Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 15

Мутант. Лет тридцать назад это слово заменяло собой целую уйму эпитетов, включая такие как: выродок, дегенерат, отброс, погань, мразь, урод. Я рос в Арзамасе, где, слыша «мутант» от лаца в свой адрес, не стоило и предполагать, что человек пытается указать на твои исключительные способности. Любое физиологическое отклонение от стандарта автоматически переводило в разряд отребья. Это могла быть и не мутация, а увечье, болезнь или родовая травма. Кому охота разбираться, гидроцефал ты, или чёртов мутант? И так ведь понятно, что твоё место в канаве. Но с той поры многое изменилось — в Арзамасе съели почти всех лацев; В Муроме нелюдь, которую прежде расстреляли бы со стены, утилизирует трупы местных ханжей; и всюду, куда доходя новости, слово «мутант» звучит всё более угрожающе. Из деклассированного элемента мы превращаемся в квазирасу. Среди нас нет русских, нет евреев, татар или мордвинов. У нас нет единой религии, нет культуры, нет истории. Кое у кого нет даже предков. Но мы имеем нечто большее, что объединяет нас, делает нечужими друг другу. Мы — не люди. И, как знать, возможно, скоро «человек» станет бранным словом. А ещё мы чуток склонны к патетике. Не все, конечно. Ладно, лично я склонен. И да, то, что мне знакома этимология этого термина, уже ставит меня выше большинства соплеменников, которые, говоря по правде, в большинстве своём — генетический мусор, едва способный связно изъясняться. Но ведь верхи и низы должны быть в любом обществе, социальную иерархию никто не отменял. И что плохого, если новые элиты встанут у руля возрождающегося государства? Прогресс требует лучшего, и это лучшее — мы! А братья-мутанты из родного Арзамаса... Я буду с теплотой вспоминать о них томными вечерами, куря сигару на балконе своего особняка.

— Скажи-ка, дружище, — обратился я к Павлову, немного подотстав вместе с ним от группы, — а капитан Репин, он тоже... из наших?

— Ты о генных модификациях?

— Я старался придать вопросу неформальности, но да.

— Все, кто родился в Легионе после двадцатого года, так или иначе, подверглись вмешательству в геном.

— И какого рода вмешательству? Старички ведь не такие, как мы.

— Нет, не такие. Насколько мне известно, ранние модификации носили, грубо говоря, общеукрепляющий характер. Улучшение иммунной и нервной систем, минимализация вероятности врождённых пороков, усиление органов чувств и так далее.

— Почти как люди, но немного лучше.

— Почти? — нахмурился лейтенант. — Мы и есть люди.

— Ты, правда, так думаешь?

— Разумеется! Что за странные вопросы? По-твоему, если дикую яблоню привить и окультурить, она перестанет быть яблоней?

Похоже, он без шуток считает себя человеком. Это отвратительно, нужно его спасать.

— Кто твои родители, Павлов?

— У меня их нет, ты сам знаешь.

— Но разве не у каждого человека есть родители? Мама и папа, не говоря уж о любимых бабулях, суровых дедах и прочей единокровной лабуде.

— Как видишь, не у каждого, — бросил он через губу.

— То есть, твоим предком был не человек. Как же ты можешь называть себя человеком?

— Меня соз... я сотворён из человеческих биоматериалов, с применением генной инженерии, — слегка раздражённо пояснил лейтенант. — Так понятно?

— У тебя глаза горят от тапетума. Я правильно назвал? Они отражают свет, и ты видишь ночью, не хуже чем днём. Скажи, из какого человеческого места был извлечён сей биоматериал.

— Это всего лишь глаза. Они не определяют, человек ты, или нет.

— А что определяет?

— Совокупность биологических признаков.

— Совокупность... Как интересно. А наш отче — человек? Думаю, по совокупности биологических признаков он более чем на половину хомо сапиенс. Тебе вот глаза под очками скрывать приходится, а Емельянушка долгие годы жил среди людей, не таясь, и не вызывал подозрений. Стало быть, человек он, не меньше нас с тобою. Слегка необычный, но у всех свои странности. Да и Сатурн — простой шестнадцатилетний парнишка с хорошим аппетитом. Ты же умный, Павлов. Ваши генетики не зря свой хлеб едят. Нахуя ты несёшь эту чушь про человечность? Тебе, в самом деле, охота быть среди неудачников?

— Считаешь себя представителем доминирующей формы жизни на Земле?

— Нас, я считаю нас доминирующей формой.

— Ты же утверждал, что мы совсем не похожи.

— Я передумал. Наше превосходство очевидно, а вместе с ним и родство. Человечество слишком давно остановилось в своём развитии, не будучи настолько совершенным, чтобы себе это позволить. Естественный отбор не работал тысячелетиями, евгенику заклеймили лженаукой, эксперименты с человеческой ДНК и клонирование объявили аморальными. Чёрт подери, эти идиоты спорили об этических аспектах эфтаназии и пересадки органов, а потом взяли и разъебали весь мир ракетами. Не мы, нас не было, когда они устроили Армагеддон. И вот теперь ты — представитель нового вида, рождённый не по случаю пьяного перепихона, а в результате грандиозного труда мощнейших умов — говоришь мне: «Я — человек». Можно ли придумать худшее оскорбление для твоих создателей? Неужели эта поебень и есть официальная идеология Железного Легиона? Да, конечно, с трибун можно кричать, мол, все мы братья, но я горячо надеюсь, что такое дерьмо не для внутреннего потребления. Ну же, — по-дружески пихнул я лейтенанта кулаком в плечо, — расскажи брату-сверхчеловеку об истинных планах Легиона на эту планетку с её примитивными аборигенами.

— Хочешь карьеру сделать?

— Почему нет? Я вижу в вас потенциал и не хочу упускать шанс занять достойное место в новом мироустройстве. Думаю, в Легионе для меня найдётся работа.

— Когда мы завершим миссию, ты будешь купаться в золоте. Зачем тебе работа?

— За годы ударной трудовой деятельности я понял одну простую вещь, которая, тем не менее, не каждому даётся — обрести богатство гораздо проще, чем удержать его. Какой толк в деньгах, если не можешь наслаждаться ими без оглядки? И чем больше денег, тем крепче должны быть тылы, иначе состояние весьма скоро меняет хозяина. Наше партнёрство станет взаимовыгодным, как ни погляди. Кроме того, я люблю свою работу.

— И как ты себе это представляешь? Что изменится? Будешь выполнять заказы, щеголяя лычками Легиона? — усмехнулся Павлов.

— Знаешь, меня трудно обидеть, но тебе сейчас почти удалось. Я остро чувствую недооценённость с твоей стороны, и это удручает. Неужели после всего, что мы пережили вместе, ты ещё сомневаешься в моих способностях к командованию? Нет-нет, я не прошу выделить мне мотострелковую роту, всё должно быть скромно и по-домашнему. С десяток отобранных лично мною бойцов, достойная, но без излишеств, материально-техническая база, разумный бюджет на текущие расходы, относительная свобода в плане решения поставленных задач — и я покажу Легиону, как нагнуть этот строптивый мир.

— Хм. А от меня ты чего хочешь? Рекомендаций?

— Точно!

— Ну, предположим, я за тебя поручусь. Что я буду с этого иметь?

— Вот видишь, мы нашли общий язык, значит, сработаемся. Будешь моей правой рукой. Не буквально, конечно, расслабься, со своими функциями она и сама отлично справляется. Но ты ведь хочешь свободы?

— Да, — принял голос лейтенанта менее насмешливый тон.

— Так вот, в моём ведомстве свободы будет, как ни в одном другом. При этом ты останешься в любимом Легионе. Сами себе хозяева на службе великой цели, острие копья, опасность, романтика, дух авантюризма — вот это всё. Заинтересован?

— Ты меня вербуешь?

— Ну а что ходить вокруг да около? Вербую. Будешь работать на меня — не пожалеешь. Наша маленькая уютная конторка — только начало.

— Вижу, у тебя большие планы. Ты всё это придумал, пока мы по лесу шли?

— Нет, разумеется, ещё в поле начал обдумывать. Дело-то серьёзное.

— Не пойму, ты сейчас шутишь, или...?

— Я никогда не шучу, если речь о моём будущем. О твоём могу, но не в этот раз. Так что скажешь, по рукам?

— Признаться, — нахмурился Павлов, так что очки сдвинулись ближе к кончику носа, — твой план не лишён привлекательности. Но всё это слишком уж неожиданно.

— Понимаю, тебе нужно всё как следует обмозговать. Не торопись, времени у нас много. Но и не затягивай особо.

— Почему?

— Ты не единственный объект для вербовки.

Идущий метрах в десяти перед нами Станислав остановился и поднял сжатую в кулак руку.

— Пришли? — догнал я его.

— Там, — прошептал Николай, указывая промеж деревьев на едва различимые в зарослях дома.

— Разделимся. Мы с Олей и вы двое, — кивнул я на пару бледных ополченцев, — заходим слева, остальные — справа. Стрелять только наверняка, не спугните. Поехали.

Семёновка, как и говорил Николай, оказалась пятью домами, стоящими с промежутком в полсотни метров по одну сторону заросшей бурьяном и кустарником дороги. Плохо просматриваемый участок в четверть километра с пятью укрытиями — не лучшее место для штурма силами восьмерых.

— Видите крайний дом? — подойдя ближе, указал я в сторону покосившейся бревенчатой хибары, замыкающей Семёновку с левого фланга и окружённой примятым в нескольких местах сухим бурьяном, который я заприметил ещё из лесу. — Мы идём внутрь, вы двое стоите снаружи — один у крыльца, второй со стороны двора. Если съёбывать оттуда будет кто-то кроме нас, постарайтесь усложнить ему задачу, нагрузив свинцом. Всё понятно? Вперёд.

Наверное, я всё же не настолько хороший командир, как расписывал Павлову. У меня есть изьян. Да, подумать только, скажи кому — не поверят. Дело в том, что убийство с течением времени перестало быть моей работой, и стало средством самовыражения. Знаю, это прекрасно, когда человек, или сверхчеловек, как в моём случае, находит отдушину в творчестве, но... Всегда есть это блядское подлое «но». Тяжело о таком говорить, чувстую себя ущербным, однако врать себе — последнее дело. Итак... Ладно, к чёрту! Я не люблю делиться! Нет, это не вся правда. Я ненавижу делиться! Меня корёжит от осознания, что кто-то может меня обойти, до зубной — сука — ломоты, до нервного зуда. Моя добыча — это два слова, с которых начинается мой словарь, они выведены огромными золочёными буквами на форзаце и колонтитулах. Моя добыча священна, сокральна и неприкосновенна. Веля этим деревенским увольням стрелять по отче — нашемуижеисинанебеси — Емельяну, я надругался над сутью себя. Да, в глубине души, если эта хрень существует, я знал, что они не справятся, что расходный материал на то и расходный, но моё сердце разрывалось, будто я бросил хрустальную мечту на дно выгребной ямы. Давненько уже я не отрезал большие пальцы, заслуживающие внимания. Дикой, можно сказать, не в счёт. А вот Емельян... О, его фрагмент станет украшением коллекции. И зимними вечерами, сидя у потрескивающего углями камина, со стаканом дорогущего пойла в руке, я буду смотреть на жемчужину этой ветрины собственного тщеславия и наслаждаться. Или же, каждый раз пробегая взглядом по её посредственным экспонатам, мне придётся горько сожалеть об упущенном шедевре, о бесценном артефакте, которого меня лишили, украли у меня.

Дом — обычная пятистенная изба — перекосился, десятилетие за десятилетием уходя в землю. Запахи плесени и сырости соседствовали с отчётливыми но едва ли различимыми человеческим обонянием нотками чужой белковой жизнедеятельности. Гнилые половицы угрожающе скрипели под ногами, ветер трепал обрывки истлевших занавесок и выл промеж потолка и худой крыши, чёрная от лишайника печь дышала вековечным холодом.

— Никого, — чуть опустила ствол Ольга, осмотрев вторую комнату.

— Мы его недооценили, — сдвинул я носком ботинка расползающийся от касания половик, под которым ожидаемо оказался люк подпола. — Если он здесь и был, — направил я «Пернач» в пол, — то теперь уже далеко. Проверь-ка ещё раз спальню, и пойдём.

Облако древесной щепы и пороховых газов заполнило дом. Пол задрожал, сотрясаемый градом пуль. Прежде, чем магазин «Бизона» опустел, со стороны двора донёсся короткий вскрик, и тень пронеслась к крыльцу.

Высадив ногой раму, я прыгнул в окно, и то, что открылось снаружи взору, повергло в меня шок. Я был готов ко всему, но только не к такому. Емельян взял заложника.

Наш расходный материал стоял, растопырив обезоруженные ручонки, и трясся, удерживаемый за шею. Глаза-угли горели за его левым плечом, ноги-тентакли начали медлено отступать, понуждая живой щит следовать за ними.

Шок от увиденного был настолько сильным, что я даже не выстрелил. Я просто стоял и смотрел на эту восхитительную сцену, достойную отдельной главы в энциклопедии по психиатрии. Подоспевшая тремя секундами позже Оля едва не прыснула со смеху, чем заметно смутила как заложника, так и его пленителя.

— Я хочу уйти, — пробасил, наконец, отче. — Только и всего. Уйду и никогда больше не вернусь. А его отпущу, обещаю, отпущу, как только вы потеряете меня из виду.

— И мы должны доверять тебе? — не удержался я от того, чтобы подыграть нашему террористу. — После всего, что ты наделал?

— Не моя вина, что Господь сотворил меня таким. Я никому не навредил в своей жизни, я был праведен и богобоязнен.

— Но ты только что совершил убийство, и угрожаешь убить снова, не взирая на свои красивые слова.

— Вы меня вынудили! — прорычал отче. — Я лишь защищался!

— А твои дети? Они тоже защищались?

— Я не... — запнулся Емельян. — Я не смог. Не смог остановить их. Этот грех вечно будет на моей душе. Но детей больше нет, а вы можете спасти ему жизнь, — один из тентаклей поднялся из-под разодранной грязной рясы и впился в лицо заложника.

— Умоляю, — просипел тот, поливая слезами чужеродную конечность. — У меня семья.

— Да вы что — мать вашу! — сговорились?! — не сдержал я нахлынувших эмоций и поставил переключатель огня ВСС в автоматический режим.

— Я убью его!!! — запаниковал отче.

— А успеешь раньше моего?

— Нет-нет-нет!!! — принялся причитать захваченный семьянин. — Что вы за люди такие?! Сжальтесь!!!

— Да пристрели их уже, — скривила губки Оля.

— Ладно!!! — неожиданно отшвырнул от себя заложника Емельян, и вскинул руки. — Ладно. Хватит смертей.

— Ты серьёзно? — не поверил я своим глазам. — Хочешь умереть вообще зазря? Господи... Детка, будь добра, избавь мир от этой дешёвой некчёмной твари.

Короткая очередь прошила грудь отче по диагонали. Емельян покачнулся и рухнул на спину. Несколько хриплых судорожных вдохов заполняющимися кровью лёгкими, и жизнь покинула столь совершенное тело, обременённое столь неразумной головой. Глаза-угли застыли, глядя в хмурое холодное небо с безмятежно расслабленного лица, кажущегося счастливым.

Глава 16

Доверие. Сколькие могут похвастать его наличием в своей насквозь фальшивой притворной жизни? Зуб даю, что таких крайне мало. Мир, где мужья изменяют жёнам, а жёны травят мужей, где дети только и ждут, когда их опостылевшие старики откинуться, где честь и достоинство потеряли всякую цену, а степень откровенности зависит от количества вырванных ногтей... Нет, этот мир не для доверия. Ни об одной двуногой прямоходящей особи, населяющей нашу конченую планетку, мне, при всём желании, не удастся сказать: «Я ему доверяю», равно как и «ей». Я слишком хорошо знаю их, этих разумных существ с инстинктами стервятников. Но иногда случаются... казусы. Отчего-то вдруг может показаться, что вот сейчас-то всё пройдёт как надо, что можно повременить с вырыванием ногтей и обстряпать дельце более изящно, более цивилизованно даже. Это противоречит всему, чему учила тебя жизнь, но ты такой: «Да ладно, не параной!», и идёшь ей наперекор, сажая себе на плечо стервятника. Но жизнь — злобная сука, она не терпит дураков.

В Кадом мы вернулись ещё до полудня. Воодушевлённый победою света над тьмой Николай гордо вышагивал по родным улицам, размахивая направо и налево отпиленной головой Емельяна. Однако всенародного ликования и вполне заслуженного чествования героев вокруг не наблюдалось.

— Что-то не так, — будто заглянула в мои тревожные мысли Ольга.

— Тебе тоже обидно? Ну, Геракл в своё время совершил не один подвиг. Будем твёрдо придерживаться героического пути, и слава обязательно найдёт нас, когда-нибудь. Ладно, не надо так смотреть, держи, — передал я насупившейся Оле ВСС и подсумок с магазинами. — Лейтенант, составь-ка даме компанию, не хочу, чтобы торжественная встреча омрачилась непредвиденными проблемами. Действуйте по обстоятельствам, старосту не убивать, пока.

Павлов молча кивнул, и оба исчезли в прогоне.

— Станислав, будь добр, собери инвентарь у наших бравых ополченцев. Не возражаешь? — отомкнул я магазин и извлёк патрон из ствола автомата на шеи Николая.

— Да пожалуйста, — нахмурился тот. — А что такое?

— Ничего. Простая мера предосторожности.

— Держи-ка, — сунул ему Стас ещё два разряженных АК, вручив мне «Бизон».

— А вы трое, — обратился я к обезоруженным борцам с чертями, — можете ступать по домам. Лучше огородами, в полной тишине, целее будете.

— Да что происходит? — пуще прежнего обеспокоился Николай.

— Куда делись два моих человека? — задал я ему встречный вопрос.

— Чего? Они же только что ушли в прогон, вон туда. Ты сам их послал.

— Неправильный ответ. Они погибли. Пали смертью храбрых от бесовских лап Емельяшки, — возложил я руку на остывший лоб убиенного отче.

— А-а... — начал смекать бородатый. — Думаешь...?

— Думаю. А теперь шагай дальше и радуйся тому, что смог выжить в этой адской бойне. Лишний повод ценить жизнь, ведь шансы потерять её всегда велики. Да-да, особенно сейчас.

Когда мы трое неспешным прогулочным шагом подошли к площади, тишина там стояла такая, что казалось, будто Кадом вымер много лет назад. Для полноты картины не хватало только обглоданных костей на земле да намалёванных известью крестов на дверях. А ещё там не было нашего грузовика. Вот народ, ничего святого. За неимением по месту святотатства профессионального попа, я мысленно уже отпустил Павлову грехи, которые он непременно возьмёт на душу, когда поймает в прицел виновного.

— Что-то твоя идея кажется мне всё менее разумной, — поддался сомнениям Станислав. — Лучше найти укрытие.

— Сначала надо поговорить.

— Вот из укрытия и поговорили бы.

— Да брось. Денёк с самого утра выдался унылый, хоть немного нервы пощекочем.

— Он шутит, — любезно пояснил Станислав Николаю в ответ на его непонимающий и всё более испуганный взгляд. — Не будет никаких нервов, нас сейчас просто перебьют кхуям. Тщ-тщ-тщ, — прихватил психолог-самоучка отклонившегося в сторону Николашу под локоток, — не торопи события.

— Мужики, а может вы того, — взмолился хранитель трофея, едва не выпавшего из ослабших рук, — без меня управитесь?

— Ну а как без тебя-то? Нет, без тебя нам не поверят.

— Голова же есть, — не сдавался Николай.

— Голова — головой, а свидетель тоже быть должен, — стоял на своём Станислав.

— И о чём я тут насвидетествую? Вот скажите, пожалуйста. На убой ведь ведёте, братцы.

— Не ной, ты и так долго протянул.

— Господи-боже милостивый...

— Главное помни — жив ты будешь или помрёшь — зависит сейчас во многом от того, как станешь говорить.

— Так ведь ежели совру, мне потом голову снимут.

— Я же сказал «сейчас». А про «потом» будешь потом думать, или не будешь вовсе.

— Понял-понял. Пресвятая Богородица...

— Ну всё, — ободряюще хлопнул я Николая по плечу, приближаясь к центру площади, — яйца в кулак! Ты ж герой, сука! И смотри у меня, без выкрутасов.

Первым на сцене появился староста, вылетел из двери своего дома, споткнувшись о порог, и едва удержался на ногах, чем сразу же добавил этой маленькой пьесе изрядного драматизма.

— Здорова, Вениаминыч! — поприветствовал я заметно нервничающего рыскающего глазами Тараса. — Гляди-ка, аж запыхался, как спешил героев поздравлять. Так и убиться недолго. А мы тебе гостинец принесли, — забрал я голову Емельяна и бросил к ногам заказчика. — Угощайся.

— Эк! — крякнул староста, отскочив от катящегося на него гостинца, и перекрестился.

— Рад, что понравилось. Ну, ждём от тебя ответного жеста. И... — оглянулся я по сторонам, — где наш прекрасный грузовик, что был доверен тебе на хранение?

— С ним всё в порядке, — проблеял Вениаминыч, срываясь на фальцет, и откашлялся. — Он в надёжном месте под охраной.

— Что ж, рад это слышать. Тогда продолжим обмен дарами.

— Вас что-то негусто. Где остальные?

— Увы, два моих боевых товарища не пережили встречу с вашим попом и теперь погребены без отпевания близ Семёновки.

— Страшная была бойня, — механически выговорил Николай, поймав на себе вопросительный взгляд старосты. — Упокой господь.

— Значит, вас только двое? — уточнил Тарас.

— Не пойму, — поскрёб я щетину, — ты тупой, или хочешь зажать их доли? Что, впрочем, равносильно первому. Я разочарован. Может тебе колено прострелить для профилактики?

— Давай лучше глаз выдавим, — предложил Станислав. — А то таскать его потом хромого...

— Я бы на вашем месте поостерёгся бросаться угрозами! — встал вдруг в позу Вениаминыч. — Свои бандитские замашки оставьте для той дыры, из какой выползли, а здесь — территория закона! И этот закон — хвала Богу — ещё есть кому защитить!

— Ты чего, шкура, совсем пизданулся на старости лет? — поправил Стас автомат, после чего в диалоге возникла неловкая пауза.

Вениаминыч откашлялся, зыркая по сторонам, и нелепо, словно актёр погорелого театра, вновь заголосил: — Ещё есть! Кому защитить!

По окончании второй зачитки сего знакового монолога в окнах двух близлежащих домов наконец-то появились направленные в нашу сторону стволы, и староста облегчённо выдохнул.

— Так-так, — сосчитал я аргументы своего визави, коих оказалось не меньше восьми. — Стало быть, мы в явном меньшинстве? Время для переговоров.

— Что, поубавилось спеси? — оскалился коварный интриган.

— С кем имею дело? — прокричал я, обращаясь к стрелкам.

— А сам кто будешь? — донеслось из крайнего окна старостиного дома.

— Друзья зовут меня Коллекционером. Может, слыхали?

— Доводилось, — прозвучал ответ после недолгого молчания.

— Вы ведь из Навмаша, я прав?

— Прав.

— Сюда от Навашино дорога неблизкая. Давно этот пидор вас вызвал?

— Ночью дело было.

— Вот как? Сразу после нашей сделки.

Слушая разговор, Вениаминыч даже не пытался сдерживать ухмылку, явно довольный собою.