Утопия-авеню Митчелл Дэвид
– Да, с генетической и юридической точек зрения он мой отец. А во всем остальном – нет. У меня есть брат, племянник, бабуля, Билл, две тетки, а вот отца нет.
Рэй тяжело вздыхает. Журчит вода в водосточных трубах.
В прихожей Шенкса звонит телефон.
Дин не берет трубку. У Шенкса весьма разнообразные деловые знакомства – мало ли кто ему звонит. Открывается дверь хозяйской спальни, по полу топают шаги.
– Да? – Долгая пауза. – Да, он… Да. А кто его спрашивает?
Шенкс заглядывает на кухню:
– Дин, сынок… Твой менеджер звонит.
– Левон? Как ты меня нашел?
– Черная магия. Джаспер с тобой?
– Вроде бы. Он с девушкой…
– Немедленно приезжайте на Денмарк-стрит.
– Так ведь воскресенье же…
– Знаю. Эльф и Грифф уже едут.
«Похоже, плохие новости».
– Что случилось?
– Виктор Френч.
– А кто это?
– Промоутер «Илекс рекордз». Вчера он был в «Капитане Марло». И предлагает контракт группе «Утопия-авеню».
«Он предлагает контракт группе „Утопия-авеню“». Всего шесть слов.
«У меня есть будущее!»
Прихожая Шенкса обращается в слух.
– Алло? – встревоженно спрашивает Левон. – Ты слышишь?
– Да, – говорит Дин. – Слышу. А… Охренеть.
– Только не спеши покупать «триумф-спитфайр». Виктор предлагает контракт на три сингла и потом альбом – потом, если появится интерес. «Илекс» не входит в большую четверку, но предложение солидное. Нам лучше быть рыбиной средних размеров в маленьком пруду, чем мальком в большом озере. Виктор готов был подписать контракт вчера вечером, но я попросил больше денег и сказал ему, что к нам присматривается И-эм-ай. Сегодня утром он переговорил со своим начальником в Гамбурге и заручился его согласием.
– А ты даже не предупредил, что вчерашний концерт – это прослушивание.
– Хороший менеджер не предупреждает о прослушивании. Давай одевайся, поднимай Джаспера, садитесь на поезд до Чаринг-Кросса и бегом в «Лунный кит». Нам надо много всего обсудить. Завтра утром – встреча с «Илекс».
– Хорошо. До встречи. И спасибо.
– Всегда пожалуйста. И кстати, Дин…
– Да?
– Поздравляю. Вы это заслужили.
Дин кладет трубку на рычаг. Телефон звякает.
«Мы заключаем контракт!»
Старший брат выходит в прихожую, обеспокоенно смотрит на Дина:
– Что с тобой? Кто-то умер?
Капает с крыши платформы. Капает с арки туннеля. Капает с указателей, проводов и семафоров. Голуби кучкуются на капающих балках капающего пешеходного мостика. У Дина хлюпает в правом ботинке. Надо отнести его в сапожную мастерскую. «Нет, – внезапно осознает Дин. – Не надо в сапожную мастерскую. Надо зайти в магазин „Анелло и Давид“ в Ковент-Гардене и сказать: „Здрасьте, я Дин Мосс, наша группа «Утопия-авеню» только что подписала контракт с «Илекс рекордз», поэтому будьте так любезны, покажите мне ваши самые лучшие ботинки“». Дин прыскает со смеху.
– Что смешного? – спрашивает Джаспер.
– У меня мысли путаются, и я вроде забываю, а потом думаю, с чего бы это мне так хорошо, ну и вспоминаю, что у нас будет контракт на альбом, и все снова взрывается – бум!
– Да, хорошие новости, – соглашается Джаспер.
– Хорошие новости – это когда «Уэст Хэм» выигрывает у «Арсенала» со счетом три – ноль. А то, что мы заключаем контракт на запись, – это… как оргазм. А для тебя – еще и после натурального оргазма. Чистый восторг. Понятно?
– Вроде бы да. – Джаспер заглядывает в пачку «Мальборо». – Две осталось.
Они закуривают.
– Мне страшно, что я сейчас проснусь у Шенкса на полу и окажется, что все это мне просто приснилось.
Джаспер вытягивает руку. На ладонь падают капли дождя.
– Такого дождя во сне не бывает. Он слишком мокрый.
– Ты в этом так хорошо разбираешься?
– К сожалению, да.
Дин смотрит на рельсы, протянувшиеся к Лондону. Вспоминает, как в юности вот так же смотрел на рельсы, уходящие в неоформившееся будущее. Очень жаль, что нельзя послать телеграмму себе в прошлое: «Облапошат, ограбят и обосрут, но тебя ждет „Утопия-авеню“. Держись».
Рельсы постанывают.
– Поезд подходит.
Дин и Джаспер сидят у окна. Дин смотрит на платформу напротив, в зал ожидания поездов, следующих на восток, и видит там, за окном, Гарри Моффата, который читает газету. А потом поднимает голову и смотрит прямо на Дина, который даже не успевает отодвинуться от окна. Гарри Моффат глядит не укоризненно, не презрительно, не с отчаянием во взгляде и не просительно. А просто так, – мол, я тебя вижу. Будто телефонистка говорит: «Соединяю». Вряд ли Гарри Моффат подстроил эту встречу. Десять минут назад Дин сам не знал, что сядет в этот поезд. Зачем дождливым июльским воскресным утром Гарри Моффату понадобилось ехать в Маргит? В отпуск? Гарри Моффат не ездит в отпуск. Гарри Моффат опускает глаза к газетной странице. И с этого ракурса Дин вдруг осознает, что не может выкрикнуть что-нибудь оскорбительное. Их разделяют два залитых дождем оконных стекла и двадцать залитых дождем ярдов. Да, несомненное сходство присутствует: очки, осанка, густые темные волосы, но… «А вдруг это не он?» Лондонский поезд вздрагивает, дергается и трогается с места. Человек в зале ожидания больше не глядит на него.
– Что там? – спрашивает Джаспер.
Станция Грейвзенд ускользает в прошлое.
– Да так. Показалось, что кто-то знакомый.
Неожиданно
В машине Левона было жарко и душно. Эльф зевнула, поглядела в ручное зеркальце, подправила макияж. «Тушь потекла».
– Сегодня четверг?
Мимо проехала бетономешалка в облаке дыма и пыли.
– Пятница. – Дин, раскрыв блокнот на груди, лежал на заднем сиденье. – Вечером Оксфорд. Завтра Саутенд. Ой, только не смотри! Тут идет «прелестная Рита».
Мимо прошла контролерша, проверявшая показания счетчиков.
– Добрый день! – окликнул ее Дин.
Она не ответила.
Эльф снова зевнула.
– Когда мы с Брюсом выступали в Оксфорде, один из студентов заявил, что мы нагло крадем песни пролетариата. А Брюс ему ответил, что провел все детство в буше, среди змей и бурьяна, а срать ходил на двор, поэтому оксфордские студенты могут поцеловать его в жопу.
– Ха-ха, – сказал Дин, который слушал вполуха.
«Интересно, что сейчас делает Брюс, – подумала Эльф. – Ой, да какая разница? У меня есть Энгус».
– Ну, значит, сегодня – Оксфорд, а завтра – Саутенд.
– Завтра – Саутенд.
– Ты там когда-нибудь выступал?
Дин что-то строчил в блокноте.
– Один раз. С «Броненосцем „Потемкин“». В «Студии». Это в пригородном районе Уэстклифф, там одни моды. Они нас возненавидели. В общем, я надеюсь, что меня в Саутенде не узнают.
Эльф включает радио. Tremeloes поют «Even the Bad Times are Good»[49].
– Вот почему эта фигня на пятнадцатом месте в чарте, а «Темная комната» – ни на каком?
– Потому что эта – в эфире. Кстати, партия фортепьяно неплоха.
– А где наш эфир? В «Темной комнате» партия фортепьяно – вообще улет.
– Сам себя не похвалишь, весь день как оплеванный ходишь.
– А хотя бы и похвалю.
– Понимаешь, это проблема курицы и яйца. Пока не войдешь в чарт, не дают эфир. А пока не дают эфир, не войдешь в чарт.
– А как же остальные группы?
Дин положил блокнот на грудь.
– Спят с диджеями. Заключают контракт с крупными лейблами, которые отстегивают радиостанциям приличные суммы. Ну или сочиняют суперклевые песни, которые сами себя играют.
Эльф покрутила ручку настройки, поймала последние аккорды самого популярного летнего хита. Голос диджея произнес:
«Скотт Маккензи, с цветами в волосах, все еще бредет в Сан-Франциско. Вы слушаете шоу Бэта Сегундо, радио „Синяя Борода“, сто девяносто восемь килогерц на длинных волнах. Спасибо нашим спонсорам, жевательной резинке „Дента-блеск“, с тройным вкусом мяты, а теперь еще и тутти-фрутти. У нас осталось время еще на один летний хит. Стиви Уандер, „I Was Made to Love Her“[50]. Как и все мы, мистер Уандер, как и все мы…»
Эльф выключила радио и вздохнула.
– А что не так со Стиви Уандером? – спросил Дин.
– Когда я слышу, что это не мы, меня мутит.
Дин открутил крышку-стаканчик термоса, налил себе холодной воды:
– Пить хочешь?
– Умираю от жажды. А ты с какой стороны пил?
– Понятия не имею. – Дин просунул стаканчик в просвет между сиденьями. – С товарищами по группе не жаль поделиться герпесом.
– А с каких пор ты так хорошо разбираешься в герпесе?
– Без комментариев.
Эльф выпила воду. Мимо проехала парочка на мотороллере.
– А скажи мне, пожалуйста, как Джасперу и Гриффу удалось отвертеться от этой почетной обязанности?
Дин вздохнул через нос:
– Грифф такой грубиян, что Левон боится выпускать его к людям. А Джаспер вечно как укуренный.
– Значит, нас с тобой наказали за то, что мы вежливые и в своем уме.
– Уж лучше с тобой, чем в Зверюге с Гриффом аппаратуру возить.
Регулировщица на пешеходном переходе заботливо направляла малышей гуськом через дорогу.
Перышко Диновой ручки царапало по бумаге.
– Ты все еще сочиняешь? – спросила Эльф.
– Пытаюсь, – ответил Дин, – когда ты мне вопросов не задаешь.
– Дай посмотреть? А то мне так ску-у-у-у-у-у-чно…
Дин сдался и вручил ей блокнот.
- Визжат шутихи в небесах,
- И звездный рушится престол.
- Топор в недрогнувших руках
- Мою гитару расколол.
- Потом настал черед вертушки:
- Литл Ричард, хватит голосить —
- А-вуп-боп-а-лула-а-вуп-бам-бей! —
- Плеснул бензинчику из кружки,
- Чиркнул спичкой – и фюить!
Эльф улыбнулась.
– Ну, чего там? – спросил Дин.
– Хорошая строчка, «а-вуп-боп-а-лула…».
Дин облегченно вздохнул:
– А что ты…
– Ш-ш-ш, дай дочитать…
- Костер пурпурно пламенеет,
- В глазах горит пунцовый жар,
- Вся жизнь моя золою тлеет,
- Углями… Твой ноябрьский дар.
- «О лучшей жизни даже не мечтай
- И делай, что велю, – всегда, везде,
- Иначе будет хуже…» Ну, ступай,
- Поплачь об этом утренней звезде.
– Рентгеновский снимок души, – сказала Эльф. – Это ты об отце?
– Ну, не совсем… мм, типа того… Да.
– А название придумал?
– Наверное, «Тлеющие угли».
«Не слишком удачное», – подумала Эльф, глядя на строфы.
– Тебе не нравится? Предложи что-нибудь получше.
Эльф еще раз прочла строки:
– А если… «Пурпурное пламя»?
Дин погрузился в размышления.
Мимо проехал тягач с полуприцепом.
– Может быть.
– У тебя там даже пятистопный каталектический ямб.
– Ой, честное слово, я его лечу специальной мазью, только еще неделю нельзя заниматься сексом, пока все симптомы не пройдут.
Эльф постучала по странице:
– «О лучшей жизни даже не мечтай…» Видишь, безударный и ударный слоги чередуются: та-ДУМ-та-ДУМ-та-ДУМ-та-ДУМ-та-ДУМ. Та-ДУМ – это стопа. Если в стопе первый слог безударный, а второй – ударный, то стихотворный размер называют ямб. В строке пять стоп, поэтому ямб пятистопный. А когда чередуются первый, ударный, и безударный слоги – ДУМ-та-ДУМ-та-ДУМ-та, – это хорей.
– Так вот, значит, чему учат в школах для богатеньких… – Дин сунул в рот фруктовый леденец и предложил коробочку Эльф.
Она взяла леденец. Лимонный.
– В самых-пресамых лучших школах, вот как в той, где учился Джаспер, стихотворные размеры изучают на примерах греческой и латинской поэзии. Не только на английском.
– А в самых-пресамых худших школах, вот как в моей, учат курить, прогуливать, изворачиваться и тырить мелочь.
– Самые востребованные навыки трудовых ресурсов Великобритании. – Эльф перечитала стихи; рот заполнился лимонной слюной. – Тут нет ни припева, ни проигрыша…
– Я пока еще не понял, нужны ли они. Если у рентгеновского снимка души появится прилипчивый припевчик, то что станет с рентгеновским снимком души?
– «Поплачь об этом утренней звезде…» Очень проникновенная строка. Печальная.
– «Утренняя звезда» – это водка, которую глушил Гарри Моффат.
Дин никогда не принимал участия в обсуждении отцов, но на этот раз Эльф почувствовала, что обычно запертая дверь чуть приоткрылась.
– А если он с тобой свяжется… ну, скажем, если мы запишем эту песню… что ты будешь делать?
Дин долго не отвечал.
– В Грейвзенде я его время от времени видел, – сказал он наконец. – То в парикмахерской, то на рынке или на вокзале. Обычно я его просто игнорировал, это не так уж и трудно. С той самой ночи костров… – он кивнул на блокнот, – мы с ним не разговаривали. Ни разу.
– Даже на свадьбе Рэя и Ширли?
– Рэй все так устроил, что Гарри Моффат пришел в загс, а я – на банкет. Короче, «и с мест они не сойдут…». Так оно к лучшему.
Эльф снова посмотрела на стихи.
– Да, это не оливковая ветвь примирения, но эти строчки говорят: «Ты есть, и я все еще о тебе думаю». Если бы ты действительно о нем не думал, то не писал бы таких стихов.
Дин стряхнул пепел за окно.
«Кажется, он расстроился».
– Извини, если я что-то не так сказала.
– Нет-нет, все так. Понимаешь, мне просто завидно. Вот если ты хочешь что-то сказать, то прямо так и говоришь. Как у тебя получается? Это потому, что у тебя хорошее образование? Или все девчонки такие?
– Знаешь, посторонним всегда легко рассуждать об отношениях в чужой семье, – объяснила Эльф, обмахиваясь. – Но все-таки почему ты именно сейчас сочинил песню об отце?
Дин поморщился:
– Потому что внутри что-то говорит: «Теперь моя очередь» – и не отпускает до тех пор, пока с этим не разберешься. А у тебя разве не так?
«Надо же, а я-то думала, что знаю Дина…»
– Вроде того… Наверное, это все очень неоднозначно… Я Гарри Моффата имею в виду.
– Неоднозначно – не то слово. Вот встречаешь его в первый раз и думаешь: «Прекрасный человек, душа компании!» Потом узнаешь поближе и начинаешь понимать, что вроде бы все хорошо, но есть какая-то червоточинка. И только самые близкие и родные знают, почему у него нет настоящих друзей. Он пьет не чтобы захмелеть. Он пьет, чтобы выглядеть нормально. А то, что он считает нормальным поведением, на самом деле ужасно.
Мимо проехал мусоровоз. Два мусорщика с голыми торсами стояли на подножке; один – вылитый Экшн-мен, другой – типичный игрок в дартс.
– А почему твоя мама от него не ушла? – спросила Эльф.
Дин скривился:
– Так ведь позору не оберешься. Если женщина с детьми бросает мужа, значит она сама виновата. Ну, так многие считают. А еще мама тревожилась за меня с Рэем. Боялась, что в одиночку не сумеет нас обеспечить, что мы будем ходить в обносках, перебиваться с хлеба на воду, что она не сможет вывозить нас на отдых. Вдобавок при разводе только главный добытчик в семье может позволить себе хорошего адвоката. Ну а потом все время теплится какая-то извращенная надежда, что этого больше не повторится, что все случилось в последний раз, что муж подобреет…
– Это не извращенная надежда, а извращенная логика, – сказала Эльф.
– Согласен. – Дин вышвырнул окурок в окно. – И очень распространенная.
– А твой отец так и живет в доме, где ты вырос?
– Жил… А год назад попал в аварию, по своей вине. И что ты думаешь? Сам он отделался парой царапин, а вторую машину, «мини», смяло в лепешку. Ее водитель теперь в инвалидном кресле, а его дочь потеряла глаз.
– Боже мой, какой ужас, – ахнула Эльф.
– Угу. Оно рано или поздно должно было случиться. Ну, он сел за руль пьяным, поэтому страховая компания отказала в выплате компенсации и дом пришлось продать. Сейчас у него муниципальная квартира. Его уволили с цементного завода, он был вынужден обратиться за пособием. Забавно получилось, конечно. Он ведь потому и запрещал мне заниматься музыкой, чтобы я его не позорил. Мол, все музыканты – нищеброды и бездельники, сидят на пособии. А потом его приятели-алкаши перестали выставлять ему выпивку, из пабов его просто выгоняли… тут я и подумал: «Если бы это был не Гарри Моффат, то было бы жалко человека… Но это же Гарри Моффат. Он сам всю эту муть заварил, вот пусть сам и расхлебывает…»
– А он хоть куда-нибудь обращался за помощью?
– Рэй говорит, что он начал посещать собрания Общества анонимных алкоголиков. Не знаю, что из этого получится. Мне трудно представить Гарри Моффата без его «Утренней звезды».
Вернулся Левон, сел в машину и утер лицо носовым платочком в горошек.
– Обалдеть. Помнится, когда я проталкивал в чарты Бастера Годвина, все решалось с помощью коробки конфет и пары комплиментов. А теперь собственного сына-первенца им подавай. – Левон вытащил из бардачка конверт, вложил в него пять фунтовых купюр. – Вот, откровенная взятка.
– А может, лучше отдать деньги мне? – спросил Дин. – И вообще, не проще ли нам самим скупить все экземпляры нашего сингла?
– Увы, горькая правда заключается в том, что пока о «Темной комнате» никто не знает, поэтому наш сингл никому не интересен. За две недели мы должны его раскрутить. А значит, будем делать все, что потребуется. В данном случае я должен дать взятку болвану-директору магазина грампластинок в Слау, чтобы он подправил цифры продаж в нужную сторону. Более того… – Он повернулся к Эльф. – Ты пойдешь со мной и будешь строить ему глазки. А ты, Дин, будешь кадрить продавщиц на подвядшие розы. Готовы? Что ж, снова ринемся, друзья…
– Питер Поуп, – представился директор магазина «Аллегро», шлепая пухлыми рыбьими губами и поглаживая руку Эльф. – К вашим услугам.
На стереопроигрывателе крутилась пластинка. Энгельберт Хампердинк пел «There Goes My Everything»[51].
– Добро пожаловать в мою штаб-квартиру, так сказать.
Эльф высвободила руку:
– У вас великолепный магазин.
– А еще у нас филиалы в Мейденхеде и Стейнсе. По субботам торговля идет очень бойко. Верно, девушки?
– Совершенно верно, мистер Поуп, – хором отозвались две продавщицы, обе ровесницы Эльф, только с ногами подлиннее и с фигурами постройнее.
– Ммммм-р-р, – промурлыкал Питер Поуп. – У нас шесть кабинок для прослушивания. Шесть. А у наших конкурентов, рядом с вокзалом, всего три.
– В Слау и его окрестностях «Аллегро» – единственный музыкальный магазин с достойной репутацией, – заявил Левон. – Не желаете ли закурить, мистер Поуп?
Мистер Поуп взял предложенную пачку и спрятал ее в карман.
– У нас очень широкий ассортимент – от Эллингтона до Элвиса, от Элвиса до Элгара. Верно, девушки?
– Совершенно верно, мистер Поуп, – подтвердили продавщицы.
– Познакомьтесь, это Бекки-блондиночка и Бекки-брюнеточка, – сказал Питер Поуп. – Девушки, это мисс Эльф Холлоуэй – самый что ни на есть настоящий английский соловей.
– Приятно познакомиться, – сказала Эльф.
Улыбка Бекки-блондиночки говорила: «Ну, это мы еще посмотрим».
Улыбка Бекки-брюнеточки говорила: «Что с того, что ты в группе и что у вас вышел сингл? Вот сейчас ты просишь нас об одолжении».
– А это вам от «Утопия-авеню», – сказал Дин, вручая Ребеккам по букету.
– Надо же, дюжина алых роз, – сказала Бекки-брюнеточка.
– И что же мы скажем нашим парням? – заволновалась Бекки-блондиночка.
– Что они самые везучие парни во всем Слау, Мейденхеде и Стейнсе, – ответил Дин.
Эльф чуть не стошнило от пошлой лести, но две Бекки переглянулись, как строгие судьи, невольно восхищенные ответом.
– Девушки, вас учет заждался, – заявил Питер Поуп.
– Да-да, мистер Поуп, – ответили они и ушли в подсобку.
Директор магазина повернулся к Левону:
– Итак, мистер Фрэнклин, где мой dolce per niente?[52]
Левон передал ему конверт с деньгами, который исчез в пиджаке мистера Поупа.
– Мисс Холлоуэй, у меня есть ваш альбом – «Ясень, дуб и терн». И он, и вы – восхитительные, совершенные творения!
Эльф старательно изобразила польщенную улыбку:
– Спасибо, мистер Поуп.
– А в моем кабинете стоит пианино. – Директор обратил глаза к двери. – Было время, когда в «Аллегро» продавали и музыкальные инструменты.
– Правда? – спросила Эльф. – А почему перестали?
– Эту часть бизнеса подло умыкнул мой брат… – Питер Поуп втянул щеки. – Да-да, ваши уши вас не обманывают.
– Как-то это не по-братски, – сказал Левон.
– Я игнорирую и коварного предателя, и его привокзальный свинарник, который он гордо именует музыкальным магазином. Нет, лучшая месть – это успех предприятия. Ах, мисс Холлоуэй, раз уж так случилось, что в моем заведении оказались и вы, и пианино, не соблаговолите ли сыграть? Так сказать, приватное выступление. Для меня лично.
Читать бесплатно другие книги:
