

– У меня есть ты. Я ценю это и люблю тебя, но скучаю по своей большой семье и старым знакомым, по жизни дома. В последнее время стало чуть легче, все-таки друзья появились…

Элоди виновато умолкла, словно спохватившись, и ушла от темы друзей.

– У малыша не будет здесь семьи. Да и как мне работать? При нынешней зарплате я не смогу взять няню…

– Эль. Мы живем вместе, я присмотрю за малышом, пока ты работаешь. Организуем смены в разное время.

Элоди тут же напомнила о том, что наше соседство не навсегда:

– Карина, когда Филип вернется, я буду жить дальше от работы.

– Ничего, сможешь завозить ребенка ко мне по дороге.

– Тебе не решить моих проблем, Кари. Я знаю, что ты хочешь помочь, но это не в твоих силах. Наверное, зря я вышла замуж? Мчалась сюда в такой спешке… Не знала, какие они, Штаты… Не предполагала, что буду надолго оставаться одна. Мама права – я прыгнула в самолет, почти не зная Филипа, а вскоре еще и забеременела. Чем мы думали? – Голос Элоди надломился, она вскинула руки вверх, словно вопрошая небеса.

Заплакала еще горше. Напряжению требовался выход. Рыдая, Элоди обмякла на стуле.

Слезы текли по щекам, лицо все больше краснело. Она прижимала руки к животу и всхлипывала. Я не знала, что сказать, как утешить. Возможно, Элоди права, я не могу помочь. Это не в моих силах.

– У меня нет денег даже на возвращение домой. Боже, что делать? Родители злятся, а я из-за них теперь во всем сомневаюсь. – Она вновь зарыдала. Потом испуганно добавила: – Мне страшно до ужаса. – Поперхнулась слезами, начала кашлять.

Я поспешно налила ей воды, Элоди залпом выпила весь стакан. Похлопала себя по груди.

– Тут болит, голова сейчас лопнет. Я…

Поток слез иссяк, но Элоди продолжала вздрагивать, словно в истерике. Плечи трясло от сухих рыданий. Прошло несколько секунд, паника взяла верх, и Элоди на глазах превратилась во встревоженную мамочку. Руки вновь обняли живот, я протянула ей новую порцию воды. Элоди помотала головой, глубоко дыша и истерически всхлипывая без слез. Громкие рыдания заглушили звук открывшейся задней двери. Через порог как ни в чем не бывало шагнул Остин. В голове у меня поплыло.

Глава 6

Судя по виду, брат не спал неделю. К тому же напоминал дикобраза: спереди и по бокам торчали светлые волосы, ко лбу липли мокрые пряди, с них стекала вода.

Явился, надо же, – в синей футболке и черных джинсах с прорехами на коленях, ошалевший и растерянный.

Злость на него взыграла с новой силой. Остин проскрипел черными кедами по половицам. Я пошла на него:

– Какого черта тебе тут надо?

– Кари, да ладно тебе…

Его усталый взгляд перескочил с меня на Элоди, и Остин тут же рванул к ней.

– Е-мое! Что с тобой?! – крикнул он, затем повернулся ко мне: – Что с ней?

Мое сердце бешено стучало, грудь вздымалась от ярости.

– Исчезни из моего дома, Остин! Не до тебя сейчас. Наши разборки подождут.

Ну и наглец! У него материнские нервы.

И отцовские тоже. Просто с ума сойти.

Он вдруг стал похож на мальчишку. Остин никогда не умел контролировать свои чувства, мы были близнецами во многих отношениях – но не в этом. Его взгляд, обращенный на Элоди, напомнил мне о маленьком зеленоглазом мальчике, который плакал из-за того, что папе продлили срок боевой командировки. Остин рыдал каждый раз, когда отцу предстояло участвовать в войне. Я же не рыдала, наоборот – испытывала облегчение. Оно росло вместе со мной. Хотя я никому не рассказывала.

– Что с тобой? – вновь спросил Остин у Элоди.

Она дрожала, согнувшись и обхватив живот руками.

– Я… живот… странное ощущение… ребенок… – Элоди покачала головой. – Наверное, ерунда, я к себе чересчур прислушиваюсь.

– Ты беременна, и тебе нехорошо. Давай позвоним врачу или еще кому-нибудь?

Ну и кому я позвоню за советом? Не маме же. И не Эстелле.

– Нужно ехать к Мартину, – заявил Остин.

– Что?.. – ахнула я, но умолкла.

Черт – ну да, у нас же в гарнизоне госпиталь имени Мартина.

– В больницу, – пояснил брат.

– Да понятно! – огрызнулась я. Не хватало еще, чтобы он заподозрил меня в мыслях о Каэле.

– По шкале от одного до десяти, какой силы у вас… – передразнил Остин гипотетического доктора.

– Так ты себе врачей представляешь? – спросила Элоди, тяжело дыша.

– Угу. Прости, я не доктор Стюарт, или как там зовут Патрика Демпси в медицинском сериале?

Брат сумел вызвать у нее улыбку, однако бледность Элоди усиливалась на глазах.

Я паниковала, но изображала уверенность и тоже смеялась. Причем смех был искренним. Я чувствовала пустоту и цельность, тревогу и спокойствие… Забавная штука эмоции, мы столько всего можем ощущать одновременно. Способность быть разной в одну и ту же секунду, бремя навалившихся проблем – что это? Суровое наказание от бездушного древнего бога? Боль, трудности, психологическая травма, несчастная любовь, все обрушилось на одного человека… А тут еще Элоди собралась преждевременно рожать у меня на кухне.

Мысли бешено скакали, а Элоди смеялась над «Анатомией Грей». Надо же.

– Не расстраивайся, я все равно больше люблю Дага Росса из «Скорой помощи», – утешила подруга Остина.

Говорила она неровно, в паузах между тяжелыми выдохами. Придерживала живот и выгибала спину.

– Не знаю, кто он такой, но…

Элоди вытаращила глаза:

– Как не знаешь? Это же американский сериал. Джордж Клуни! А ты не знаешь? – Она вновь выгнулась дугой.

– Ребята? – позвала я наконец вслух после того, как трижды сделала это мысленно.

Оба посмотрели на меня. Элоди напоминала привидение. Она согласилась со мной прежде, чем я успела открыть рот.

– Хорошо. Хорошо. Надо ехать.

– Элоди, сможешь встать? Наверное, лучше сразу в «Скорую», а не к врачу? Я гляну в «Гугле», на всякий случай.

Я понимала, у нее что-то вроде приступа панической атаки. Это может быстро пройти, а может ухудшиться, тут не угадаешь. Лучше не рисковать, тем более после недавнего сообщения доктора о низком уровне сахара в крови. Я погуглила и убедилась, что в таком состоянии беременную надо везти в «Скорую».

– Да, поехали. Эль, вперед.

Мобильный на столе вновь засветился, вспыхнуло фото отца Элоди. Я покосилась на нее – не видит? – и перевернула телефон экраном вниз.

– Хотя бы убедимся в том, что малыш в порядке. Это недолго. Я тебя отвезу.

– Сейчас в отделении «Скорой» народу немного, – заверил ее Остин. – Я с вами.

– Ладно. Ладно. Надеюсь, мы и правда быстро. – Элоди кивнула.

В отделении «Скорой» народу всегда много, но я решила не возражать. Главное – успокоить Элоди, остальное не важно. Она кивнула, и Остин, нагнувшись, подхватил ее под коленки и поднял, точно пакет с покупками.

– Я могу идти, – возмутилась Элоди.

Остин лишь надвинул капюшон дождевика ей на голову. Элоди вздохнула, но вырываться не стала. Пока Остин нес ее через двор, я искала ключи, которые обнаружились в кармане формы. Руки дрожали, хотя все вроде было нормально. Ну, не совсем нормально, но ведь не как в кино, где люди кричат, бегают, плачут и кругом дурдом.

Я вдруг вспомнила про работу. Смена началась! Не жизнь, а черт-те что.

Я обогнала Остина, открыла заднюю дверь машины, и он бережно опустил Элоди на сиденье. Мне очень хотелось сказать брату, чтобы он сел сзади, – а лучше вообще ушел. В его присутствии ей явно полегчало; наверное, она думала, причем справедливо, что от меня сейчас толку мало. От Остина, между прочим, не больше. Хотя рядом с ним Элоди немного успокоилась, спрятала лицо в ладони и прислонила голову к его плечу.

Когда он распахнул пассажирскую дверцу, я с трудом смолчала, лишь демонстративно вздохнула и села за руль. Включила музыку, глянула, удобно ли Элоди. Она плакала. Остин смотрел в окно. Дергал ногой, как всегда в минуты волнения. Кажется, шевелил губами, но я ничего не слышала за голосом Райана Сикреста, ведущего на радио.

Едва выехали на шоссе, загорелась лампочка «Неполадка двигателя». Беда не приходит одна.

– Эль, военное удостоверение при тебе? – спросила я, перекрикивая скрипучие «дворники».

Без документа нас вполне могут не пустить за ворота. Если охранники окажутся не в духе, их не смягчит даже заплаканное лицо беременной, которой явно больно.

– Я прихватил удостоверение, оно лежало возле телика, – объявил Остин. – Кари, послушай… – начал он, когда я пошла на обгон грузовика с прицепом.

– Нет! – рявкнула я.

Брат сложил руки на коленях, и я добавила:

– Потом.

Я многозначительно покосилась в зеркало на Элоди. Она изучала свой живот, по лицу текли слезы. Поймав мой взгляд, Элоди сказала:

– До переезда сюда у меня таких приступов не случалось.

– Раньше ты жила по-другому. К тому же у тебя не было мужа на войне и ребенка размером с ананас в животе.

В ее глазах вспыхнул слабый огонек, уголки губ на мгновение приподнялись.

– Да. Это верно. Простите, что я вас переполошила.

Она уже не плакала, но плечи еще вздрагивали.

– Минут через десять приедем, – сообщила я.

Остин потянулся к моей руке – в детстве он делал так, когда родители спорили в машине. Обычно это происходило при возвращении с какого-нибудь «увлекательного» семейного уик-энда, навязанного мамой. Она не выдерживала долго в доме, а папа не выносил ее, и мама придумывала очередную эскападу. Видимо, они не могли провести бок о бок целых два с половиной дня, поэтому на обратном пути, в воскресенье, кричали друг на друга. Все начиналось с папиной «шутки» и заканчивалось тем, что мама хлопала дверью и ночевала на качелях на крыльце. Клянусь, там мама чувствовала себя лучше, чем внутри папиного офицерского дома; она не ощущала его своим.

Иногда из-за родителей мы с братом сближались, а иногда из-за них отталкивали друг друга. Сейчас я отдернула руку – в истории с вербовкой Остин выступал в отрицательной роли. В роли нашего отца. Тот наверняка поспособствовал зачислению Остина на службу, но в этот раз предали меня не родители, а брат, и я не хотела его прикосновений. Даже его присутствия в машине не хотела.

Брат прислонился к боковому окну и уставился перед собой. Знакомый взгляд. Тоска, жажда прощения и принятия. Я не в силах дать этого Остину. Он ведь не шину на моем велике проколол и не кукле голову отломал, как в детстве. Поступок брата совсем другого масштаба. Небо и земля. Пусть теперь тоскует, я не желаю сдаваться и прощать лишь потому, что не могу видеть Остина несчастным.

Он сделал выбор, хотя в детстве мы дали друг другу обещание. Остина отправят в лагерь для новобранцев. Затем в Ирак или Афганистан – или где мы там сейчас воюем? И что тогда? Армия погубит его, как губит все и всех. Только я пока не готова говорить с ним об этом. Не важно, сколько раз я проверяла телефон и перечитывала нашу последнюю переписку, на самом деле я не готова к этой битве.

Мы ехали в тишине, все трое страдали, каждый по-своему.

Глава 7

Медсестра вызвала Элоди лишь через час.

Я двинулась за ней следом – мимо сопливых краснолицых детей; мимо солдат в военной форме, не отрывающих взгляда от мобильных телефонов; мимо кучи других людей с телефонами, в том числе множества измученных родителей и гиперактивных детей. Приемная была огромной и навевала уныние, мы просидели молча весь час ожидания.

Остин от нас не отходил, показывал Элоди фотографии «злобных младенцев» на «Фейсбуке». Смешил ее, да, но это не делало его святым. Когда мы с Элоди поднялись, брат меня окликнул. Я одарила его неоднозначным взглядом. Он мог означать «пошел ты», а мог – «я занята, подожди, пожалуйста». Пусть Остин сам выбирает, мне плевать.

Где-то за дверью кашлял невидимый ребенок: хриплый лающий звук, будто из фильма ужасов. Мы прошли три зашторенные псевдопалаты: временные, лишенные какого-либо достоинства отсеки. Ненавижу больницы, да и любые другие места, где чувствую себя несвободной! Кашляющий ребенок заплакал, и мое сердце испуганно сжалось.

Медсестра в «палате» Элоди взвесила ее, измерила давление, затем попросила меня выйти. Я глянула на подругу, та кивнула.

Нужно позвонить Мали, в ужасе сообразила я. Мобильный показал три непринятых звонка. Она меня убьет. Еще и голосовое сообщение… Не буду его слушать – все равно Мали сейчас устроит взбучку по телефону. В порошок сотрет. Я опаздываю уже на сорок минут.

Я прислонилась к единственной настоящей стене, которую сумела найти, и набрала номер Мали, но ответа не получила. Вздохнула, однако почувствовала облегчение оттого, что можно просто поговорить с голосовой почтой. Едва зазвучало приветствие автоответчика, в трубке дважды пискнуло – по другой линии звонила Мали.

Я набрала в грудь побольше воздуха и рассказала о случившемся. Объяснила – я приеду примерно через час, а вот Элоди сегодня явно не работник. Мали сообщила, что наше отсутствие стоило ей двух новых клиентов, но под конец разговора велела передать Элоди пожелания выздоровления. Я улыбнулась. Мали – добрая душа.

Я подумала о брате. Пожалуй, не буду даже сообщение ему писать, просто улизну из больницы через черный ход, минуя приемную. Нет у меня сил общаться с Остином, обсуждать, почему он сделал то, что сделал, и почему не рассказал мне. Да и не знаю я, что ему говорить. Мне нужны ответы, только готова ли я к ним? Можно, конечно, и дальше прятать голову в песок, но это ничего не изменит. К тому же в глубине души мне хочется знать все, даже в нынешних обстоятельствах. Если я выясню правду о вербовке Остина и пойму наверняка, что Каэл вел подлую игру, мстил за некие папины прегрешения, – тогда мне полегчает. Надеюсь.

Хочу ли я знать подробности? Не очень. Станет ли от них легче? Вряд ли. Сумею ли я избегать и Каэла, и брата вечно? Увы, нет. Однако сегодня – сумею.

Словно по команде, в коридор влетел Остин. К счастью, в этот момент из-за занавески Элоди выглянула невзрачная медсестра и попросила меня войти.

– Она зовет вас обоих, – махнула медсестра Остину.

Ладно. По крайней мере не придется выяснять с ним отношения.

Элоди, очень юная, с поднятой до груди рубашкой и оголенным животом, сидела в кровати. К животу крепились тонкие провода при помощи клейких полосочек телесного цвета – медики проверяли состояние малыша. Элоди уже не плакала и казалась спокойной. Усталой, но спокойной.

Присев на край кровати, я взяла подругу за руку. Просвечивающие темно-синие вены придавали бледной коже серовато-голубой оттенок. Я ощутила дурноту – под флюоресцентными лампами Элоди выглядела совсем больной. Сердце сжалось. Я привыкла видеть ее румяной и с блеском в глазах.

Она тронула живот.

– Малыш в порядке. Мне просто нужно меньше нервничать. Малыш в полном порядке. – Элоди ткнула в капельницу, подвешенную у кровати: – Я обезвожена, поэтому в меня вольют вот это.

Я с облегчением выдохнула, выпуская часть напряжения.

– Вы сын Фишера? – спросил вдруг врач, которого я не сразу заметила.

Он смотрел на Остина, стоявшего в углу со скрещенными на груди руками. Брат ответил «нет» столь небрежно и искренне, что я ему почти поверила. До чего прекрасный лгун.

Элоди опустила взгляд. Я посмотрела на врача – нет, незнакомый. Остин тыкал в экран мобильного, словно никакого обмена репликами и не было.

На лице врача проступило сомнение, но он лишь кивнул.

– А что? – спросила я.

Остин дернул головой, недовольный моим вмешательством.

Заглянула медсестра, сообщила врачу:

– Вы нужны. Перелом руки.

Задержала взгляд на мне и Остине, затем вышла.

Я сверкнула глазами на брата:

– Ты его знаешь? В чем дело?

– По-моему, он друг отца.

– Почему ты соврал?

Остин пожал плечами.

– Говорю же, он, по-моему, друг отца.

Тоже мне, объяснение!

– Врать ты явно привык. Интересно, откуда в тебе это? – только и смогла сказать я.

Остин шагнул ко мне, вскинул руки.

– Тебе я не врал! – прошептал с отчаянием.

– Ты завербовался в чертову армию и ничего мне не сказал!

Я старалась говорить потише, но хотела рвать и метать. Гнев вскипал, будто живой, перекатывался под кожей.

Брат вздохнул.

– Карина, я же понимал – если скажу, ты распсихуешься, вот как сейчас. Интересно, откуда в тебе это?

Подколка больно меня стегнула. Мол, я похожа на отца. Мы с Остином часто сравнивали себя друг с другом или с родителями – чтобы ранить посильнее.

Элоди терпеливо переводила взгляд с меня на Остина. Я ласково сжала ее руку. Элоди только очередного скандала не хватает.

– Чтоб тебя, Остин! Нашел время! – выплюнула я и вновь повернулась к подруге. – Слава богу, малыш в порядке. Я за вас волновалась. За обоих.

Она кивнула, тоже легонько пожав мне руку.

– И я волновалась. Прости, я столько проблем создала. У меня взяли анализы, а сейчас следят за сердцебиением малыша.

Элоди посмотрела вверх на приборы, попискивающие на стене в изголовье кровати.

– Не за что просить прощения. Ты ничего плохого не сделала, – заверила я.

Почему женщины вечно извиняются за то, что им не подвластно? И я, и Элоди, и мама…

– Все так навалилось. Родители. Филип… Он…

Элоди перевела взгляд с моего лица на висящий в углу маленький телевизор. Тонкая штора почти не отделяла нас от других пациентов, и до соседей наверняка долетало каждое слово. Я слышала возню медсестер и тот жуткий детский кашель. Нервничала, но сбежать не могла, Элоди во мне нуждалась.

Я вновь посмотрела на нее. Такая хрупкая…

– Что случилось с Филипом? – Я взглянула в ее ввалившиеся глаза и подумала о стоящем рядом брате, о других пациентах, о невозможности уединиться. – Если не хочешь, не рассказывай.