Далекие часы Мортон Кейт
Саффи издала звук, похожий на всхлип.
Перси заговорила осторожно и медленно:
— Ты же знаешь, что не можешь поехать, Саффи. Что не должна вводить людей в заблуждение. Он ждал тебя в Лондоне на следующей неделе.
— Он ждал меня в Лондоне, потому что я буду в Лондоне. Я подала заявление, Перси, и он выбрал меня.
Саффи повернулась. Подняла согнутую в локте руку странно театральным жестом, еще более мелодраматичным оттого, что она до сих пор сжимала смятое полотенце.
— Он выбрал меня. — Она потрясла кулаком, подчеркивая свои слова. — Он собирает все на свете, прекрасные вещи, и он нанял меня… меня… чтобы помогать ему в работе.
Перси достала сигарету из портсигара; высечь огонь удалось не с первого раза.
— Я еду, Перси, и ты не остановишь меня.
Чертова Саффи; обязательно все усложнять? У Перси уже стучало в голове; свадьба выжала ее как лимон, а потом пришлось разыгрывать хозяйку перед родителями Мередит. Только этого ей не хватало. Саффи нарочно вела себя тупо, нарываясь на резкость. Что ж, если сестре угодно, Перси не побоится отдать приказание.
— Нет, — выдохнула с дымом она, — не едешь. Никуда ты не едешь, Сафф. Ты это знаешь, я это знаю, а теперь и мистер Уикс это знает.
Руки Саффи обмякли, и полотенце упало на плитки пола.
— Ты сказала ему, что я не приеду? Взяла и сказала?
— Кто-то ведь должен был. Он собирался обсудить плату за твое проживание.
Глаза Саффи наполнились слезами, и хотя Перси злилась, ее обрадовало, что сестра борется с приступом рыданий. Возможно, на этот раз все-таки удастся избежать сцены.
— Ну хватит, — отрезала Перси. — Уверена, со временем ты поймешь, что так лучше…
— Ты никогда меня не отпустишь.
— Нет, — твердо, но ласково подтвердила Перси. — Не отпущу.
Нижняя губа Саффи задрожала, и когда она наконец подала голос, он был не громче, чем шепот:
— Ты не можешь контролировать нас вечно, Перси.
Ее пальцы скребли по юбке, собирая невидимые липкие пушинки в крошечный комок.
Жест из детства, и Перси охватило дежавю и отчаянное желание крепко обнять сестру и никогда не отпускать, напомнить ей, что она любит ее, что не желала быть жестокой, что она сделала это ради блага самой Саффи. Но Перси промолчала. У нее не повернулся язык. К тому же это ничего бы не изменило, ведь никому не нравится слушать подобные вещи, даже если в глубине души ясно, что это правда.
Вместо этого она тоже понизила голос и добавила:
— Я не пытаюсь тебя контролировать, Саффи. Возможно, когда-нибудь в будущем ты сможешь покинуть… — Перси указала на стены замка. — Но не сейчас. Ты нужна нам, ведь на дворе война, и папа нездоров. Я уж молчу о жестокой нехватке прислуги: ты подумала, что с нами будет, если ты уедешь? Разве ты можешь представить Юнипер, или папу, или — упаси боже — меня на груде грязного белья?
— Ты с чем угодно справишься, Перси. — Голос Саффи был полон горечи. — Ты всегда умела справиться с чем угодно.
Перси знала, что победила; и, самое главное, Саффи тоже это знала. Но Перси не испытывала радости, а только привычный груз ответственности. Все ее существо переживало за сестру, за юную девушку, которой та когда-то была, у ног которой лежал весь мир.
— Мисс Блайт?
Подняв глаза, Перси увидела у двери отца Мередит; его худенькая маленькая жена стояла рядом с ним, и обоих окружала атмосфера полного смятения.
Она совершенно о них забыла.
— Мистер Бейкер. — Она взъерошила волосы на затылке. — Прошу прощения. Я ужасно затянула с чаем…
— Ничего страшного, мисс Блайт. Мы уже закончили. Дело в Мередит. — Он словно чуть съежился. — Мы с женой собирались забрать ее домой, а она так хотела остаться… Боюсь, маленькая чертовка сбежала от нас.
— О! — Только этого Перси не хватало. Она оглянулась, но Саффи и сама уже исчезла. — Что ж. Полагаю, нам следует хорошенько ее поискать?
— В том-то и дело, — печально произнес мистер Бейкер. — Мы с женой должны уехать в Лондон в тридцать четыре минуты четвертого. Это единственный поезд сегодня.
— Понятно, — ответила Перси. — Тогда вам, конечно, пора. Транспорт в последнее время ходит просто ужасно. Если вы пропустите поезд, придется ждать до среды.
— Но моя девочка…
Казалось, миссис Бейкер вот-вот заплачет, подобная перспектива совершенно не подходила ее жесткому угловатому лицу. Перси понимала ее чувства.
— Вам не о чем волноваться. — Она коротко кивнула. — Я найду ее. По какому лондонскому номеру можно с вами связаться? Она не успеет далеко уйти.
Сидя на ветке самого старого дуба в Кардаркерском лесу, Мередит едва различала замок. Заостренная башенка на крыше башни пронзала небо иглой шпиля. Черепица горела алым в ярком свете, а серебряная верхушка сверкала. На лужайке в начале подъездной дорожки Перси Блайт махала рукой вслед ее родителям.
Уши Мередит горели от волнующей порочности ее поступка. Ясно было, что последствий не миновать, но ничего другого не оставалось. Она бежала и бежала, пока ноги не подкосились и не перехватило дыхание, и тогда забралась на дерево, полная странной, гудящей энергии первого в жизни импульсивного поступка.
На подъездной дорожке у мамы поникли плечи, и Мередит на мгновение показалось, что она плачет; затем мама раскинула руки в стороны, словно потревоженная морская звезда, папа отшатнулся, и Мередит догадалась: мама кричит. Необязательно было слышать слова, и так очевидно: ей несдобровать.
Тем временем Перси Блайт еще курила во дворе замка, уперев руку в бедро и озирая леса, и холодок сомнения зашевелился в животе Мередит. Она считала, что ее с радостью оставят в замке, но вдруг она ошибалась? Вдруг близнецов так шокирует ее неповиновение, что они откажутся присматривать за ней впредь? Вдруг следование собственным прихотям завело ее в ужасную беду? Когда Перси Блайт докурила и повернулась к замку, Мередит внезапно испытала невыносимое одиночество.
Движение привлекло ее внимание к крыше замка, и сердце завертелось огненным колесом. На крышу карабкался кто-то в белом летнем платье. Юнипер. Наконец-то закончила! Вернулась во внешний мир. Пока Мередит наблюдала, девушка добралась до ровного края и села, свесив длинные ноги. Мередит было известно, что сейчас она закурит, откинувшись на спину и глядя в небо.
Но она не закурила. Вместо этого она резко застыла и уставилась на лес. Мередит крепко держалась за ветку; возбуждение вырвалось странным смешком, который застрял в горле. Словно Юнипер услышала ее, словно старшая подруга ощутила ее присутствие. Мередит знала, что если кто и способен на подобное, так это Юнипер.
Она не могла вернуться в Лондон. Не хотела. Не сейчас, еще не время.
Мередит следила, как мама и пана идут по дорожке прочь от замка; мама обхватила себя руками, папа прихрамывал.
— Простите, — прошептала она чуть слышно. — У меня не было выбора.
5
Ванна была едва теплой и неглубокой, но Саффи было все равно. Удовольствие долгого отмокания в горячей воде кануло в прошлое, и ей достаточно было просто остаться наедине с ужасным предательством Перси. Она подалась вперед, чтобы лечь на спину, согнутыми коленями к потолку, затылком и ушами в воде. Ее волосы развевались вокруг островка лица, словно водоросли; она прислушивалась к клокотанию и журчанию воды, звяканью цепочки от пробки об эмаль и прочим странным наречиям водного мира.
Всю свою взрослую жизнь Саффи была слабейшей из близнецов. Перси обычно отмахивалась от подобных тем, настаивала, что такого не бывает, только не с ними, а есть лишь положение на солнце и в тени, между которыми они постоянно перемещаются и пребывают в совершенном равновесии. Очень мило с ее стороны, но не столько точно, сколько благонамеренно. Просто Саффи чувствовала, что ее таланты и способности не имеют никакого значения. Она неплохо писала, замечательно шила, готовила (сносно), а в последние годы даже стирала и убиралась; но к чему подобные умения, если она остается рабыней? Хуже того, добровольной рабыней. Ведь большую часть времени, как ни стыдно признавать, Саффи не переживала из-за собственной роли. В конце концов, подчинение дарует легкость, облегчение бремени. И все же порой, например сегодня, она негодовала из-за того, что от нее ожидают беспрекословной покорности, пренебрежения к собственным интересам.
Саффи приподнялась и откинулась на гладкую стенку ванны, провела влажной фланелью по разгоряченному от злости лицу. Эмаль приятно холодила спину, и Саффи накинула фланель смятым покрывалом на груди и живот, глядя, как оно поднимается и опускается с каждым вздохом, словно вторая кожа; затем она закрыла глаза. Как Перси посмела говорить за нее? Принимать за Саффи решения, определять ее будущее, даже не посоветовавшись?
Но Перси посмела, как много раз прежде, и сегодня, как и всегда, не встретила сопротивления.
В попытке усмирить ярость Саффи протяжно выдохнула. Вздох прервался всхлипом. Наверное, она должна быть довольна и даже польщена тем, что Перси так отчаянно нуждается в ней. И она действительно польщена. Но еще она устала от собственного бессилия; более того, у нее тяжело на душе. Сколько Саффи себя помнила, она застряла в жизни, текущей параллельно жизни ее мечты, жизни, надеяться на которую она имела все основания.
На этот раз, однако, кое-что она могла сделать… Саффи погладила себя по щекам, воодушевленная растущей дерзостью… мелочь, которая поможет ей проявить свою ничтожную власть над Перси. Это будет удар не действия, но бездействия; Перси никогда даже не узнает, что он был нанесен. Единственным трофеем будет частичное возвращение самоуважения Саффи. Но этого достаточно.
Она оставит при себе кое-какую информацию, которой Перси предпочла бы владеть, а именно сегодняшний внезапный визит. Пока Перси прохлаждалась на свадьбе Люси, Юнипер творила на чердаке, а Мередит бродила по поместью, солиситор папы, мистер Бэнкс, приехал в своем черном автомобиле в сопровождении двух суровых маленьких женщин в скромных костюмах. Саффи накрывала стол для чаепития на улице и хотела было спрятаться, притвориться, что никого нет дома, — она не слишком любила мистера Бэнкса и не желала открывать дверь незваным гостям, — но старик помнил ее еще маленькой девочкой, он был папиным другом, и потому она была вынуждена его впустить, хотя и не объяснила бы с легкостью почему.
Она вбежала в кухонную дверь, посмотрела в овальное зеркало рядом с кладовой и поспешила наверх, как раз вовремя, чтобы поприветствовать гостя у передней двери. При виде нее он был удивлен, почти недоволен, и возвестил, что грядут последние времена, раз уж в таком грандиозном имении, как Майлдерхерст, больше нет настоящей экономки, после чего приказал проводить его к отцу. Как бы Саффи ни стремилась принять меняющиеся нравы, она питала старомодное почтение к закону и его служителям и потому повиновалась. Гость был немногословен (то есть не расположен к пустой болтовне с дочерями клиентов); по лестнице они поднимались в тишине, чему Саффи была рада — рядом с такими мужчинами, как мистер Бэнкс, она всегда лишалась дара речи. Когда они достигли вершины винтовой лестницы, он резко кивнул и вместе со своими навязчивыми спутницами вошел в папину комнату в башне.
Шпионить Саффи не собиралась; более того, она возмущалась этим вторжением в свое личное время почти так же сильно, как любым делом, которое приводило ее в отвратительную башню с ее запахом надвигающейся смерти и чудовищным офортом в раме на стене. Если бы ее внимание не привлекло полное муки трепыхание бабочки в паутине между столбиками перил, она бы, несомненно, уже была на середине пути вниз, далеко за пределами слышимости. Но она принялась осторожно распутывать насекомое и потому уловила папины слова:
— Вот почему я позвал вас, Бэнкс. Смерть — чертовски досадная помеха! Вы сделали исправления?
— Да. Я принес их, чтобы подписать и заверить, а также копию для вашего архива, разумеется.
Последующих деталей Саффи не слышала, да и не хотела слышать. Она была второй дочерью мужчины старой закалки, синим чулком средних лет. Принадлежащий мужчинам мир собственности и финансов не интересовал и не заботил ее. Она хотела одного: освободить обессиленную бабочку и убежать из башни, подальше от затхлого воздуха и душных воспоминаний. Она не ступала в маленькую комнату больше двадцати лет и не собиралась ступать в нее и впредь. Так что она поспешила вниз, прочь, пытаясь уклониться от облака прошлого, которое преследовало ее по пятам.
Ведь когда-то они с папой были близки, много лет назад, но та любовь прогнила. Юнипер оказалась лучшей писательницей, а Перси — лучшей дочерью, и для Саффи в сердце отца почти не осталось места. Было лишь одно краткое и яркое мгновение, в которое полезность Саффи затмила полезность сестер. После Первой мировой, когда папа вернулся к ним, израненный и сломленный, именно она возродила его к жизни, дала ему то, в чем он нуждался больше всего. И как же соблазнительна была сила его нежности, вечера, проведенные в укрытии, где никто не мог их найти…
Внезапно возник хаос, и Саффи распахнула глаза. Кто-то вопил. Она лежала в ванне, вода была ледяной, солнечный свет за открытым окном сменился сумерками. Саффи поняла, что задремала. Ей повезло, что она не соскользнула глубже. Но кто же кричал? Она села, напряженно прислушиваясь. Тишина. Неужели шум ей пригрезился?
Снова шум. И звон колокольчика. Видимо, старик в башне разразился очередной тирадой. Что ж, пусть Перси присмотрит за ним. Они стоят друг друга.
Дрожа, Саффи отлепила от тела холодную фланель и поднялась, отчего вода заколебалась. Она выбралась на коврик, с нее капало. Внизу гудели голоса, теперь она различала их. Мередит, Юнипер… и Перси; все трое собрались в желтой гостиной. Наверное, ждут ужина, и она подаст его, как обычно.
Саффи сдернула халат с крючка на двери, одержала победу над рукавами и застегнула пуговицы на прохладной мокрой коже, после чего пошла по коридору. Эхо влажных шагов загуляло по плиткам. Она никому не раскроет свой маленький секрет.
— Тебе что-то нужно, папа?
Перси толкнула тяжелую дверь в комнату в башне. Она не сразу обнаружила отца в нише у камина, под офортом Гойи; а когда обнаружила, он словно испугался при ее появлении, и она немедленно поняла, что у него очередной приступ галлюцинаций. А значит, когда она спустится вниз, то, по всей вероятности, найдет его ежедневное лекарство на столе в вестибюле, где оставила его утром. Она сама виновата, что понадеялась на сестру. Перси выругала себя за то, что не заглянула к отцу тотчас по возвращении из церкви.
Она заговорила с ним тихо и мягко, как, наверное, говорила бы с ребенком, будь у нее шанс узнать хоть одного достаточно близко, чтобы полюбить.
— Вот видишь, все хорошо. Может, присядешь? Пойдем, я устрою тебя у окна. Вечер просто чудесный.
Он судорожно кивнул и направился к ее протянутой руке — значит, галлюцинации развеялись. Очевидно, приступ был не слишком сильным, поскольку отец достаточно оклемался и даже возмутился:
— Разве я не велел тебе носить парик?
Велел, и не раз, и Перси покорно купила таковой (нелегкая задача в военную пору), лишь для того, чтобы проклятая штуковина валялась отрубленным лисьим хвостом на прикроватном столике.
На спинку кресла было наброшено покрывало, небольшая яркая вещица, которую Люси связала для отца несколько лет назад; Перси расправила его на папиных коленях, когда он сел, и ответила:
— Прости, папа. Я забыла. Я услышала колокольчик и не хотела заставлять тебя ждать.
— Ты выглядишь как мужчина. Ты этого добиваешься? Чтобы люди обращались с тобой как с мужчиной?
— Нет, папа.
Перси кончиками пальцев коснулась затылка и задержалась на маленьком гладком завитке, который спускался чуть ниже линии роста волос. Отец не имел в виду ничего плохого, и она не обиделась, просто несколько удивилась его предположению. Она покосилась на застекленный книжный шкаф и увидела свое отражение в его рябой поверхности: довольно сурового вида женщина, сплошь острые углы, прямая как палка спина, но притом вполне увесистые груди, несомненный изгиб бедер и лицо, не тронутое помадой и пудрой, но вроде бы отнюдь не мужеподобное. Она надеялась, что не ошибается.
Тем временем отец повернул голову и смотрел на окутанные ночью поля, к счастью не подозревая о цепочке рассуждений, которую породил.
— Все это, — произнес он, не отрывая глаз. — Все это.
Она прислонилась к креслу, положила локоть на спинку. Пане незачем было продолжать. Она как никто другой понимала его чувства при виде полей его предков.
— Ты прочел рассказ Юнипер, папа?
Это была одна из немногих тем, которые гарантированно поднимали ему настроение, и Перси осторожно принялась ее развивать, в надежде, что хандра, на грани которой он все еще балансировал, отступит.
Он махнул рукой в сторону курительного набора, и Перси подала его. Скрутила себе сигарету, пока папа набивал табаком чашу трубки.
— У нее есть талант. Вне всяких сомнений.
Перси улыбнулась.
— Она унаследовала его от тебя.
— С ней надо быть осторожными. Творческий ум нуждается в свободе. Он должен блуждать по своим собственным тропам и со своей собственной скоростью. Это трудно объяснить, Персефона, тому, чей разум следует более бесстрастными путями, но она обязательно должна быть свободна от насущных проблем, от развлечений, от всего, что может похитить ее талант. — Отец схватил Перси за юбку. — У нее случайно не завелся ухажер?
— Нет, папа.
— Такая девушка, как Юнипер, нуждается в защите, — продолжил он, выпятив подбородок. — Она должна жить в безопасном месте. Здесь, в Майлдерхерсте, в замке.
— Ну конечно, она останется здесь.
— Ты должна позаботиться об этом. Присмотреть за обеими сестрами.
И он завел обычный разговор о наследстве, преемственности и ответственности…
Перси немного подождала, докурила и только тогда спросила:
— Отвести тебя в уборную перед уходом, папа?
— Уходом?
— У меня сегодня вечером встреча в деревне…
— Вечно ты спешишь.
Он недовольно надул нижнюю губу, и Перси ясно представила, как он выглядел в детстве. Испорченный ребенок, который привык получать все, чего ни пожелает.
— Идем, папа.
Она отвела старика в уборную и полезла за жестянкой с табаком, пока ждала в остывающем коридоре. Похлопав себя по карману, она вспомнила, что оставила ее в комнате в башне. Папа выйдет не скоро, так что она поспешила назад за жестянкой.
И нашла ее на столе. А еще там лежал сверток. Пакет от мистера Бэнкса, но без марки. Значит, его доставили лично.
Сердце Перси забилось быстрее. Саффи скрыла визит гостя. Возможно ли, что мистер Бэнкс приехал из Фолкстона, прокрался в замок и поднялся в башню, даже не поздоровавшись с Саффи? Возможно, заключила Перси, но крайне маловероятно. Зачем ему поступать подобным образом?
Мгновение она нерешительно помялась, теребя конверт, пока жар растекался по затылку и под мышками, отчего блузка прилипла к телу.
Затем она бросила взгляд через плечо, хотя знала, что никого рядом нет, распечатала конверт и вытряхнула сложенные листки. Завещание. Дата стояла сегодняшняя; Перси расправила письмо и бегло просмотрела содержимое. Странная тяжесть придавила ее к земле, когда ее худшие опасения подтвердились.
Она прижала руку ко лбу. Как можно было допустить подобное? И все же вот оно, черным по белому плюс синий росчерк папы. Она перечитала документ еще раз, более внимательно, в поисках лазеек, пропущенной страницы, любого свидетельства, что она неправильно поняла, поспешила.
Не поспешила.
О боже, она не поспешила.
IV
Возвращение в замок Майлдерхерст
1992 год
Для визита в Майлдерхерст Герберт одолжил мне машину. Едва покинув шоссе, я опустила окно и подставила щеки ветру. Сельская местность изменилась за месяцы, минувшие с моего первого посещения. Лето пришло и ушло, и сейчас догорали последние дни осени. Огромные сухие листья лежали золотистыми грудами у обочины, и по мере того как я все глубже и глубже погружалась в Уилд Кента, гигантские ветви деревьев простирались над дорогой и смыкались посередине. Каждый порыв ветра срывал новый слой; сброшенная кожа, завершенный сезон. В фермерском доме меня ждала записка.
Добро пожаловать, Эди. У меня появились неотложные дела, а Кенар слег с простудой. Пожалуйста, возьмите приложенный ключ и заселитесь в номер три (второй этаж). Сожалею, что не встречу вас лично. Увидимся за ужином в семь часов в столовой.
Мэрилин Кенар
P. S. Я заставила Кенара отнести в ваш номер письменный стол получше; он немного узковат, но я подумала, что вы оцените возможность разложить свою работу.
«Немного узковат» — мягко сказано, однако я всегда питала слабость к тесным и темным закуткам, так что немедленно принялась красиво раскладывать расшифровки интервью Адама Гилберта, свои экземпляры «Майлдерхерста Раймонда Блайта» и «Слякотника», разнообразные блокноты и ручки. Затем я села и провела пальцами по гладкому краю стола. Я опустила подбородок на руки и тихонько вздохнула от удовольствия. Такое же чувство, как в первый день школы, только в сотню раз лучше. Четыре дня простирались впереди, и я была полна энтузиазма и надежд.
Тут я заметила телефон, старомодную бакелитовую штуковину, и поддалась непривычному порыву. Разумеется, все дело в возвращении в Майлдерхерст: в то самое место, где моя мама обрела себя.
Гудки раздавались снова и снова, и когда я уже собиралась повесить трубку, она ответила, немного запыхавшись. После моего приветствия повисла недолгая пауза.
— А, Эди, извини. Я искала твоего отца. Он вбил себе в голову… Все в порядке? — спросила она; ее тон стал острым как бритва.
— Все хорошо, мама. Я просто хотела сообщить, что добралась.
— А!
Она умолкла, переводя дыхание. Я удивила ее: звонки о благополучном приезде не входили в нашу обычную рутину; прошло лет десять с тех пор, как я убедила ее, что, если правительство доверило мне право голоса, возможно, ей тоже пора доверять мне и не требовать звонка об успешном завершении поездки в метро.
— Что ж. Ладно. Спасибо. Очень мило, что ты позвонила. Папа будет рад. Он скучает по тебе; хандрит с тех пор, как ты уехала.
Снова пауза, на этот раз более долгая; я почти слышала, как мать размышляет, наконец она решилась.
— Значит, ты там? В Майлдерхерсте? Как… как он? Как он выглядит?
— Великолепно, мама. Осень превратила все в золото.
— Я помню. Помню, как он выглядел осенью. Как деревья долго оставались зелеными, и только верхушки горели алым.
— И оранжевым, — добавила я. — А еще здесь повсюду листья. Честно, повсюду, как будто толстый ковер на земле.
— Да, точно. Ветер дует с моря, и они осыпаются дождем. Там ветрено, Эди?
— Еще нет, но по прогнозам на неделе будет штормить.
— Подожди — и сама увидишь. Листья начнут падать, как снег. Хрустеть под ногами во время бега. Я помню.
Последние два слова были тихими, какими-то хрупкими. Меня охватило неведомо откуда взявшееся чувство, и я услышала свой голос:
— Знаешь, мама… я заканчиваю работу четвертого; может, приедешь на денек?
— Ах, Эди, нет, нет. Твой папа не сможет…
— Ты должна приехать.
— Одна?
— Пообедаем в каком-нибудь приятном месте, только ты и я. Прогуляемся по деревне.
Мое предложение было встречено таинственным свистом телефонных проводов. Я понизила голос.
— Необязательно подходить к самому замку, если не хочешь.
Тишина. На мгновение мне показалось, что она ушла, но затем раздался еле слышный шум, и я поняла, что ошиблась. Шум не прекращался, и я догадалась, что она тихонько плачет в телефонную трубку.
По плану я встречалась с сестрами Блайт только на следующий день; прогноз обещал перемену погоды, и проводить ясный день за письменным столом казалось пустой тратой времени. Джудит Уотерман предложила включить в статью мои собственные впечатления от места, и я решила побродить по округе. Миссис Кенар снова оставила корзинку с фруктами на прикроватном столике; я выбрала яблоко и банан и кинула блокнот и ручку в сумку. Оглядевшись напоследок по сторонам, я заметила мамин дневник, тихонько лежащий на краешке стола.
— Идем, мама. — Я взяла его. — Пора вернуть тебя в замок.
В пору моего детства в тех редких случаях, когда мама не ждала меня дома после школы, я садилась на автобус до папиной конторы в Хаммерсмите. Там мне полагалось облюбовать кусочек ковра — или стол, если повезет, — в кабинете одного из младших компаньонов и выполнить там домашнее задание, или украсить школьный дневник, или потренироваться в написании фамилии очередного ухажера; да что угодно, лишь бы не висеть на телефоне и не мешать производству.
В один прекрасный день меня отправили в комнату, в которой я никогда не бывала, через дверь, которую я никогда не замечала, в самом конце очень длинного коридора. Комната была маленькой, немногим более освещенного чулана, и хотя стены были окрашены в бежевый и коричневый цвета, в ней не было ни блестящих зеркальных плиток медного цвета, ни застекленных книжных шкафов, как в других корпоративных комнатах. Вместо них имелись небольшой деревянный стол, стул и тонкий высокий книжный стеллаж. На одной из полок рядом с распухшими бухгалтерскими книгами я обнаружила кое-что интересное. Стеклянный шар с зимним пейзажем; вы, верно, встречали такие: с маленьким каменным домиком, отважно стоящим на поросшем соснами холме, и белыми хлопьями снега на земле.
Правила на папиной работе были простыми: я не должна была ничего трогать; и все же я не устояла. Шар заворожил меня, он был крошечным осколком фантазии в бежево-коричневом мире, дверцей в задней стенке шкафа, неотразимым символом детства. В мгновение ока я забралась на стул и схватила шар, переворачивая его вверх-вниз, наблюдая, как снежинки падают снова и снова и мир внутри не замечает мира снаружи. И я испытала странное желание оказаться внутри шара, стоять рядом с мужчиной и женщиной у одного из золотистых окон или вместе с парой крошечных детишек толкать малиновые салазки в безопасном укрытии, не ведающем внешней суматохи и шума.
То же самое я чувствовала, поднимаясь к замку Майлдерхерст. Когда я приближалась к нему по склону холма, сам воздух словно менялся вокруг, как будто я переступила невидимую границу иного мира. Трезвомыслящие люди не говорят о том, что дома обладают силой зачаровывать людей, притягивать их, но на той неделе я поверила и верю до сих пор, что в глубине замка Майлдерхерст живет неописуемая сила. Я ощутила ее в свой первый визит и ощутила вновь в тот день. Нечто вроде зова, словно сам замок манил меня.
На этот раз я воспользовалась другим путем и прошла через поле до подъездной дорожки, ведущей через маленький каменный мостик, затем через второй, немного побольше; наконец мне открылся сам замок, высокий и величественный на вершине холма. Я не останавливалась до самой вершины. Лишь тогда я обернулась в ту сторону, откуда пришла. Полог лесов расстилался внизу, и казалось, что осень поднесла к деревьям гигантский факел, окрасив их золотистым, алым и бронзовым. Я пожалела, что не захватила фотоаппарат, чтобы сделать снимок для мамы.
Я свернула с дорожки и направилась вдоль высокой изгороди, не сводя глаз с окна чердака, того, что поменьше, в няниной комнате с тайным шкафом. Замок следил за мной, или так мне казалось; хмурился сотней окон из-под поникших карнизов. Я отвела взгляд и шагала вдоль изгороди, пока не добралась до заднего двора.
Там находились старый курятник, ныне пустой, а на другой стороне — какой-то купол. Я приблизилась и поняла, что это такое. Бомбоубежище. Рядом стояла ржавая табличка, вероятно, оставшаяся с тех времен, когда по замку водили регулярные экскурсии, с надписью «Бомбоубежище Андерсона», и хотя буквы поблекли с течением времени, я разобрала, что речь идет о роли Кента в «Битве за Англию». Если верить табличке, бомба упала всего в миле отсюда, убив маленького мальчика на велосипеде. Табличка утверждала, что бомбоубежище было построено в 1940 году, а это, несомненно, означало, что именно там моя мама пряталась во время бомбежек, когда жила в Майлдерхерсте.
Спросить разрешения было не у кого, и я решилась заглянуть внутрь, спустившись по крутой лесенке под гофрированный железный свод. Внутри было сумрачно, но косых лучей света, падавших через открытую дверь, хватало, чтобы различить, что бомбоубежище обставлено в духе Второй мировой. Сигаретные карточки со «спитфайрами» и «харрикейнами»,[47] маленький столик со старомодным радио, обшитым деревом, плакат с указующим перстом Черчилля и требованием заслужить победу. Я словно оказалась в сороковых: прозвучала сирена и я ждала появления бомбардировщиков над головой.
Я вышла на улицу, моргая на ярком свету. Облака неслись по небу; солнце затянула унылая белая пелена. В этот миг я заметила укромный закуток в изгороди и холмик, который так и манил к себе. Я села, достала из сумки мамин дневник, откинулась на спину и открыла первую страницу. Она была датирована январем 1940 года.
Дорогой мой, чудесный дневник! Я берегла тебя столько времени — уже целый год и даже немножко больше, — потому что тебя подарил мне мистер Кэвилл после экзаменов. Он сказал, что я должна использовать тебя для чего-то особенного, что слова вечны и когда-нибудь у меня появится история, достойная твоих страниц. В то время я не поверила ему, ведь со мной никогда не случалось ничего особенного… не правда ли, звучит ужасно печально? Наверное, но я не собиралась жаловаться; просто так и есть: со мной никогда не случалось ничего особенного, и я не думала, что когда-нибудь случится. Но я ошибалась. Тотально, бесконечно, волшебно ошибалась. Нечто случилось, и мир никогда не станет прежним.
Пожалуй, для начала я должна отметить, что пишу это в замке. Настоящем замке, сложенном из камня, с башней и множеством винтовых лестниц, с огромными подсвечниками на каждой стене, с восковыми потеками почерневшего воска, многими десятилетиями стекающего с их оснований. Возможно, ты решишь, что жизнь в замке и есть то самое «волшебство» и эгоистично ожидать чего-то большего, тем не менее это не все.
Я сижу на подоконнике на чердаке, в самом прекрасном месте во всем замке. Это комната Юнипер. «Кто такая Юнипер?» — спросил бы ты, если бы мог. Юнипер — самый невероятный человек на свете. Она моя лучшая подруга, а я — ее. Именно Юнипер убедила меня наконец начать тебя вести. Она заявила, что устала смотреть, как я ношусь с тобой, словно курица с яйцом, и настала пора дерзнуть и запятнать твои прекрасные страницы.
Она говорит, что истории — повсюду, и люди, которые ждут прихода той самой истории, прежде чем коснуться пером бумаги, остаются с пустыми страницами. Очевидно, весь смысл сочинительства — переносить образы, и мысли на бумагу. Плести, как плетет паутину паук, но только из фраз. Юнипер дала мне эту перьевую ручку. Подозреваю, что она взяла ее в башне, и немного боюсь, что ее отец решит отправиться на поиски вора, но все равно ее использую. Это просто потрясающая ручка. По-моему, нет ничего странного в любви к ручке, а ты как считаешь?
Юнипер предложила мне писать о своей жизни. Она вечно просит у меня историй о маме и папе, Эде и Рите и нашей соседке миссис Пол. Она очень громко смеется, словно бутылка, которую сначала потрясли, а потом открыли, пузырьки разлетаются во все стороны; немного тревожно, но очень мило. Ее смех совсем не такой, как можно было бы ожидать. Она очень плавная и грациозная, а смех у нее хриплый, как земля. Я люблю не только ее смех; она замечательно хмурится, когда я пересказываю слова Риты, хмурится и фыркает в нужных местах.
Она говорит, что мне повезло, — можешь в это поверить? Такая, как она, говорит это мне! По ее мнению, мне повезло, что я училась в реальном мире. А ей пришлось все узнавать из книг. По мне, так это просто чудесно; видимо, я не права. Удивительно, но в последний раз она была в Лондоне совсем крошкой! Она со всей семьей поехала на премьеру пьесы по книге, которую написал ее отец, «Подлинной истории Слякотника». Когда Юнипер упомянула при мне эту книгу, она произнесла ее название, как будто я прекрасно его знала, и я ужасно смутилась, поскольку впервые его слышала. Будь прокляты мои родители за то, что держали меня в неведении о подобных вещах! Я видела, что Юнипер поражена, но она постаралась меня утешить. Она кивнула, как бы одобрительно, и заключила, что это, несомненно, только потому, что я была слишком занята в своем реальном мире с реальными людьми. А затем ее лицо стало грустным, задумчивым и немного озадаченным, как будто она пыталась решить сложную проблему. Наверное, именно это выражение мать не выносит на моем лице, когда тычет в меня пальцем и велит не ходить мрачной как туча и заняться делом.
О, но мне так нравятся тучи! Они намного сложнее, чем ясное небо. Если бы они были людьми, именно с ними я постаралась бы познакомиться поближе. Намного интереснее гадать, что скрывается за слоями облаков, чем вечно любоваться простой, чистой, кроткой синевой.
Сегодняшнее небо плотно затянуто тучами. Когда я смотрю в окно, мне кажется, что кто-то расстелил над замком огромное серое одеяло. И земля покрыта инеем. Окно чердака выходит на особенное место, одно из любимых мест Юнипер. Это квадратный участок земли, окруженный изгородью, с маленькими могильными плитами, которые торчат из зарослей ежевики под самыми странными углами, словно прогнившие зубы в старом рту.
Клементина Блайт
1 год
О, жестокая утрата
Спи, моя девочка, спи
Сайрес Блайт-старший
3 года
Безвременно скончался
Эмерсон Блайт
10 лет
С любовью
Когда я впервые попала туда, то решила, что это детское кладбище, но Юнипер объяснила, что это домашние животные. Все до единого. Блайты очень заботились о своих животных, особенно Юнипер, которая плакала, вспоминая о своем первом псе, Эмерсоне.
Бррр… Здесь ужасно холодно! Мне досталось множество вязаных носков с тех пор, как я приехала в Майлдерхерст. Саффи замечательно вяжет, но плохо считает, и в результате треть носков, которые она вяжет для солдат, такие тесные, что едва налезут на большой палец ноги крепкого мужчины, зато на мои тощие лодыжки — в самый раз. Я надела целых три пары и еще три непарных носка натянула на правую руку, так что голой осталась только левая, чтобы держать ручку. Что объясняет мой корявый почерк. Прости, дорогой дневник. Твои прекрасные страницы заслуживают лучшего.
Итак, я сижу одна на чердаке, пока Юнипер читает курам вслух. Саффи уверена, что это помогает им лучше нестись; Юнипер, которая любит всех животных, уверяет, что куры на редкость умные и благостные создания; и яйца я, конечно, очень люблю. Так что вот. Все мы счастливы. И я собираюсь начать сначала и писать как можно быстрее. Как минимум это поможет мне не отморозить пальцы…
Раздался отчаянный лай, сердце сжалось, как пружина, и я чуть не выпрыгнула из собственной кожи.
Надо мной замаячил пес, лерчер Юнипер; губы оттянуты назад, зубы обнажены, из глубины нутра исходит низкое ворчание.
— Тихо, мальчик. — От страха я еле ворочала языком. — Не сердись.
Меня посетила идея его погладить — быть может, так он успокоится, — когда в грязь вонзился кончик трости. За ним последовала пара ног в грубых башмаках; я подняла глаза и увидела Перси Блайт.
Я совсем забыла, какая она худая и строгая. Опершись на трость, она взирала сверху вниз, одетая в том же духе, что и в нашу последнюю встречу: светлые брюки и хорошо скроенная рубашка, которая могла бы показаться мужской, если бы не невероятная худоба ее владелицы, и изящные часики, которые болтались на тонком запястье.
— Это вы. — Она явно удивилась не меньше меня. — Вы рано.
— Ради бога, простите. Я не хотела вас беспокоить, я…
Пес снова зарычал, и Перси нетерпеливо фыркнула и пошевелила пальцами.
— Бруно! Довольно.
Он захныкал и юркнул к ней под бок.
— Мы ожидали вас завтра.
— Да, я знаю. В десять утра.
— Вы придете?
Я кивнула.
— Я приехала из Лондона сегодня. Погода ясная, а в ближайшие дни ожидается дождь, так что я решила прогуляться, сделать кое-какие заметки, не думала, что это вас обеспокоит, а потом обнаружила бомбоубежище и… я не хотела вам мешать.
В какой-то момент моего объяснения ее внимание пошло на убыль.
— Что ж. — В ее голосе не было ни капли радости. — Вы здесь. Не желаете выпить с нами чаю?
Ложный шаг и неожиданная удача.
Желтая гостиная выглядела более жалко, чем я запомнила. В прошлый раз комната показалась мне полной тепла, жизни и света посреди темной каменной глыбы замка. Сейчас она была другой; возможно, винить следовало смену сезонов, утрату летнего блеска, вкрадчивый холод, предвещающий зиму, ведь изменение комнаты — не единственное, что поразило меня.
Пес, задыхаясь, рухнул рядом с потрепанной ширмой. Он тоже постарел, поняла я, точно так же, как постарела с мая Перси Блайт, точно так же, как выцвела сама комната. Мне в голову пришла мысль, что Майлдерхерст действительно неким образом отделен от внешнего мира, лежит за обычными рамками пространства и времени. Что он находится во власти заклятия: замок из волшебной сказки, время в котором то замедляется, то убыстряется, повинуясь прихоти сверхъестественного существа.
Саффи стояла в профиль ко мне, склонив голову над чайником из тонкого фарфора.
— Ну наконец-то, Перси, — произнесла она, пытаясь вернуть крышку на место. — Я уж боялась, придется устраивать твои поиски… О! — Она подняла глаза и увидела меня рядом с сестрой. — Привет.
— Это Эдит Берчилл, — сухо сообщила Перси. — Она приехала довольно неожиданно. Выпьет с нами чаю.
— Как мило. — Лицо Саффи озарилось таким светом, что стало ясно: это не просто дань вежливости. — Я как раз собиралась разливать чай, вот только крышку что-то не приладить на место. Сейчас поставлю еще один прибор… вот радость так радость!
Юнипер сидела у окна, точно так же как во время моего посещения в мае; на этот раз она спала, тихонько посапывала, уткнувшись в бледно-зеленую боковину бархатного кресла. При виде нее я невольно подумала о маминой записи в дневнике, о пленительной девушке, которую мама любила. Как печально и как ужасно, что она усохла до этого!
— Хорошо, что вы смогли приехать, мисс Берчилл, — сказала Саффи.
— Пожалуйста, зовите меня Эди, сокращенно от Эдит.
Она польщенно улыбнулась.
— Эдит. Какое прелестное имя. Кажется, оно означает «удачливая на войне»?
— Точно не знаю, — виновато пожала я плечами.
Перси прочистила горло, и Саффи быстро продолжила:
— Тот джентльмен был очень профессиональным, но… — Она бросила взгляд на Юнипер. — Порой намного проще общаться с другой женщиной. Не правда ли, Перси?
— Правда.
Увидев их вместе, я поняла, что не вообразила ход времени. В свой первый визит я отметила, что близнецы одного роста, хотя властный характер Перси добавлял ей стати. На этот раз, однако, вне всяких сомнений, Перси была ниже сестры. И более хрупкой. Я невольно подумала о Джекиле и Хайде,[48] о мгновении, когда добрый доктор встречает своего невысокого темного двойника.
— Садитесь, — резко скомандовала Перси. — Давайте сядем и перейдем к делу.
Мы повиновались. Саффи наполнила чашки, задавая Перси бесконечные вопросы о Бруно и почти не получая ответов. Где она нашла его? Как он себя чувствовал? Как он справился с прогулкой? Стало ясно, что Бруно нездоров, что они беспокоятся о нем, очень сильно беспокоятся. Их голоса были тихими, они украдкой косились на спящую Юнипер, и я вспомнила слова Перси, что Бруно — пес Юнипер, что они всегда держали для нее животное, что каждому нужно кого-то любить. Против воли я изучала Перси поверх чашки. Несмотря на всю колючесть ее поведения, в нем было что-то завораживающее. Пока она скупо удовлетворяла любопытство Саффи, я рассматривала поджатые губы, обвисшую кожу, глубокие морщины, прорезанные годами хмурых взглядов, и гадала, не имела ли она в виду себя, когда говорила, что каждому нужно кого-то любить. Возможно, ее тоже лишили любви.
Я настолько погрузилась в размышления, что, когда Перси повернулась и уставилась на меня, на мгновение испугалась, уж не прочла ли она мои мысли. Я моргнула, мои щеки вспыхнули, и лишь тогда я догадалась, что Саффи обратилась ко мне, а я не реагирую, вот потому и Перси смотрит на меня удивленно.
— Извините. Я отвлеклась.
— Я просто спросила, как вам понравилась поездка, — пояснила Саффи. — Надеюсь, все прошло гладко?
— О да… Спасибо.
— В детстве мы часто ездили в Лондон. Помнишь, Перси?
Та утвердительно хмыкнула.
Лицо Саффи оживилось от воспоминаний.
Читать бесплатно другие книги:
