О чем молчит ветер Володарская Ольга
— Что? — Рука Раевского дрогнула, и, чтобы не пролить на себя кипяток, он поставил чашку на стол.
— Она решила, что ее бросили из-за сына. Она с прицепом, а Люська свободная бабенка. Она с хахалем из-за Богдана часто ругалась. Тому не нравилось, как она с ним обращается. Олеся же считала себя правой: ее ребенок, как хочет, так и воспитывает. Мальчишка несносный, бегает по дому, всем мешает, еще и со спичками балуется. Если бы его не было, ей бы легче жилось. И мужика бы она удержала.
— Откуда вам это известно?
— Олеся выкрикивала эти слова, стоя на шоссе. Бабуля, что торговала все той же керамической ерундой с завода, слышала. А потом увидела, как женщина схватила ребенка и бросилась с ним под колеса «КамАЗа». То была машина ее хахаля. Они загрузились и направились в сторону Москвы. Люська сидела с водителем рядом.
— Олеся хотела умереть и забрать с собой в могилу сына?
— Нет, самоубиваться она не собиралась. Только избавиться от мальчика. Поэтому я и сказал, что она приносила его в жертву. Водила увидел это и попытался избежать столкновения. Вырулил, но Олесю сбил. Насмерть. Когда стало это ясно, мужчина скрылся с места аварии. Испугался. На шоссе других машин не было, камер тогда тоже не вешали, думал, избежит ответственности. Но бабка-продавец запомнила номер. Она же оказала первую помощь мальчику. Он упал на дорогу, расшибся и был так напуган, что потерял дар речи. Через десять минут женщина увидела свет фар (уже начало темнеть), остановила автомобиль. В нем ехали Раевские к себе на дачу в поселок «Лира»…
— Они усыновили мальчишку, дали ему свою фамилию и новое имя, — продолжил за него Леша. — А еще всю свою любовь. И проявили чудеса терпения, ведь Барашку было невыносимо сложно доверять людям. Он был диким, болезненным, странным. Но мама с папой со всем справились. И если рай существует, они сейчас там.
— Согласен. Раевские мне сразу понравились. И я верил в них, как в родителей проблемного ребенка. Поэтому сделал все, что мог, чтобы помочь им с оформлением.
— Почему они перестали ездить на дачу?
— Боялись разбудить в тебе воспоминания. Но не продавали ее, чтобы оставить тебе шанс узнать правду. Софья иногда приезжала в «Лиру». Редко, раз в год. Иногда мы виделись. Она рассказывала о твоих успехах и очень тобой гордилась.
— А как сложилась жизнь дальнобойщика?
— Посадили его.
— Потому что скрылся с места ДТП?
— Да. Это преступление. А так как у него уже была судимость, впаяли мужику пять лет. Люська ждала его, но как их история закончилась, не скажу, не знаю. Еще чаю?
— Нет, напился, хватит. Спасибо вам за все. — Леша встал. Оля тоже. Потревоженный кот недовольно зафырчал. — Не возражаете, если я буду иногда к вам заходить?
— Буду рад тебе. Как и Оленьке, — он улыбнулся девушке. — Медку тебе дам. Покашливаешь, надо полечиться.
— Михаил Ильич, не нужно. Есть у меня.
— Такого нет, — отмахнулся он и достал из буфета баночку меда. — Это тебе презент от моих пчелок. Будь здорова, не болей.
— Огромное вам спасибо. — Она обняла Ильича.
— Да ты такую книжку для внука моего нарисовала, что он до сих пор нарадоваться не может!
— Ты рисуешь? — удивился Леша.
— Еще как, — ответил за нее Грачев. — Оленька могла бы стать мультипликатором, как твоя мама. Только она странных азиатов малюет: пучеглазых и с разноцветными волосами. Я не понимаю этих художеств, но дети от них в восторге. Внучек мой точно.
Леша понял, что речь идет об аниме. Сам он был равнодушен к нему. А вот Олежек обожал порно в этом стиле. Оказывается, и такое есть. Распрощавшись с Грачевым, молодые люди вернулись к машине, сели в нее.
— Ты как? — поинтересовалась Оля.
Леша пожал плечами. Сам не знал. В голове сумбур, на сердце неспокойно. Но нет ощущения, что рушится мир. Барашек и не с таким в своей жизни сталкивался. А Алексей долгие годы учился тому, чтобы владеть собой.
— Какие у тебя планы?
— Отвезти тебя домой.
— Хочешь побыть один?
— Нет. Но ты говорила, что у тебя дела.
— Я отменяю их. Давай погуляем по набережной Приреченска? Полюбуемся видами. Или посидим в кафе «Рандеву», там уютно и вкусно готовят, а я уже проголодалась.
— Если я предложу поехать на дачу, согласишься? Мне там хорошо и спокойно. Хочется лечь на травку и поймать дзен. А чем тебя накормить, найдем. Со вчерашнего дня остался шашлык, разогреем на углях. Или пиццу закажем. У вас же есть доставка?
— Хорошо, давай.
Леша благодарно улыбнулся и завел мотор.
Глава 6
Их встретил козленок Иванушка. Выбежал из приоткрытой калитки, заскакал на задних лапках, заблеял. И все это под музыку, что доносилась из-за забора. Оля думала, это Лешин друг снова устроил пати, уже дневное, но оказалось, это звучит рингтон на телефоне. Потому что мелодия оборвалась резко, и послышалось: «Алена Бур к вашим услугам!».
Когда они зашли на участок, то увидели ее. Девушка стояла спиной к ним и разговаривала по сотовому. Олежек торчал в окне. В его руке был молоток.
— Привет, ребята! — прокричал он и принялся колотить по раме. — Я тут окно чиню.
— Успешно? — спросил Леша.
— Красоты не обещаю, но исправность — да. Створки будут открываться и закрываться.
— Угли остались?
— Мало. А что?
— Оля есть хочет. Шашлык бы погреть.
— Я его съел.
— Придется заказывать пиццу.
— Э, нет! В Москве будешь ее есть. Тут есть продукты поинтереснее. — Олежек шарахнул по раме в последний раз. Хотелось верить, что он забивает гвоздь, а не деформирует и без того кривое окно. — У Алены соседка кроликов разводит. Я у нее тушенки купил домашней. А капусту с собственного огорода она мне в подарок дала. Лук у нас есть, кетчуп тоже. Сейчас я сварганю вам на открытом огне вкуснятину, название которой еще не придумали. Она будет наваристая, сочная, остренькая, ведь у нас и перец есть…
— Очень хочется попробовать, — причмокнула Оля. Она хотела есть, а Олежек так смачно описывал блюдо без названия. — Помочь чем?
— Нет. Я сам все сделаю. У меня прилив энергии и вдохновения.
— Раз так, вынеси стул для Оли, — бросил ему Леша, а затем подошел к вишневому дереву и разлегся под ним, раскинув руки и ноги.
— О, ты снова решил попробовать поймать дзен?
— Угу.
Через минуту Оле принесли стул. Она села на него. Посмотрела сверху вниз на Лешу.
— Как рыбалка?
— А? — Он приоткрыл один глаз.
— Ловится дзен или нет?
— Кажется, да. Жозефина прилетела, это хороший знак.
— Кто?
— Птичка-невеличка.
— Леша, ты меня пугаешь.
— Да вон она, сидит на ветке. — Он поднял вялую руку. — Вчера тоже прилетала. Но к Олежке. Он ее и назвал Жозефиной.
Оля поднялась со стула и улеглась вместе с Лешей на траву. Благо весь день было жарко, и она не почувствовала дискомфорта. Но это пока. Минут через десять станет зябко. Земля еще не прогрелась, а солнце начало опускаться.
— Это малиновка, — сказала Оля, рассмотрев птичку.
— При звуке ее голоска припоминают забытые свидания? — хмыкнул Леша. — Песня такая есть.
— Знаю.
— Выходит, не только соловьи в здешних краях водились.
Замолчали.
Леша снова опустил веки. Его тело обмякло. Оля не мешала ему расслабляться. Лежала не шевелясь, хотя было желание сменить положение тела. В бок упирался какой-то корень, а в глаз светил яркий солнечный луч, преломляющийся о крышу соседнего дома.
— Я сейчас ленту своей жизни назад перематываю, — заговорил Леша, и Оля тут же перевернулась на бок. И лежать удобнее, и можно смотреть на собеседника. — Останавливаюсь на каждом значимом эпизоде и понимаю, что все это время во мне жил тот бедный мальчик, которого чуть не убила родная мать.
— Не зря говорят, все мы родом из детства.
— Да, с нами остаются все травмы, страхи, боль. Меня водили к психологам, и те немного меня подкорректировали, но другим человеком не сделали. Я по-прежнему не доверяю людям, испытываю дискомфорт, находясь в незнакомом обществе. И я боюсь женщин, потому что та, что родила меня, чуть не угробила. Хорошо, что я потерял память. Иначе стал бы маньяком.
— Не говори глупостей. Ты был добрым, таким и остался.
— Но я социофоб. А мог бы стать социопатом.
— Благодарить за это нужно не амнезию, как мне кажется, а твоих родителей.
— Пожалуй… А еще Олежку. Он выковырял меня из скорлупы.
— Вы очень разные.
— Да уж. Он Лукашин, а я Ипполит. Мама нас сравнивала с этими киноперсонажами.
— И между вами тоже стояла Надя? — перешла на шутливый тон Оля.
— Никогда. Нам нравятся разные женщины.
Друг тем временем разжег костер и начал готовку. Раевский не видел, что он делает, но ветерок доносил запахи: древесный и луково-мясной.
— Леха! — прокричал Олежек. — Ты во сколько собираешься в Москву?
— Не знаю пока. А что?
— Я, если что, остаюсь. Свозишь меня в город, я денег сниму. Тут у хозяюшек столько всего вкусного прикупить можно.
Леша перевернулся на живот и посмотрел на Олежку:
— И надолго ты тут решил зависнуть?
— На неделю. Ты же в следующие выходные снова приедешь, меня и заберешь. А я пока дом подшаманю.
— Ты тот еще шаман, — пробормотал Раевский.
— Чего?
— Не вздумай ничего чинить. Я плотников найму. И маляра, дом покрасить. Но прибраться, все просушить и постирать можешь.
— Хозяин — барин, — не стал возражать Олежек. — Еще вопрос: Аленушку с собой возьмешь?
— С Иванушкой? — Леша покосился на резвого козленка. Тот носился по участку за бабочкой. Этот непоседа салон если не попортит, то испачкает. А Леша со своей тачки пылинки сдувал.
— Нет, он со мной останется. Еще не готов к выступлением. А у Алены работа.
Раевский с облегчением выдохнул:
— Конечно, довезу.
— Класс! Так во сколько стартуешь?
— Поедим, я соберусь, и можем отправляться. Я отвезу Олю, ты снимешь деньги, мы заедем сюда, я тебя высажу, заберу Алену и в Москву.
— Четкий ты пацан, Раевский. — Олежек показал лайк поднятым вверх большим пальцем.
— Не расскажешь ему свою историю? — спросила Оля, поднявшись с земли.
— Не сейчас. Мне ее сначала самому нужно осмыслить.
Тут отворилась калитка, которую просто прикрыли, и показалась собачья морда.
— Трамп! — радостно вскричал Олежек. — Или сюда, паршивец!
Пес кинулся к своему двуногому любимцу, колотя себя хвостом по плешивым бокам.
— Не хочется уезжать, — сказал Алексей, тоже встав. Дзен он не поймал, но успокоился. — Тем более одному.
— Ты же с Аленой?
— Едем. Но ночевать-то я один буду. А до этого с Олежкой. Не в смысле, что мы пара… Просто он у меня сейчас живет.
— Да я поняла, — успокоила его Оля.
— Я один дома с ума сойду.
— Так оставайся.
— И остаться не могу, работа зовет.
— Значит, займешь себя ею. Кстати, ты чем занимаешься?
— Я машиностроитель. Был и инженером, и начальником производства. Сейчас руководитель отдела инноваций. Слежу за тем, чтобы гении не витали в облаках, приземляю их.
— Контролируешь не только себя, но и других.
— Идеальная работа для Ипполита. — Леша отряхнулся. Но одежда все равно была грязноватой, и это раздражало. — Пойдем мыть руки, судя по ароматам, ужин будет готов с минуты на минуту.
Глава 7
Уезжать не хотелось!
Но как остаться, если нет денег на гостиницу? Отдав последнюю пятисотку в кафе «Рандеву», Райка лишила себя возможности арендовать койко-место в хостеле. Бензин для дозаправки всегда можно поклянчить, но проситься на ночлег к добрым людям она не рискнет. Остается занимать. Но Райка и так многим должна. Пусть и по мелочи.
Той же Марго «торчит» два косаря. Просить еще один не позволяет совесть. Получается, ничего не остается, как возвращаться в Москву… Ни с чем! Потому что снять хоть какой-то эпизод не вышло. Райка сгоняла в «Лиру». Попыталась встретиться с Павлом Печерским, но он запер ворота и не реагировал на стук, крик, сигнал гудка.
Зазвонил телефон. Райка достала его из кармана, глянула на экран. Маргарита!
— Привет, подруга.
— Салют! Как ты там?
— Да никак. Продинамил меня Леонид. А Павел на порог не пустил.
— А как там вообще, в Приреченске?
— Спокойно.
— Никакого треша не произошло?
— Вроде нет.
— И что думаешь делать?
— В Москву возвращаться.
— Так быстро сдалась?
— Не сдалась, а отступила. Потому что другого выхода нет. Я без денег в незнакомом городе. И ладно бы на машине приехала, в ней бы переночевала, так у меня мопед.
— А ты не могла позвонить и попросить помощи?
— Я тебе и так должна…
— Да я не о бабках! Их у меня и нет, чтобы тебе еще ссудить. Но помочь с ночлегом могу. Я выросла в Приреченске, у меня там куча знакомых. Кто-нибудь приютит. Еще и покормит.
— Незваный гость хуже татарина. А я, как ты помнишь, Раифа Каримова. Два в одном!
— И что из этого следует?
— Я не умею навязываться. — И это было правдой. Райка могла жить у друзей, столоваться у них, пользоваться их вещами, но если понимала, что становится в тягость, тут же избавляла их от себя.
— Ты и не будешь. Я обо всем позабочусь. Жди.
И отключилась.
Райка уселась на лавку и с тоской посмотрела на террасу кафе «Рандеву». На столиках горели свечи, стояли тарелки, дымящиеся чашки, фужеры с игристым, за ними сидели люди, ели, болтали. Кто-то курил кальян. Райка также заметила одинокую бабку с химией на голове, укутанную в плед. Она пила коньячок, закусывала его жареным сыром, о чем-то разговаривала сама с собой.
— Даже пенсионерка может себе позволить посиделки в кафе, — вздохнула Райка про себя. — Готова заплатить за стопочку коньяка столько, сколько стоит в магазине четвертная бутылка. Но принимая на грудь дома, ты становишься бытовым пьяницей. А если потягиваешь коньячок в кафе — светский человек…
Райка же не могла себя отнести ни к тем, ни к другим. Хотя сейчас была бы рада любому варианту. Она устала, изнервничалась, и небольшое количество алкоголя пришлось бы кстати. Его она приняла бы и дома, и в кафе. Последнее, конечно, предпочтительнее. Но у нее нет денег даже на то, чтобы заказать в «Рандеву» чашку чая без сахара. А это всего шестьдесят рублей.
Она принялась шарить по карманам. В них может найтись мелочь. Обнаружив первый пятак, Райка обрадовалась. А когда ей еще десятка попалась, чуть не улюлюкнула. Но денежный поток вскоре иссяк. Она смогла наскрести всего тридцатку. С ней она направилась к супермаркету и купила себе чаю в автомате. С ним вернулась на лавочку.
Бабуля допила коньяк и заказала еще.
— Эмма Власовна! — прокричал проходящий мимо «Рандеву» мужчина. Он был навеселе и шел из супермаркета, позвякивая пивными бутылками.
Старушка обернулась.
— Добрых вечеров! — Мужчина чуть поклонился. — Как поживаете?
— Спасибо, неплохо.
— Рад за вас. Узнаете? — Бабуля мотнула головой, и ее кудельки заколыхались. — Я Артур Колосов. В библиотеку, которой вы заведовали, ходил все школьные годы. Был членом общества книголюбов. А еще посещал организованный вами литературный кружок.
— Это ты стихи писал?
— Нет, я рассказы фантастические. Всего Беляева перечитал, потом на Гарри Гаррисона переключился.
— А, тебя еще крысенком дразнили?
— Вообще-то Стальной крысой, — обиделся мужичок.
— Это ты себя так называл. А другие дети… — Эмма Власовна оказалась не самым корректным человеком. Впрочем, все ее ровесницы были довольно вредными. Райка не встречала милых бабулек, таких, как в рекламе творожка. Возможно, ей просто не везло. — Какой ты старый стал, Вовка.
— Я Артур.
— Да? Это не ты стихи писал?
«Крысенок» махнул рукой и пошел дальше. А Райка, повинуясь странному порыву, бросилась к веранде, встала, оперившись об ограждение, и гаркнула:
— Добрых вечеров, Эмма Власовна!
— Чего орешь? — проворчала та. — Я не глухая.
Вблизи она выглядела еще старше. Ей было лет восемьдесят, все лицо в морщинах, через волосы просвечивает кожа головы, мочки ушей до неприличия оттянуты массивными сережками с рубинами.
И эта древняя старушка хлещет коньячок, ест жареный сыр, который не всякий молодой желудок переварит, да еще курит (на столе лежали пачка «Мальборо» и красивая зажигалка).
— Помните меня? — решила схитрить Райка. Если что, представится книголюбом, поэтом или писателем. Хотя, когда Эмма работала в библиотеке, она наверняка еще ходила в детский сад.
— Конечно, помню. Ты Покахонтос.
— Кто?
— Кто-кто? Ты. Так тебя называли все после того, как ты сыграла эту индейскую принцессу. А как на самом деле тебя зовут, я запамятовала.
— Рая.
— Наверное. — Бабка отпила коньяк. Причмокнула. — Была такой хорошей девочкой, скромной, начитанной. Но как с этим старым извращенцем связалась, так как подменили.
— Подождите… Вы о ком?
— О Печерском! Ты ж от меня к нему убежала. Принялась кривляться на сцене, вместо того чтобы писать хокку. Какие дивные миниатюры у тебя получались! Когда ты их читала, все замирали. У тебя еще глаза узкие, волосы черные (были), я в кимоно свое домашнее тебя рядила, высокую прическу делала, и ты выступала в образе японки. Неудивительно, что упырь Печерский тебя заметил. И к себе переманил.
— Разве это плохо?
— А что хорошего? Была поэтессой, стала актрисулей. Когда под моим крылом находилась, на сцену выходила в элегантном образе, несла в массы культуру, а у Печерского стала носиться с голым пузом, вилять пятой точкой… И довилялась! В пятнадцать забеременела!
— От Печерского?
— Ты что, ку-ку? — старуха покрутила пальцем у виска. — Не помнишь, от кого залетела?
— Неа. У меня на почве стресса произошла частичная потеря памяти.
— Понимаю. Я тоже многое забываю. — Она указала на свободный стул, пригласив наконец Райку к ней присоединиться. — И все из-за стресса. — Эмма подвинула к себе пепельницу. Она стояла только на ее столе. В «Рандеву», очевидно, не курили, даже на террасе, но эта женщина была на особом положении. — А ты с сынком начальника завода загуляла. Он тут самым завидным женихом считался. Скромная поэтесса с посредственной внешностью не могла на его внимание рассчитывать. Но голопузая Покахонтос — да. Думала, женится он на тебе, ан нет. Пришлось родителям тебя на аборт отправлять. А после девятого класса — в техникум города Владимир, подальше от пересудов. До сих пор там живешь?
— Нет, в Москве. — Она увернулась от клуба дыма, что выпустила Эмма ей в лицо. — А вы почему Печерского извращенцем называете?
— А кто он есть? Замшелый пень, окруживший себя мальчиками и девочками. Карабас-Барабас. Кукольник, который манипулировал ребятишками.
— Используя их в сексуальных целях?
— Что он за ними подглядывал, это точно. Я как-то застукала его за этим. Воспитанники переодевались перед спектаклем, а он в дверях стоял. Якобы следил за тем, чтобы мальчишки к девочкам не приставали.
— Может, так и есть?
— Если бы Печерский так переживал за моральный дух своих актеров, не ставил бы взрослые спектакли. Ребята зайчиков да снежинок только в новогодних постановках играли. Основной же репертуар — это любовные драмы. Та же Покахонтос не столько за свой народ сражалась, сколько за внимание красавца-колониста. — Эмма в две затяжки докурила сигарету и крикнула официанту: — Мальчик, счет принеси и вызови мне такси!
— Может, еще посидим?
— Нет, мне домой надо. Яша некормленый.
— Муж?
— Домашний питомец. А все мои бывшие мужья давно в могилах. Я их навещаю иногда, чтобы поплевать на них. Все трое тварями были.
— Так что ж вы таких выбирали?
— Слышала фразу: «Такого мудака еще поискать!» Так вот я, умница, нашла, и не единожды.
— Вы такая интересная личность! — восхитилась Райка. Ей на самом деле нравилась эта вредная старуха. — Я уже забыла об этом, мы ведь так давно не виделись…
— Да. Вы все, мои подопечные, такими старыми стали. Но ты выглядишь хорошо, хоть и чудно. Не скажешь, что тебе за сорок. Больше тридцати пяти не дашь.
— Спасибо, — пробормотала Райка, которой даже ее возраст не давали, принимая за вчерашнего подростка. — А вы нисколько не изменились. Такая же красотка.
— Льстец из тебя неважный. Я и в молодости была так себе. Но ты мне нравишься. Даже больше, чем когда-то.
Пришел официант, принес счет. Ради интереса Райка глянула на сумму и мысленно присвистнула. Пила Эмма Власовна дорогой коньяк, аж четыре сотни за пятьдесят миллилитров. Сыр «Камамбер» в панировке стоил пятьсот рублей за порцию. Плюс эспрессо. То есть Эмма еще и кофе вечером пила. Не бабка, а какой-то терминатор.
— А ты чего приперлась в город? — спросила та, достав из ридикюля две тысячные купюры. — Родных проведать?
— Никого из них не осталось тут, все переехали, — на ходу соврала Райка. — Хотела встретиться с друзьями детства. Договорилась с одним, но он меня бортанул.
— Если он из марионеток упыря Печерского, то ничего удивительного.
— Сын его.
— Ленчик? А ты разве была с ним знакома?
— Да, — уверенно ляпнула она.
— Он мальцом редко тут бывал. Отец от него на расстоянии держался. С чужими детьми ему было интереснее. А вот Ленчик тянулся к женщинам в возрасте. Мне даже казалось, что он во мне заинтересован. А я старше его отца…
Эмма Власовна сняла с себя плед, повесила его на спинку стула. Сдачи она ждать не собиралась. Оставила щедрые чаевые. За то ее, по всей видимости, в кафе и привечали. Но, быть может, за былые заслуги ценили.
— Как, говоришь, тебя зовут? — обратилась она к девушке.
— Рая.
— Рай, проводишь бабушку до дома? Что-то я перебрала сегодня. Моя норма пятьдесят. А я вдвое превысила. Но такая погода замечательная. И я придумала четверостишие, которое может стать эпитафией. Вот решила это отметить.
— А вы где живёте?
Читать бесплатно другие книги:
