Сестра милосердия Воронова Мария

Глава 15

Видно, она все же сильно ушибла голову. Вместо сна приходило болезненное забытье, она проваливалась в него, как в яму, и быстро, как от толчка, просыпалась. Гематома на лбу налилась и дергала при каждом движении. Мысли путались, иногда казалось, что она уже умерла, просто ее душу еще не успели забрать.

Но все же оказалось, что она спит, потому что ее разбудил привычный лязг двери. Женщины подхватились — неужели они проспали завтрак?

Но в окошке темнота, это ночь или совсем раннее утро.

— Львова, с вещами, — скомандовал контролер.

Она быстро собрала свои нехитрые пожитки. Насчет сухарей и сахара разразилась небольшая баталия. Головина и Шмидт настаивали, чтобы она взяла продукты с собой, а Элеонора не соглашалась. Ей удалось одержать победу только с помощью жульнического приема: забросить мешок с едой обратно в камеру, когда она сама уже переступила порог.

Куда ее ведут? Если с вещами, значит, в лагерь или на этап, думала она равнодушно. С ней не может случиться ничего хуже того, что было вчера.

Пройдя уже изученными коридорами, Элеонора оказалась в кабинете своего следователя. Тот, улыбнувшись ей, как хорошей знакомой, показал на стул. Она села на краешек.

— Что ж, товарищ Львова, рад, что могу вас теперь так назвать, — чекист сделал длинную паузу, приглашая оценить его остроумие, — при рассмотрении вашего дела бесспорных доказательств вашей вины не найдено.

Нужно было как-то отреагировать, и Элеонора сказала: «Спасибо».

— Вы свободны, товарищ Львова. Можете идти домой.

Это было так странно, так неправдоподобно, что Элеонора не чувствовала радости. Да и как она вернется домой, после того что было?

— Мне нужна будет справка на работу. Что я отсутствовала не по своей воле.

Ей показалось или следователь действительно растерялся? Видно, освобождать политических ему приходилось нечасто.

— Справку на работу? Хм… Ладно, посмотрим, что можно сделать.

Он открыл бювар, долго перебирал бланки, наконец, взял один и стал заполнять буковка к буковке, помогая себе кончиком языка. Закончив, он откинулся назад, как делают дальнозоркие люди, и полюбовался на свою работу. Оставшись довольным результатом, он нежно промокнул листочек пресс-папье и подал Элеоноре.

— Будьте любезны. Да, вот что, товарищ Львова, — чекист обошел стол и уселся на его краешек прямо перед ней, — мы знаем, что вы не враг. Но если в вашей жизни вдруг возникнет двусмысленная ситуация, вы всегда можете доложить об этом мне. Достаточно позвонить по телефону, который я вам сейчас напишу.

Элеонора завела руки за спину:

— Не трудитесь. Я не стану вам звонить.

— Да я не собираюсь делать из вас осведомителя! Для вашей же пользы… Вы человек прямодушный, таких всегда делают самыми виноватыми. Возьмите номер, он есть не просит.

Быстро наклонившись, он сунул листочек с номером в ее вещмешок.

— Что ж, прощайте.

Когда она уже подошла к двери, чекист вдруг окликнул ее:

— Я сожалею о том, что случилось с вами, — нерешительно сказал он, — и поверьте, когда я вам обещал, что будет больно, я имел в виду не это.

— Я знаю.

— Скажите, а почему вы их простили? Как вы смогли простить такое?

Она вздохнула:

— Просто я знаю, если пущу ненависть в свою душу, то погибну. Я не простила их по-настоящему. Но надеюсь, что настанет день, когда у меня это получится.

На улице ее встретило очень раннее, очень холодное, но уже по-весеннему светлое утро. Элеонора растерянно стояла, глядя на подернутые инеем темные стены домов. В них только начинали загораться окна. На одиноком дереве, тянувшем в небо голые ветви, расселась стая громко каркающих ворон. В этот ранний час на улице было еще совсем пусто, только тяжело прошла мимо нее лошадь, впряженная в длинную телегу.

Странно было вновь все это видеть. Как жить, когда она уже простилась с жизнью? Но первым делом нужно справиться о судьбе Архангельских. И ничего, что еще слишком рано для визитов! Пока она дойдет, как раз наступит час, когда дядя с тетей собираются на службу. Хоть бы с ними все было хорошо!

Дверь открыл Костров. В нижней рубахе и галифе, с одной намыленной щекой и бритвой в руках.

— Ба! Какие приятные гости! — он широко взмахнул рукой с лезвием, уронив несколько мыльных хлопьев. Элеонора посмотрела на бритву и невольно подумала, что это идеальное орудие для самоубийства. Потом поняла, что на ее один звонок должны были открыть Архангельские, и сердце екнуло.

— Спокойно! Они живы и на свободе! Проходите скорее, я все расскажу.

Элеонора покачала головой:

— Не могу. Я только из тюрьмы. От меня пахнет камерой.

— Как? Вы сидели? — изумился Сергей Антонович. — А почему я не знаю? Но, черт, не в этом суть. Не выдумывайте, а проходите. Возражения не принимаются.

Он почти втащил ее в квартиру и побежал добриваться, крикнув, чтобы она ставила чайник.

Элеонора послушно разожгла примус. Двери в комнаты Архангельских были закрыты.

Сергей Антонович вернулся очень быстро, вытирая лицо полотенцем.

— Как хорошо, что вы пришли. Я все думал, как мне устроить, чтобы повидаться с вами наедине, а тут такая удача! Нет, ну я все мог предположить, но чтоб вас взяли…

— А я, наоборот, не могла предположить, что меня выпустят, — заметила Элеонора едко. — Прошу вас, расскажите, где дядя с тетей.

— Высланы, — рубанул Костров, — и это все, что я мог сделать. Петра Ивановича взяли неделю назад. Знаете, там что-то серьезное хотели раскрутить, мне пришлось все связи задействовать, чтобы остановить этот маховик. Да и то… Если бы ваш дядя не был гениальным хирургом…

Он махнул рукой.

— В общем, убедил, что трудовому народу больше пользы будет от живого Петра Ивановича, чем от мертвого. Простите… Удалось даже добиться, чтобы они уехали как свободные люди. Просто перевели человека на другое место работы, бросили, так сказать, на усиление. Профессор Архангельский отправился в Архангельск. Такое вот своеобразное чувство юмора у чекистов.

— Спасибо вам!

— Да не за что, ей-богу. Кстати, Ксения Михайловна просила меня передать вам пасхальный рецепт. Она сказала, это очень важно.

— Что?

— Да, она сказала, сейчас это покажется вам глупостью, но потом вы поймете, что это очень важно.

Костров вышел и сразу вернулся с пухлым конвертом. Кроме бумаг в нем обнаружилось еще кольцо, одно из самых ценных среди оставшихся после экспроприаций. Зачем тетя передала его ей? Ведь ясно, что в ссылке им понадобятся средства!

— Они обещали написать, как только устроятся на новом месте. Так что мы с вами их не потеряем. В городской больнице Петра Ивановича уже ждет место хирурга. Я позвонил в тамошний горком, у меня там служит старый боевой товарищ, он обещал принять профессора соответственно его заслугам. Думаю, все у них сложится хорошо, и вы сможете навестить своих родных. Никакой трагедии не произошло. Насколько я знаю Петра Ивановича, его там весь город быстро станет боготворить. Так что не расстраивайтесь так уж сильно.

Элеонора рассеянно кивнула. Во всем плохом можно найти хорошее, так, кажется? Но Архангельские уже немолоды, ослаблены голодом, каково им будет на севере? Как они привыкнут к перемене климата? И, наверное, тонюсенькая нить, связывающая их с дочерью, оборвется совсем. Где Лиза найдет оказию в Архангельск, даже если узнает о переезде родителей? Вся надежда только на нее, Элеонору. Значит, ей необходимо жить…

— Господи, что это у вас на лбу? — вдруг воскликнул Сергей Антонович, прервав ее размышления. — Вас что, били?

Элеонора усмехнулась:

— Немножко, — большим и указательным пальцем она показала «немножко».

— О!

— Ничего. Если это так необходимо для счастья человечества, ничего, пусть.

Сочувствие и боль ясно читались на открытом лице Кострова. Так же, как и замешательство. Он не знал, как ей помочь, впрочем, Элеонора тоже этого не знала.

— Знаете что? Я сейчас нагрею воды и уйду на работу. А вы располагайтесь на половине Архангельских, отдыхайте, сколько хотите. А надумаете уйти, просто захлопните дверь. Хорошо? Ну а потом, когда вы оправитесь, мы с вами все обсудим.

Она пожала плечами.

Ванна не принесла ей облегчения. Элеонора яростно терлась мочалкой, потом долго сидела в воде, пока та совсем не остыла, но чувство отвращения к самой себе никуда не уходило.

Она прошла по опустевшим комнатам Архангельских. Уезжать пришлось в спешке и налегке, поэтому вся мебель осталась на своих местах. В горке стоял сервиз, который чрезвычайно нравился Элеоноре в юности. Рисунок просто завораживал ее. Но сейчас все эти брошенные второпях вещи только усиливали тоску.

Щепетильный Костров сказал, что Ксения Михайловна все просила передать ей, но Элеонора подумала, что это будет сродни мародерству. Она сказала Сергею Антоновичу, что к нему, вероятно, никого не подселят из-за высокого положения, а раз он будет пользоваться комнатами, пусть пользуется и обстановкой, пока у Архангельских не наладится жизнь.

Она только проверила, не оставила ли тетя каких-то личных предметов, не предназначенных для посторонних взглядов. Не нашла ни бумаг, ни писем.

Две стены в большой комнате были полностью заняты стеллажами с книгами. Естественно, Петр Иванович не смог взять их с собой. Что делать с этой прекрасной библиотекой? Ну, художественную литературу пусть Костров читает, а медицинские книги? Тут есть настоящие сокровища. Не следует ли передать их в какую-нибудь общественную библиотеку, чтобы они не пылились без дела, а приносили пользу? Вдруг дядя сам хотел бы этого? Тут Элеонора вспомнила, какая публика собирается нынче в общественных библиотеках, и отказалась от этого плана. Пустят на самокрутки, в лучшем случае так испортят страницы, что книгу будет противно взять в руки. Нет, пусть стоят, ждут своих читателей.

Эти мелкие житейские мысли немного отвлекали ее от горя. Главное, Петр Иванович с Ксенией живы! К сожалению, ее не было рядом в самые трудные часы, но она сделает что может: постарается, чтобы не прервалась связь Архангельских с Лизой и позаботится об их имуществе.

Для нее все кончено. Но раз не хватило сил погибнуть, защищая свою честь, придется жить дальше, а единственный способ жить, когда не осталось надежды, это выполнять свой долг и поменьше сокрушаться о том, что могло бы быть.

«Спокойствие и действие, — сказала себе Элеонора, захлопывая дверь Костровской квартиры, — действие и спокойствие».

В госпитале ее ждал еще один удар, который, впрочем, не был неожиданным. Ее уволили. Знаменский сначала посмотрел на свою старшую сестру как на привидение, потом просиял, но быстро сник и сообщил ей грустную новость.

— Но я освободилась, у меня и справка есть. Вот, извольте. Нельзя ли восстановиться?

— Пойдемте к начальнику. Я очень хочу, чтобы вы вернулись!

Начальник был мордатый и грузный человек с такими значительными повадками, которые свойственны только тупости.

Эта гранитная мощь тупого апломба производила сокрушительное, но очень кратковременное впечатление. После пятиминутной беседы с профессором Бесенковым любому становилось ясно, что перед ним дурак, и даже самые отъявленные спорщики пасовали, поддерживая в Бесенкове мнение, что он очень умный и может убедить кого угодно.

Элеоноре всегда везло на коллег и на руководителей, поэтому назначение Бесенкова ее обескуражило — как служить под началом такого идиота? Он же все развалит своими абсурдными распоряжениями. Но опытные люди объяснили, что достаточно делать две вещи: соглашаться со всеми его приказами и поступать по-своему. И работа не страдает, и начальник доволен собой, что у него так прекрасно все налажено.

Ради своего операционного блока Элеонора старалась так и поступать, но Бесенков все равно сильно ее недолюбливал. Он требовал не четкого исполнения приказов, а раболепия, что для Элеоноры было просто невозможно.

Разумных объяснений его возвышению при большевиках не было. Петр Иванович говорил, это потому, что вообще время такое, вылезла вся серость и дрянь, а Знаменский считал Бесенкова стукачом чекистов и предостерегал, чтобы не болтали при нем лишнего.

В общем, на то, что Бесенков ее восстановит, шансов было мало, но Элеонора все же пошла со Знаменским.

Начальник блаженствовал у себя среди бронзовых бюстов медицинских светил и старинных книг. Кушетка для осмотра пациентов была застелена хрустящей белой простыней. Интересно, ложились ли на нее больные когда-нибудь?

Бесенков напыщенно кивнул Знаменскому и поморщился при виде Элеоноры. Она ответила вежливым кивком.

— Рад сообщить, профессор, что увольнение нашей старшей сестры оказалось недоразумением. Вот, извольте, — Знаменский протянул Бесенкову Элеонорину справку от чекистов.

— Хм, — начальник читал с таким напряженным лицом, словно только что окончил ликбез у Шуры Довгалюка и впервые видел текст не в букваре, — вы предлагаете мне вновь принять на работу врага на основании какой-то филькиной грамоты?

— Это не филькина грамота, а справка об освобождении. Послушайте, Элеонору Сергеевну задержали в ЧК, проверили и признали ни в чем не виновной. Да она надежнее нас с вами!

Бесенков пожевал губами:

— Это политическая близорукость, дражайший Александр Николаевич. Может быть, для ареста оснований и нет, но Львова ведь все равно осталась княжной, не так ли?

— При чем тут это? Элеонора Сергеевна никогда не пользовалась привилегиями своего титула, жила, как все трудящиеся девушки, за что ж ее наказывать? Вы не представляете себе, какая это потеря для нас — увольнение Элеоноры Сергеевны! — горячился Знаменский. — Не знаю, как бы мы работали эти страшные годы, если бы не она. Она не только прекрасный организатор, но как ассистент стоит больше иного врача. Это просто идеальный работник… Вспомните, что она героиня обороны Петрограда, в конце концов!

— Все это очень мило, но у нас незаменимых нет. Вы вообще бросьте эту тенденцию прима-балерин разводить среди сестер и докторов. Не Мариинский театр. Все равны у нас теперь. Была Львова, станет Петрова. И работать будет ничуть не хуже, а то и получше. И без этого, знаете, великосветского лоска.

Ей стало противно.

— Простите, что побеспокоили вас, — Элеонора вышла из кабинета, глазами попросив Знаменского следовать за собой.

— Он все равно бы меня не принял обратно, — заметила она, вернувшись в свой родной операционный блок, вероятно, последний раз. Устроившись в маленьком кабинетике Знамеского, они закурили, распахнув окно настежь. — Только еще понаслаждался бы нашим унижением, все равно делать ему нечего.

— Был бы хоть он из новых, из большевиков, — Знаменский энергично выдохнул дым, — был бы шанс тогда. А Бесенков, понятное дело, хочет быть святее папы римского. Демонстрирует полнейшую благонадежность. Ладно…

Затянувшись последний раз, Знаменский взялся за телефон. Телефон в операционном блоке был необходимой роскошью: вызывать сотрудников в экстренных случаях, звонить в службу переливания крови и так далее. Элеонора вспомнила, сколько сил ей пришлось положить, чтобы телефон не обрезали, и вздохнула.

— Вы отсюда не выйдете, пока я вам новое место не найду!

Профессор яростно стукнул по телефонным рожкам.

После долгих переговоров ему удалось найти место операционной сестры в Военно-Медицинской академии. Знаменский был обескуражен, а Элеонора, напротив, посчитала это большой удачей.

Тепло простившись с профессором и пообещав заходить, Элеонора собралась домой, но тут ворвался Шура Довгалюк:

— Львова, ты что же не зашла? Я так рад, что ты на свободе!

— Спасибо, Шура!

— Мне так жаль, что наш долдон тебя не восстановил…

Элеонора посмотрела на него с легким ужасом. Часа не прошло, как она вышла от Бесенкова, а Шура уже все знает.

— Ладно, держи характеристику! Я уж постарался как мог, все твои подвиги расписал. Извини, если с ошибками.

— Шура, но я не состою в вашем союзе. Мне не нужна характеристика.

— Ничего, пригодится. Заодно и вступишь. Хватит уже неприкаянной болтаться, видишь, куда тебя это довело.

Элеонора опустила глаза и увидела его рабочие брюки. Материал точь-в-точь как у мешка, в котором ей принесли передачу…

— Шура, — от волнения голос пресекся, — я так благодарна вам с Николаем Владимировичем за поддержку… Если я что-то могу для вас сделать…

— Ай, Львова, не выдумывай! В гости почаще заходи, вот и сочтемся.

Шура крепко пожал ей руку и убежал.

Калинина она поблагодарить не смогла. Николай Владимирович уехал в командировку.

Шагая домой, Элеонора глубоко задумалась. Ни Шура, ни тем более Калинин в нее не влюблены, не говоря уже о Знаменском. Александр Николаевич человек степенный, чтобы увлекаться подобными глупостями, ну а Довгалюк с Калининым слишком честные и бесхитростные. Если бы она им нравилась, то подошли бы и сказали. Тем более в нынешнее свободное время.

Однако они совершают поступки, которые сделали бы честь любому влюбленному кавалеру. Подыскивают ей место, носят передачу в тюрьму, рискуя сами попасть на карандаш. Шура пишет ей хорошую характеристику, а это тоже риск. Она сохранит эту хвалебную оду дома, никуда не понесет, но Шура-то думает иначе! Он считает, Элеонора отдаст ее в комсомольский комитет или куда там надо. Но он взрослый человек и прекрасно понимает, что через три дня ее могут взять снова. И тогда чекисты задумаются: зачем он так разрекламировал врага народа? И понимая все это, Шура тем не менее делает…

В старые времена этому могло быть всего два объяснения: либо страстная любовь и желание заслужить благосклонность предмета своей любви, либо низменная похоть и стремление опутать женщину своими благодеяниями, чтобы потом потребовать расплаты известным способом.

Ни то ни другое объяснение не подходили. Просто она хороший работник, честно выполняла свои обязанности и заслужила уважение сотрудников. Так, может быть, вот оно, то освобождение женщины, о котором постоянно талдычит Катерина? Когда женщину воспринимают не только как объект любви и желания, а как человека, и ценят ее человеческие качества…

Как там говорила парторг: служанка общественного сладострастия? Все, с этим покончено.

Но революция тут ни при чем.

Элеонора надеялась забыться в работе, как многие люди топят горе в вине, но служба в академии не приносила прежней радости и спокойствия.

Она до конца не могла понять, с чем это связано, почему она не чувствует того духа единства и привычной самоотверженности, радости от служения любимому делу, словом, всего того, что было в ее сердце постоянно с той минуты, как она впервые переступила порог Клинического института.

Почему здесь все иначе? Может быть, жизнь стала немного легче и дух от этого ослаб? А может быть, здесь просто безжалостнее прошлась метла ЧК, уничтожив всех благородных людей? Или все еще проще и противнее? Как человек, возвращаясь в дом, где бывал только в детстве, ощущает, что все стало маленьким, так и она повзрослела. И сестры милосердия, казавшиеся ей небожительницами, не вызывают восторга теперь, когда она стала одной из них?

Или совсем просто и грустно: то, что случилось в ЧК, слишком сильно повредило ее душу.

Глава 16

Старшая сестра, под началом которой служила Элеонора, была женщиной молодой и щуплой, из тех, что считаются расторопными. Она всегда при деле, всюду успевает, постоянно занята и на ногах, и даже чай пьет на ходу, выскакивая из-за стола с куском во рту. Все дела всегда в одной секундочке до завершения, но дел этих столько, что просто удивительно, как она справляется. Этот постоянный порыв, бесконечное мельтешение завораживают и восхищают, поэтому мало кому приходит в голову проверить, сколько работы сделано на самом деле, и убедиться, что совсем немного.

К сожалению, Элеонора оказалась среди той малочисленной группы, на кого гипноз суетливых жестов и вечной беготни не действовал. Она прекрасно понимала субординацию и умела подчиняться, но некоторые порядки здесь оказались настолько нелепыми, что мириться с ними Элеонора считала просто преступным. Она очень деликатно, с глазу на глаз, пыталась говорить со своей старшей. О том, что неплохо бы починить автоклав и не сваливать стерильные инструменты в кучу на один стол, а комплектовать типовые наборы. Так же как и материал лучше держать в маленьких биксах. Она могла бы передать старшей еще много секретов мастерства, но та восприняла все советы в штыки, почему-то решив, что Элеонора таким образом хочет заполучить ее место. Самая умная, что ли? Не лезь, куда не просят, — вот единственные слова, которых удостоилась Элеонора.

Вероятно, я действительно проявила навязчивость, решила она и попыталась представить себя на месте старшей. Если бы к ней подошла новенькая подчиненная и стала бы советовать? Вдруг она тоже посчитала бы такую подчиненную выскочкой? Да нет… Человеческий опыт бесценен, и нужно быть очень глупым человеком, чтобы им пренебрегать.

Отнеся такое пренебрежение на молодость старшей сестры и ее неуверенность, Элеонора вела себя подчеркнуто скромно, но мастерство не спрячешь. Доктора быстро полюбили новую сестру и просили ставить ее на сложные операции.

Это вызвало ревность коллег, и Элеонора оглянуться не успела, как стала отверженной в маленьком коллективе операционных сестер. Старшая при виде нее поджимала губы, называя не иначе как «наша аристократка», остальные сестры не отставали от начальницы, а расписание Элеоноры неизменно оказывалось самым плотным.

«Все тебя просят, как я могу врачам отказывать?» — ухмылялась старшая.

Впрочем, работа не тяготила. Так же как и мелочные придирки старшей. Гигиена и санэпидрежим — это для Элеоноры было святое, она выполняла все требования, в том числе и те, которые не слишком чистоплотная старшая и не подумала бы проверять.

Отчужденность сестер тоже ее не огорчала. Все это были девушки не ее круга. Элеонора никогда не была снобкой, но тут столкнулась с таким убогим мировоззрением… Бесконечные разговоры о любовниках, бывших, будущих и потенциальных, оскорбляли ее, и она только радовалась, что можно не принимать в них участия. Все девушки были комсомолками, и Элеонора заметила одну странную закономерность. Они очень охотно и радостно занимались своими комсомольскими делами, не жалели ни сил, ни времени на всякие субботники, собрания, шествия и представления, но к прямым обязанностям относились спустя рукава. Хирургия — это такая область человеческой деятельности, где всегда требуется известная доля самопожертвования, даже при самой лучшей организации дела. Известно, что тяжелейшие случаи поступают в стационар именно за полчаса до конца рабочего дня, а когда идешь с мыслью «вот сейчас сделаю аппендицит — и домой», будь готов, что банальный аппендицит окажется заболеванием поистине космической сложности. Словом, ни одно из помещений не видело столько событий, противоречащих здравому смыслу и всем законам природы, сколько операционная.

Элеонора была шокирована, когда сестра потребовала заменить ее посреди резекции желудка, потому что, видите ли, у нее закончилось рабочее время. И хирурги стояли, ждали, пока произойдет замена.

В бытность свою старшей Элеонора тщательно следила, чтобы все переработки ее подчиненных были учтены. Если сегодня тебе пришлось задержаться, то завтра приходи попозже или накопи несколько часов и возьми отгул. За подобные вольности она несколько раз получала нагоняй от Бесенкова, который считал, что в нынешние непростые времена все должны работать на износ. «Я тоже нахожусь на службе в свое свободное время!» — патетически восклицал он. «Это ваш выбор», — сдержанно отвечала Элеонора.

Очень давно, когда они с Сашей еще не отдалились друг от друга, она заглянула к Шварцвальдам на чай, и завязался разговор о полномочиях руководителя. Элеонора заметила, что настоящий начальник не имеет права требовать от подчиненных больше, чем от себя самого. Услышав эту догму, барон не на шутку разгневался и погрозил ей пальцем: запомни, будущая главная сестра, раз и навсегда: начальник не имеет права требовать больше, чем записано в должностных обязанностях. Если он не может решить проблему теми силами, что у него есть, грош ему цена!

Но это не отменяет личной ответственности человека и его профессиональной гордости. Почему можно забыть приготовить лед, чтобы положить на рану в конце операции? И, наоборот, не подогреть растворы для промывания брюшной полости при перитоните, мол, и холодные сойдут. А то, что у больного от этого возникает вагус-рефлекс, подумаешь, важность… И еще тысяча мелочей, из которых и складывается работа операционной сестры…

Как все это понять? Почему свобода женщины воспринимается как распущенность, свобода труда — как халтура, а борьба за светлое будущее сводится к пафосным лозунгам, позволяющим начальству не заботиться об условиях труда сотрудников?

Она была очень подавлена и очень одинока. Из всех сестер она не нашла никого близкого по духу. Могла бы подружиться с докторами, но соблюдала дистанцию. С отъездом Ксении Михайловны прервались и светские знакомства. Ее бы принимали и одну, без тетки, только Элеонора чувствовала себя оскверненной и недостойной.

Иногда ей целый день не с кем было словом перемолвиться. Элеонора знала, что у Саши ей будут рады, и товарищ Катерина тепло ее встретит, но сторонилась этих женщин. Сашу — инстинктивно, на уровне подсознания, а Катерину — потому что та стала теперь партийным руководителем всех медиков Петрограда. Еще подумает, не дай бог, что Элеонора хочет к ней подлизаться. Да и компрометировать большевистскую мадонну знакомством с княжной нехорошо…

Отдушиной стали романы. Элеонора читала запоем, так глубоко погружаясь в текст, что забывала обо всем. Первой книгой стала история Дженни Эйр, купленная на толкучке буквально за гроши. В это тяжелое время книги ценились мало.

Сначала Элеонора боялась, что история гувернантки вызовет в ней слишком тяжелые воспоминания, но нет. Читая, она лишь с благодарностью думала об Елизавете Ксаверьевне, открывшей ей мир литературы.

Память вообще щадила ее, будто накинув плотное покрывало на тюремные злоключения. Элеонора помнила, что с ней случилось, помнила, но не вспоминала.

Иногда ей казалось, что она живет во сне, а пробуждение наступает, только когда она берет в руки книгу.

Бывали минуты, когда ей хотелось стряхнуть с себя эту сонную одурь, вновь дышать полной грудью и чувствовать жизнь, но ничего не получалось.

Так проходила весна. Таяли сугробы серого зернистого снега, на улицах деловито бежали ручейки, щедро рассыпая солнечные зайчики, на красных прутьях вербы появились пушистые шишечки, проклюнулась первая травка… Лучшее время для надежд, для ожидания любви. Только не для нее.

Она уже собиралась уходить, как прибежала служительница с вахты и сказала, что в вестибюле ее ждет какой-то военный.

— Спасибо, — Элеонора поправила волосы и задумалась, кто бы это мог быть.

В голову ничего не приходило, кроме того, что это какой-нибудь чекист. Что ж… Она коротко взглянула в зеркало, убедилась, что вид ее безупречно аккуратен, и поспешила вниз.

Сначала она никого не увидела и уже подумала, что служительница что-то напутала, как тут доктор Воинов вышел к ней из-за будки справочной…

Она так удивилась, что еле устояла на ногах, пришлось схватиться за перила.

— Элеонора Сергеевна, милая, — он протянул ей руку, — а я вот вас жду.

Она кивнула, будто в тумане. Константин Георгиевич здесь, живой и здоровый… Это казалось невозможным.

Она взяла жакетик, из тяжелых дубовых дверей клиники они вышли на набережную. Только тут порыв ветра с Невы немного освежил ее, и она смогла наконец разглядеть Воинова.

Боже, как он изменился! И дело не в том, что за годы разлуки она почти забыла его черты. Все тот же хищный острый нос на сухом галльском лице, те же зеленые глаза и твердый рот…

Но он стал человеком войны. Прокопченным пороховым дымом, закалившимся в сражениях человеком войны.

Константин Георгиевич взял ее за руки, и она подумала, как хорошо помнит эти сухие и теплые ладони. Ветер трепал полы его распахнутой шинели… «Шинель? Зачем шинель? — вдруг метнулась в голове странная мысль. — Как у тех чекистов!»

И воспоминание вдруг с размаху ударило ее. Элеонора отпрянула. Да, это Константин Георгиевич, прекрасный доктор и верный друг. Но теперь он носит такую же форму, как те негодяи, значит, один из них!

Элеонора вырвала руки и отступила:

— Константин Георгиевич, — сказала она холодно, — я вижу, вы служите в Красной армии.

Он улыбнулся:

— Военврач первого ранга, к вашим услугам.

— Надеюсь, вы понимаете, что коль скоро вы примкнули к этой орде безбожников, насильников и убийц, то у нас с вами не может быть ничего общего!

— Элеонора Сергеевна… — Воинов попытался снова взять ее за руку, но Элеонора снова отступила. — Послушайте, я ведь просто врач.

— Врач, забывший присягу и перешедший на сторону преступников!