Завтра будет лучше Смит Бетти
– Ничего. Только там, где был ребенок, теперь пусто. И эта пустота болит, как живое существо. Она словно бы ест меня изнутри.
– Ах, это просто послеродовые боли. Они скоро пройдут. А пока я скажу сестре, чтобы дала вам кое-что.
Похороны были более чем скромные: ни катафалка, ни цветов, ни многочисленных скорбящих. Фрэнки, его родители и родители Марджи отправились на кладбище в лимузине владельца погребальной конторы. Хенни Шэннон ехал спереди, держа маленький белый гробик у себя на коленях. Фрэнки сидел сзади между матерью и тещей, Мэлоун – на откидном сиденье, к ним лицом. Водитель называл интересные места, которые встречались по пути. Пассажиры покорно поворачивали головы и бормотали дежурные фразы.
Казалось бы, они должны были смотреть друг на друга с теплотой и пониманием, объединенные горем. Но это горе не связывало их, а разделяло: ничего общего, кроме ужаса и ненависти, между ними не было. Ужас они испытывали оттого, что находились в замкнутом пространстве вместе с чем-то мертвым. Мэлоун, несмотря на свои погребальные штудии, боялся так же, как и все. А ненависть? Фло ненавидела Мэлоунов. Впрочем, она всегда их ненавидела – всех, кроме Фрэнки, которому симпатизировала только по той причине, что он приходился ей зятем. Зато его ненавидел Хенни – как источник несчастья Марджи. Мэлоуны ненавидели Шэннонов, чья дочь навлекла на их единственного сына эту беду.
И только Фрэнки ни к кому не испытывал ненависти. Он был слишком занят мыслями о работе и о деньгах. На этой неделе он не получит жалованья за два дня, а ведь у них и без этого едва набиралось денег на доктора и больницу. Да тут еще похороны – сорок долларов! Гробовщик уверял, что цена очень разумная. Может, она и была разумная, но Фрэнки от этого легче не становилось. Он понимал, что придется просить Марджи заложить ее часики и серебро. Рождение и смерть – большие расходные статьи.
Для Марджи наступило первое больничное воскресенье. После полудня узкую комнату наводнили посетители. Фрэнки, его родители и родители Марджи выстроились неровной цепочкой между окном и ее кроватью. Взгляды пяти пар глаз жгли ей лицо как палящее солнце.
Миссис Мэлоун жалела о том, что была с невесткой так нелюбезна. Сейчас она видела в ней не столько похитительницу своего сына, сколько просто страдающую женщину, которая нуждалась в понимании и утешении.
– Что ж поделаешь, Мардж, – сказала свекровь, – такова Божья воля.
– Да, миссис Мэлоун, – послушно ответила Марджи.
Миссис Мэлоун повернула свой мощный корпус, затянутый в корсет, и поглядела через плечо.
– Что-то потеряла? – спросил ее муж.
– Нет, просто не вижу здесь чужую женщину.
– Какую еще чужую женщину?
– Ту, которую Мардж называет миссис Мэлоун.
Поняв шутку, мистер Мэлоун загоготал. Все, кто был в комнате, перестали разговаривать и уставились на него. Фрэнки смутился.
– Для тебя, Мардж, здесь нет никакой миссис Мэлоун. Зови меня мамой.
– Да, мама, – это слово застряло у Марджи в горле, и ей захотелось смыть его другим словом: – Да, мама Мэлоун.
Мистер Мэлоун, сияя, как начищенный гвоздь, разразился песней:
– Мама Макри, в волосах серебринка…[47]
– Заткнись, – сказала ему жена, и он заткнулся. Она продолжала, обращаясь к невестке: – Так вот. Когда ты все хорошенько обдумаешь, ты поймешь, что такова Божья воля.
Марджи попыталась все хорошенько обдумать. «Если Бог есть, – начав свои рассуждения с богохульного „если“, она невольно дернула рукой в порыве осенить себя крестным знамением, – то я не верю, что Он мог дать женщине такое сильное желание родить ребенка только затем, чтобы сразу же у нее этого ребенка отнять. Нет! Хоть в Его распоряжении целая вечность, у Него наверняка найдутся занятия получше, чем так наказывать матерей, рожающих в муках. Что-то пошло не так, и незачем списывать это на Бога».
– Постарайся поверить, что это к лучшему, – сказала миссис Мэлоун.
«Как это может быть к лучшему? – подумала Марджи. – К чему „лучшему“? Какой смысл мучиться, если в награду тебе не дается живой ребенок? Я получила только одно: узнала, как страшно много я могу выстрадать и при этом не умереть. А зачем это знание такому человеку, как я?»
Миссис Мэлоун захотелось выплатить Марджи своеобразную компенсацию:
– Может, я иногда была к тебе несправедлива… – Нет, это чересчур. Она начала заново: – Может, ты думаешь, что я не всегда была к тебе справедлива. Но дело не в тебе. Я вела бы себя так же с любой девушкой, на которой Фрэнки женился бы. Представь себе, что у тебя родился бы мальчик, и он бы выжил, и ты бы его воспитала, всем бы ради него пожертвовала, и вот, когда ему пришла бы пора стать тебе утешением, он бы встретил какую-то чужую девушку, женился на ней и…
Фло, не в силах больше терпеть, прервала свойственницу:
– А каково, по-вашему, было мне, миссис Мэлоун, когда чужой парень пришел и забрал у нас наше единственное дитя? Однако ж я старалась ничем не обижать Фрэнки!
– С чего бы вам его обижать? – взвилась миссис Мэлоун. – Вам, миссис Шэннон, достался хороший зять, уж вы мне поверьте.
– А вам, ребята, позвольте доложить, досталась чертовски хорошая невестка, – сказал Хенни.
Марджи заметалась. Фрэнки встревожился.
– Вы ее беспокоите! – сказал он.
– Ничего страшного, – ответила она устало, – я все равно не слушаю.
– Кажется, нас занесло, – спохватилась миссис Мэлоун.
Фло попыталась замять конфликт:
– Если вы, миссис Мэлоун, ничего обидного в виду не имели, то и я тоже не имела.
Извинения были приняты. Прекратив спорить, свекровь и теща бодро заговорили о повседневных вещах. Увидев слезу, скатившуюся из-под полуопущенных век Марджи, Фло попыталась ее утешить:
– Не убивайся так, дочка. Какой от этого толк? Что произошло, то произошло, а слезами горю не поможешь. Лучше подумать о живых, – заключила она туманно.
Марджи села на постели:
– Ты хочешь как лучше, мама. Вы все хотите как лучше. Но то, что вы говорите, для меня ничего не значит. – Она постаралась объяснить: – Дело не в том, что мне не хватает моего малыша. Как можно горевать по тому, кого я никогда не видела? Мне не хватает того, как я его ждала, какие планы для него строила. – Марджи заговорила быстро и горячечно. Она не собиралась высказывать все то, что в итоге высказала. Просто, стоило ей начать, большая часть той боли, которая накопилась в ее сердце за короткую жизнь, выплеснулась наружу водопадом торопливых фраз: – Понимаете, я очень хотела этого ребенка. Хотела, чтобы она мне кое-что доказала. Например, что этот мир хороший. Я хотела дать ей все те вещи, которых не было у меня самой, и тогда бы я знала: у человека могут быть не только мечты. Прежде всего я собиралась подарить ей любовь. Сколько я себя помню, никто не обнимал меня и не говорил мне: «Я люблю тебя, Марджи». О, я знаю, что ты любишь меня, мама. И ты, папа, тоже. И ты, Фрэнки, – на свой лад. Но ни один из вас не сказал мне этого открыто. Маму и папу можно извинить: они не привыкли, у их поколения свои обычаи. Но ты…
– Марджи, Марджи, – проговорил Фрэнки.
Она подождала: может быть, сейчас он это произнесет, и тогда все наладится. Он подумал о том, чтобы сказать, что любит ее, но не смог. Не мог, когда они были наедине, а при родителях тем более. Фло и Хенни тоже молчали, но от них Марджи ничего и не ждала.
– У меня всегда было такое, наверное, сентиментальное желание – иметь куклу, – продолжила она. – Но у меня никогда ее не было. Я почти поверила, что во всех магазинах куклы закончились… Своей дочке я бы куклу купила. Да, купила бы! Даже если для этого нам пришлось бы месяц сидеть на хлебе с солью и воде. Голодное время ребенок забудет, но не забудет, как сильно ему хотелось того, чего у него не было. А если бы моя дочка потерялась, а потом нашлась, я бы ее не ударила. Я была бы счастлива, что она снова со мной. Я бы… – Марджи замолчала. Горло словно бы сжалось, а плакать при них при всех она не хотела.
Слушая слова дочери, Фло думала: «Она никогда меня не понимала. Она не помнит, как я ради нее старалась. Помнит только пощечину, которую я дала ей сгоряча, помнит вещи, которых я ей не купила: куклу, новое зимнее пальто… Она не видела, как я люблю ее, потому что я не имела возможности доказать ей это и не обучена красивым словам. А ведь на самом деле и пощечина, и ругань – все было оттого, что я скверно себя чувствовала, потому что не могла дать ей всего того, чего бы следовало. Ох, хотела бы я, чтобы ее ребенок выжил! Тогда и она узнала бы те тяготы, которые выпали на долю мне. Тогда она поняла бы, почему у меня не получалось быть ей лучшей матерью. Она поняла бы, что я не так уж и плоха».
Мистеру Мэлоуну вспомнилось время, когда Фрэнки хотел коньки, а он, отец, не мог их купить. Тогда мальчик сам купил себе один ржавый конек за пять центов у старьевщика. Пэтси отчетливо увидел, как сын подскакивает, отталкиваясь одной ступней, чтобы катиться на другой. Тогда Мэлоун забеспокоился, что парнишка вырастет кособоким, и велел ему надевать конек то на правую ногу, то на левую.
Фрэнки, вспоминала миссис Мэлоун, всегда мечтал поехать летом в мальчишечий лагерь. Но он был в семье не единственный ребенок, и денег вечно не хватало. Может, ей надо было все-таки поднапрячься и наскрести на путевку? Нет, все она делала правильно. Начни она потакать сыну, дочки тоже принялись бы чего-нибудь клянчить. Нельзя же было отнимать у них, чтобы побаловать его. «И все-таки если бы я могла вернуть то время…» – она вздохнула.
Хенни Шэннон тоже задумался: «Кукла для девочки, оловянные солдатики для мальчика. Девочка готовит себя в матери, мальчик – в генералы. Они должны иметь это – вещи, которых хотят все дети. Если у них ничего такого нет, они растут и думают, что в жизни их ждет мало хорошего, что раз есть крыша над головой и какая-нибудь еда, уже этому надо радоваться. Когда они становятся взрослыми, то хватаются за любую самую завалящую работу, лишь бы приносила пару долларов. Оттого что в детстве у них не было куклы, оловянных солдатиков или коньков, им кажется, будто они имеют только одно право: работать, чтобы хватало на еду, и есть, чтобы хватало сил для работы. А людям надо позволять ожидать от жизни побольше этого».
«Я сказал ей, что не хочу детей, – думал Фрэнки. – Этого она мне не забудет. Но если бы ребенок выжил, я бы постарался, чтобы ему жилось лучше, чем нам. Только какой смысл говорить ей об этом теперь? Никому не надо говорить того, чего не можешь доказать».
Как будто прочитав мысли тех, кто стоял с нею рядом, и взявшись все это подытожить, миссис Мэлоун произнесла:
– Марджи, есть вещи, которых ты не поймешь, покуда не вырастишь полный дом ребятишек. Родители не потому детям иногда чего-то не дают, что не хотят, а потому, что не могут. Хороший ребенок это понимает, а плохому это не дает покоя. Я не виню тебя за то, что ты злишься. Ты потеряла малыша: у тебя, конечно, ужасное горе, но ты его переживешь, хочешь – верь, хочешь – не верь. Нам всем сейчас плохо. Твое несчастье – оно ведь и наше тоже. Это была моя первая внучка, и мне не все равно. Меня слезы душат, когда я припоминаю, как позавчера мы свезли ее на кладбище. Человек не человек, если от таких вещей ему не становится тяжко. Но как сказала твоя мать, это уже позади. Правильно она говорит: думать нужно о живых. Сейчас, наверно, ты и сама понимаешь.
Но Марджи устала понимать, устала ставить себя на место других. Она подалась вперед, приподнявшись на локте, и, глядя свекрови прямо в глаза, сказала:
– Мама Мэлоун…
Подобно тому, как мечта за долю секунды порой охватывает годы, миссис Мэлоун, когда она услышала свое имя, осенило видение. Ей представилось, что невестка наконец-то оценила ее по достоинству и стала для нее тем, чем не были родные дочери, – подругой и доверенным лицом. Теперь Марджи говорит Фрэнки: «Иди проведай маму, а я останусь дома. Твоя мама чудесная женщина, ты всем ей обязан. Ты должен проводить с нею больше времени. Навещай ее каждый вечер, а я отойду в сторонку, потому что у меня меньше прав на тебя, чем у нее. Не покупай мне ничего ни на день рождения, ни на Рождество. Лучше потрать эти деньги на подарок маме. Чего бы ты для нее ни сделал, Фрэнки, все будет мало, ведь она у тебя такая замечательная!» Все это пронеслось в сознании миссис Мэлоун прежде, чем невестка успела более настойчиво повторить:
– Мама Мэлоун, я хочу вам кое-что сказать.
– Что, Мардж?
– Мама Мэлоун, я вас ненавижу.
– Чего ты сказала?! – каркнула миссис Мэлоун, медленно заливаясь багровой краской.
– Я сказала, – тихо, не разжимая зубов, произнесла Марджи, – что ненавижу вас.
Перед тем как отвернуться и закрыть глаза, она успела увидеть, как краска сходит с лица свекрови, оставляя после себя неряшливые красные пятна.
«Говорят, – думала Марджи, – будто человек, когда страдает от горя или от боли, становится благороднее. Это неправда. По крайней мере, в моем случае. Когда все шло хорошо, мне легко было убеждать себя в том, что все хотят как лучше, и не обращать внимания на дурные слова и поступки. Но стоит тебе пережить что-то тяжелое, ты понимаешь, что все твои розовые мысли о вещах и о людях – сплошные детские выдумки. Или у тебя просто не остается сил, чтобы представлять себе, будто в мире есть справедливость. Или, может быть, страдание вытравливает из тебя всю глупость, и ты начинаешь видеть правду, а правда в том, что многие люди мелочны и жестоки? Взять, к примеру, мать Фрэнки. Разве родовые муки сделали ее лучше? Нет! Она проходила то, что пришлось пройти мне, но, зная, каково мне придется, не болела за меня. Или я сама: я только раз испытала то, что она испытала четыре раза, но разве я ее жалею? Нет, я ее ненавижу. Боль и горе не сделали меня великодушнее. Я чувствую себя обманутой. Я чувствую ненависть. Ненависть к родителям Фрэнки. Его самого я ненавидеть не должна: он мой муж, мне с ним еще жить. Ненавидеть маму с папой тоже было бы неправильно – все равно что ненавидеть себя, ведь я их плоть и кровь. Надеюсь, эта ненависть ко всем у меня пройдет, и я перестану думать, будто в мире нет ничего хорошего. Я должна это преодолеть, иначе как я могу… как вообще можно жить, ни к кому не испытывая добрых чувств и не надеясь на будущее? Если я так и не сумею поверить, что рано или поздно мне станет лучше, чем теперь, то, пожалуй, можно просто лечь и умереть».
Глава 35
Марджи была молода и полна здоровых сил. Едва ли не против собственной воли она начала ощущать в себе интерес к насыщенной жизни дома-больницы. Стала ловить себя на том, что думает о семействе Паольски: каково, например, двум докторским дочкам спать в комнате, расположенной прямо над бывшей кухней, где каждый день или каждую ночь рождается ребенок? Наверное, вся жизнь представляется им рутинной чередой рождений. Беспокоят ли их крики женщин, или они привыкли и не просыпаются? Если они переедут жить в другое место, не будет ли им непривычно оттого, что, входя в дом или выходя из него, они не увидят краем глаза ряд кроватей с пациентками?
Марджи стала охотно болтать с тетей Тесси, когда та приносила ей еду, и подружилась с другими обитательницами палаты. Часы вечерних посещений, предназначенные только для мужей, начали доставлять удовольствие. К концу пребывания в больнице каждый вечер уже казался ей чем-то вроде небольшого праздника.
Пять новоиспеченных матерей и Марджи отдали должное ужину, приготовленному для них тетей Тесси. Они отметили, как это чудесно, когда тебе приносят еду прямо в постель, и уже далеко не в первый раз признались: дома нечасто балуешь себя легкими салатиками, ведь на их приготовление никогда нет времени, а если бы оно и было, он к салату все равно не притронется. Ему подавай мясо с картошкой да кофе с кексом из пекарни.
Мужья всегда приходили в больницу одновременно, как будто нарочно дожидались друг друга на углу. Каждый вечер наступала очередь одного из них угощать девочек мороженым в полутораквартовом картонном ведерке – непременно клубничным: по никому не ведомой причине бруклинские мужчины предпочитали лакомство с этим вкусом всем остальным. Сами они его не ели, но покупали охотно.
Каждый вечер, перед тем как отдать мороженое тете Тесси для сервировки, сиделка говорила одно и то же: «Не нужно было покупать, они все растолстеют». Потом она за милую душу доедала оставшееся в ведерке и принимала участие в общей добродушно-шутливой беседе, присев на полку над батареей и помахивая тяжелыми ногами. А для тети Тесси все пациентки откладывали по щедрой ложке из своих порций.
Подкрашенные и аккуратно причесанные, матери сидели, откинувшись на взбитые подушки. Женщины, родившие впервые, как правило, надевали украшенные многочисленными ленточками стеганые кофты поверх полупрозрачных ночных сорочек, которые оказывались последним эротичным предметом в гардеробе большинства новоявленных мамаш. «Рецидивистки», то есть женщины, родившие во второй или в третий раз, уже предпочитали красоте тепло и потому на все пуговицы застегивали фланелевые рубашки с длинным рукавом.
Пока мороженое поедалось, каждый муж разговаривал со своей второй половиной, перегнувшись через полочку в ногах кровати. Когда посуда убиралась, разговор становился общим. Мужчины обменивались замечаниями друг с другом и с чужими женами, женщины с понимающей улыбкой переглядывались, рассказывая о небольших происшествиях и забавных моментах больничного дня. Все пациентки, кроме Марджи, излучали спокойствие, полулежа на подушках с гордо выпяченной грудью, которая, набухнув, натягивала ткань сорочек и кофточек.
– Сестра говорит, что мой сын Майк… – начал мистер Джонс в один из вечеров.
– Майкл, – поправила мать.
– …заигрывает в детской с девочками.
– Весь в папашу, – пошутил мистер Браун.
Все засмеялись.
– Сестра нам вообще скучать не дает. – Миссис Уильямс лукаво улыбнулась сиделке, которая в этот момент начинала с удвоенной энергией болтать ногами. – Знаете, что она сегодня сделала?
Мужья ответили, что не знают, но догадываются, и посмотрели на сестру с добродушной хитринкой.
– Так вот, – продолжила миссис Уильямс, – приносит она мне мою Шерли на… – мамаша стыдливо умолкает.
– На двухчасовое кормление, – подсказала беззастенчивая миссис Браун.
– Не важно. Вы ведь знаете, что у Шерли на макушке всего три волосинки? – Миссис Уильямс подождала. Все женщины подтвердили: они знают, что у Шерли только три волосинки. – Так вот, значит, сестра подает ее мне, а у нее на головке… Что бы вы думали? Привязан розовый бантик! Я думала, умру со смеху!
– Из малышки вырастет роковая красотка, – сказала сиделка, имея в виду обладательницу трех волосков.
Мистер и миссис Уильямс безуспешно попытались скрыть охватившую их гордость. Женщине, которая была постарше и потактичнее других, пришло в голову, что такие разговоры, вероятно, причиняют боль Марджи, ведь у нее нет младенца, которым она могла бы похвастаться. Поэтому беседа резко изменила направление.
– Как вы думаете, долго ли пролежит снег?
Стараясь не смотреть на Марджи, мамаши и их мужья устремили взгляды на улицу и высказали свои мнения относительно долговечности свежевыпавшего снега. Марджи от этого стало только хуже: она почувствовала себя исключенной из нормальной жизни. Желая вернуть разговор в естественное русло, она впервые за вечер подала голос:
– Миссис Браун, расскажите, что было, когда сестра принесла вам Кэрол для… – Марджи выждала положенную паузу и улыбнулась, – ни за что не угадаете, для чего.
Все засмеялись, делая вид, будто эта слабая ирония показалась им очень остроумной.
– Ой, да нечего там рассказывать! – заскромничала миссис Браун.
– Еще как есть! – вознегодовала миссис Уильямс. – Расскажите!
– Пускай Марджи расскажет, у нее лучше получится, чем у меня.
– Давай, Марджи, давай! – хором потребовали женщины.
И Марджи рассказала:
– Ну ладно. Так значит, когда сестра принесла Кэрол на…
– …на двухчасовое… – подсказал мистер Джонс.
– Ох уж эти мужчины! – взвизгнула миссис Джонс.
– Принесла сестра маленькую Кэрол, – продолжила Марджи. – Та подняла головку…
Мамаша не удержалась и вставила:
– А ведь ей всего только пять дней.
– Кто рассказывает-то? – произнесла Марджи с притворным негодованием.
– Ты, ты, – кротко уступила миссис Браун.
– Ну так вот. Подняла она головку, поглядела по очереди на каждую из нас, потом зевнула, как будто ей скучно, закрыла глазки и уронила головку сестре на плечо.
Все засмеялись, причем чересчур громко и старательно. «История-то так себе, – подумала Марджи. – Им меня просто жалко».
Вскоре сестра наконец-то завершила вечер, посмотрев на свои часики, соскочив с батареи и объявив:
– Девять часов. Нам пора баиньки, чтобы сохранять нашу красоту.
Послушно и даже с некоторым облегчением шестеро мужей склонились над шестью кроватями и поцеловали жен на сон грядущий. После того как мистер Уильямс и мистер Браун обратились к сиделке с шутливыми призывами беречь их благоверных, мужчины дружно вышли.
Обогнув дом, они остановились под падающим снегом на подъездной дорожке. Няня прошла на веранду и включила там свет. Отцы уставились через стекло на плоды своих чресл, которые лежали, розовые и сморщенные, в контейнерах, напоминающих упаковочные ящики.
– Поглядите на этого увальня! – гордо произнес мистер Джонс, указав на своего помятого младенца. – Моя старушка наконец-то подсуетилась и добыла мне сына.
Мистер Браун, у которого родилась всего лишь девочка, завистливо спросил:
– Ты кого-то подозреваешь?
– Никого! Я же не дурак: у меня дома электрический холодильник, – ответил мистер Джонс, намекая на расхожую шутку о разносчиках льда и их общении с домохозяйками, скучающими в одиночестве.
Словно выражая недовольство вульгарным поворотом разговора, свет в детской погас. Мужчины пошли прочь, душевно смеясь над бородатым анекдотом, который кто-то из них не преминул воспроизвести. На улице было высказано предложение:
– Как насчет пивка, перед тем как… – фальцетом: – идти «баиньки»?
Все снова расхохотались – еще громче.
Фрэнки первым сказал:
– Само собой!
Женщины, готовясь ко сну, услышали через закрытые окна смех своих мужей и заулыбались.
– Мужчины! Вот у них жизнь – это я понимаю! – философски заметила миссис Браун.
– И не говори! – согласилась миссис Уильямс.
– Им одни удовольствия, а нам одни проблемы, – сказала миссис Джонс.
– Ведь правда, Марджи? – спросила миссис Уильямс.
Марджи не ответила.
– Гляньте! Да она уже спит! – удивилась ее соседка.
– Если б я могла так спать… – произнесла миссис Браун, имевшая слабость к неполным предложениям.
– Если б ты могла так спать, то что? – спросила миссис Томпсон, не выносившая вакуума недосказанности.
– То я бы не оказалась в моем теперешнем положении, – ответила миссис Браун с притворной застенчивостью.
Голос сиделки вклинился во всеобщий смех:
– Ну все, девочки. Спите крепко и ночью лишний раз утку не просите. Только если действительно нужно.
Защелкали выключатели. Марджи отвернулась к окну. Сна у нее не было ни в одном глазу, и она стала смотреть, как за окном темной палаты ритмично падает снег.
Глава 36
Предполагалось, что Марджи должна лежать в постели десять дней. Но уже на седьмой день она была на ногах и помогала дневной сиделке носить младенцев матерям, а тем двум, кто был на искусственном вскармливании, давала бутылочки. На восьмой день она заявила доктору, что хочет домой. Он заколебался: с одной стороны, роды были тяжелые, да плюс еще потрясение от потери ребенка. С другой стороны, дома и стены лечат, кроме того, уже появилась новая претендентка на кровать. Женщина, прибывшая накануне, лежала на диване у доктора в кабинете (а спать на чердаке ему было чертовски холодно). При выписке он, к приятному удивлению Марджи, вернул ей шесть долларов, взяв с нее плату только за восемь дней, а не за весь срок, хотя имел на это право. Она начала было строить планы на эти неожиданные деньги, но вспомнила, что они только покроют убыток от того, что Фрэнки два дня не работал.
Свою небольшую дорожную сумку из заменителя кожи Марджи так и не пришлось до конца распаковать. Только сейчас, укладывая в нее ночные рубашки и туалетные принадлежности, она перебрала все содержимое. Дюжина хлопчатобумажных пеленок и три распашонки, купленные по почте у «Томсона-Джонсона» из сентиментальной преданности фирме, были по-прежнему завернуты в папиросную бумагу и запечатаны. Их Марджи могла на что-нибудь обменять. Еще три фланелетовые сорочки она сшила сама. Ее взгляд упал на вышивку «в елочку» – розовыми нитками, для девочки. Забирать это домой не хотелось. Это бы напоминало…
Марджи оставила сорочки дневной сиделке, чтобы та отдала их, если какая-нибудь роженица приедет неподготовленная или с недостаточным количеством детских вещей.
– Хорошо, – пообещала сестра, – я скажу, что это подарок от женщины, которая ушла отсюда с пустыми руками.
Приторная сентиментальность этой маленькой речи заставила Марджи поморщиться.
Уже готовая к отъезду, она проболталась в больнице до двух часов дня, чтобы еще раз помочь при кормлении. Потом попрощалась с шестью матерями (та, которая лежала на диване, теперь заняла ее кровать), записала их адреса и пообещала зайти. Но все знали, что она знает, что не сдержит слова, потому что растущие малыши будут напоминать ей, каким был бы ее ребенок, если бы выжил.
Вручив дневной сестре доллар чаевых, Марджи оставила еще один доллар миссис Браун, чтобы та передала ночной сиделке. Пожимая Марджи руку, доктор Паольски сказал, что ему жаль, чертовски жаль. Она попросила его не переживать: такое случается – ничего не поделаешь. Он выразил надежду на новую встречу через год.
Потом Марджи спустилась в подвал, чтобы попрощаться с тетей Тесси. Та сидела на своей койке, читая позавчерашний номер «Нью-Йорк Грэфик», и, как только послышались шаги, судорожно сунула газету под подушку. Увидев, что это всего лишь Марджи, она сразу успокоилась. Свет стоваттной лампочки, без которой в этом темном углу нельзя было обходиться ни днем, ни ночью, подчеркивал морщины на увядшем лице. Тетя Тесси встала, и они с Марджи, пожав друг другу руки, пробормотали обычные для подобных ситуаций прощальные фразы. Когда Марджи уже повернулась, чтобы уйти, тетя Тесси произнесла:
– Погодите секунду, я хочу вам кое-что сказать. Я представляю себе, как вам сейчас тяжело. Но лучше чего-то лишиться, чем всю жизнь не иметь ничего такого, что можно было бы потерять.
– Не знаю, – сказала Марджи, – не знаю.
Глава 37
Марджи голодными глазами смотрела в окно трамвая. Знакомые места выглядели непривычно – как пейзажи чужой страны, про которую она читала, но в которой раньше никогда не была. Детали выделялись резче, краски стали ярче, звуки улицы приобрели свежий смысл.
Дома Марджи, к своему разочарованию, не ощутила той же новизны. Квартирка запылилась, казалась маленькой и обветшалой, как будто ее давно забросили. Дефект на гобелене, которого Марджи раньше почти не замечала, теперь бросался в глаза, напоминая плохо зарубцевавшийся шрам. Лепестки искусственных красных роз в черной вазе превратились в кармашки для пыли. Массивные книгодержатели, подпирающие немногочисленные книжки, тоненькие и потрепанные, выглядели глупо. И кругом было слишком много голубого цвета, а он, как оказалось, больше не нравился Марджи. Она подошла к сундуку с приданым, в котором хранила детские вещички, и собралась с силами, чтобы преодолеть острую боль. К ее облегчению, крошечной одежки там уже не оказалось: наверное, мама забрала.
Марджи сняла со стены голубой гобелен, стряхнула с него пыль и вместе с подпорками для книг убрала его в сундук, а розы сунула в мусорное ведро.
Из холодильника пахло плесенью: это испортились немногочисленные остававшиеся там продукты. Марджи выбросила все, кроме бутылки кетчупа и двух яиц, которым, как можно было надеяться, ничего не сделалось. После этого она открыла окна: морозный воздух ворвался в квартирку и наполнил складки штор, сделав их похожими на развевающиеся знамена. Марджи стало полегче. Она везде вытерла пыль, подмела и помыла пол, вернув своему маленькому дому чистоту и свежесть.
В ванне валялась гора грязного белья Фрэнки. Марджи вдруг почувствовала сильную усталость. Ей захотелось прилечь, но самой опускать прислоненную к стене кровать пока, пожалуй, не стоило. Почувствовав холод, Марджи заметила, что дрожит. «Я перетрудилась», – подумала она и, закрыв окна, достала из шкафа одеяло, чтобы набросить его себе на плечи. Потом открыла духовку и зажгла газ.
Когда тепло расслабило ее тело, она опять ощутила мучительную пустоту – то, что доктор назвал послеродовыми болями. Ей захотелось заплакать, но она почувствовала себя как тогда, когда потерялась, а потом нашлась и мать принялась ее бить. Сдаваться было нельзя. Слезы обжигали веки изнутри, на лице прорисовались уродливые горестные линии, однако Марджи поборола желание выплакать себе глаза.
Глядя в теплую черную пещеру печки, Марджи подумала: «Многие женщины сидели вот так же перед духовкой, а потом включали газ, но не подносили к горелке спичку. Интересно, что они при этом думали».
Марджи наклонилась и увидела маленькие язычки пламени, вырывающиеся из круглых отверстий на дне печки. Вдруг они исчезли. Марджи, запаниковав, вскочила, выключила газ и испуганно оглядела кухню, как будто могла обнаружить некое злобное существо, желавшее подстроить ее смерть.
Нет, умирать она не хотела! Ни в коем случае! Она хотела жить – держаться за жизнь при любых обстоятельствах.
Заметив, что кухонное окно закрыто неплотно, Марджи почувствовала облегчение: значит, это ветер задул пламя, а не какой-нибудь невидимый дух.
Через некоторое время она накрасилась, причесалась и собралась за покупками. Возвращаясь в квартиру из больницы, она заметила, что почтовый ящик полный, но тогда у нее не было при себе ключа. Сейчас она взяла его на положенном месте – под будильником.
Три письма были из мебельного магазина, из газовой компании и из страховой. Конечно, Фрэнки не оказалось дома, когда коллекторы приходили за деньгами. Марджи засунула эти конверты в свою сумочку нераспечатанными. Из двух оставшихся писем одно было от Рини, а другое – из фирмы Томсона-Джонсона.
Марджи принялась читать их на ходу. Рини писала, что у нее нет слов. Ей очень-очень жаль. В больницу она не приехала, чтобы не распереживаться там слишком сильно, но обязательно навестит Марджи дома, как только сможет. К письму прилагалась открытка с напечатанным именем отца Беллини и надписью: «Не теряйте веры, дитя мое». К этой карточке была прикреплена другая, поменьше, и медалька с изображением Сердца Иисуса.
Другое письмо было от мистера Прентисса. Он слышал о горе Марджи. Никакие слова, которые он мог бы сказать… Но он знает, что так или иначе она выдержит это испытание… Он верит в ее силы. В жизни каждого человека может пойти дождь, но у каждого облака есть серебристая каемка…
Это крылатое выражение заставило Марджи вспомнить популярную песенку: «Ищи серебро в каждом облачке…» «„Солнышко“ …Мюзикл с участием Мэрилин Миллер… Я собиралась купить моей девочке балетные туфельки, – подумала Марджи. – Я собиралась назвать ее Мэрилин».
Три ступеньки вели в полуподвальный магазинчик. Дверь с меловой надписью «Тони. Лед» оказалась запертой. Здесь всегда бывало заперто, но Марджи почему-то рассчитывала, что сейчас будет открыто. Почему, она сама не знала. Просто весь мир казался ей очень изменившимся, вот и здесь она ожидала перемен. Взяв с крюка замызганный блокнот, к которому прилагался огрызок карандаша на шнурке, Марджи оставила заявку на доставку льда. Зимой лед не был нужен тем, кто мог хранить продукты на наружном подоконнике. Но владелец дома, где снимали квартиру Марджи и Фрэнки, этого не любил. «Потом я все равно выставлю ящик за окно. Так я смогу экономить шестьдесят центов в неделю. А хозяин, если хочет, пусть ищет новых жильцов. Я устала вечно считаться с чужим мнением и всего бояться», – решила Марджи.
В пекарне ей как будто бы обрадовались. Булочник знал, что она родила, но младенец умер. Все торговцы уже спросили у Фрэнки, можно ли его поздравить, и он им сказал. Соболезнований пекарь не выразил. Просто вдобавок к круглой плетенке положил сахарное печенье, как иногда делал, когда обслуживал застенчивых маленьких покупателей.
Продавщица гастронома проявила меньше такта.
– Я слыхала, вы потеряли малыша, – заявила она.
– Да, – ответила Марджи.
– Горе-то какое!
– Да.
– А отчего ребенок умер?
Марджи не хотелось об этом разговаривать:
– Я немного тороплюсь. Мне маленькую пачку масла и пинту молока.
– Вижу, вы не изменились, – фыркнула продавщица, обиженная такой резкой сменой темы. – Опять забыли пустую бутылку.
Марджи попыталась привычно отшутиться:
– Да я бы и голову забыла, если бы она не…
– С вас залог.
– Хорошо. А завтра я принесу две бутылки.
– Смотрите, чтобы были из этого магазина.
– Послушайте, – сказала Марджи, – у всех свои недостатки. Я вот забываю приносить пустую тару. Но это не значит, что я мошенница и попытаюсь подсунуть вам чужую бутылку. Да вы ее и не возьмете. Очень надо связываться с вами – из-за двух центов.
– Что вы говорите?! Вообще-то вы были бы не первая, если бы попытались меня обмануть.
– Я ваша клиентка уже год и никогда вас не обманывала. Но ваш магазин здесь не единственный. Не нужно мне от вас ни масла, ни молока.
– Не надо так себя вести только из-за того, что я прошу возвращать мне мои собственные бутылки.
– Я сама решу, как мне себя вести.
Марджи вышла на улицу, трясясь. Впервые на своей памяти она поругалась с кем-то из-за пустяка.
Купив масло и молоко в другом магазине, она вернулась домой и почистила картошку к ужину. А потом вспомнила: Фрэнки не знает, что она выписалась. Значит, пойдет ужинать к матери.
Он пришел в девять. После работы неторопливо поел у родителей, потом отправился в больницу. Когда на месте Марджи он увидел чужую женщину, его кольнул страх. Однако сестра быстро все объяснила. В тот вечер была очередь Фрэнки угощать всех мороженым; от неожиданности он забыл оставить ведерко в больнице и принес домой. Сверху сладкая розовая масса уже растаяла, а в середине была еще твердая. Они с Марджи все съели.
Потом они разложили на кухонном столе счета: газ, электричество… Из мебельного магазина прислали вежливое, но слегка угрожающее письмо: дескать, фирма надеется, что Мэлоуны непреднамеренно пропустили два недельных платежа и впредь такого не повторится. Коллектор от страховой компании оставил корректную печатную записку: он никого не застал дома, но в следующий раз рассчитывает получить от жителей квартиры положенные взносы, ибо прекращение страховки – дело весьма серьезное. «Искренне ваш», и так далее.
В заключение Фрэнки показал Марджи счет из погребального бюро. Она прочла: «Предмет оплаты: Мэлоун (младенец), погребение». Чуть ниже стояла продолговатая печать со словом «оплачено», чьими-то инициалами и датой, вписанной чернилами. Сверху Фрэнки положил две залоговые квитанции.
– Чтобы заплатить за это, – сказал он, – мне пришлось отдать все, что я смог наскрести. К сожалению, я был вынужден заложить твои часики и серебро. Другого выхода не нашел.
Отпихнув от себя горку счетов, уведомлений и квитанций, Марджи встала.
– Хочешь лечь спать? – спросил Фрэнки.
– Сначала напишу своему прежнему боссу.
– Зачем?
– Может, он возьмет меня обратно на работу.
Фрэнки очень аккуратно сложил все бумаги в стопку и убрал в ящик кухонного стола. Потом молча прошел в комнату, опустил кровать, достал из шкафа постельное белье. Марджи подошла к нему.
– Это поможет, – сказала она. – Моим жалованьем мы расплатимся с долгами. Нам надо как-то выбираться, иначе увязнем на всю оставшуюся жизнь.
Фрэнки продолжал молчать. Он прошел в ванную и, оставив дверь открытой, включил воду. Марджи вошла: он мыл руки – ритмично, болезненно-медлительными движениями, как делала она сама, когда ее родители ссорились. Подойдя к нему сзади, она обняла его за талию и посмотрела на его отражение в зеркале аптечного шкафчика.
– Почему ты так сильно против этого возражаешь, Фрэнки? Сейчас многие замужние женщины работают, времена изменились. Никто уже не посмотрит на мужчину косо, если жена не сидит дома. Особенно когда детей нет.
Фрэнки стряхнул легко обнимавшие его руки, одним резким движением закрыл кран, взял полотенце, тщательно вытерся и только потом ответил:
– Что ты пытаешься сделать?! Прикончить наш брак?!
Он бросил полотенце на вешалку, но промахнулся, и оно упало на пол.
Марджи подумала: «Моя работа нашему браку не навредит. Он трещит по швам с того момента, когда я тебя обняла, а ты в первый раз меня оттолкнул».
Она медленно подняла полотенце, потом еще медленнее расправила его и повесила на место. Фрэнки стоял в комнате у окна с таким видом, будто ждал ее.
– Марджи, что ты со мной делаешь?
Она насторожилась, почувствовав, что грядет ответ на ее недооформившиеся мысли, на туманные вопросы.
– Я всегда хотел содержать жену как нормальный мужчина. И у меня бы это получилось, если бы не ребенок. Не пойми меня неправильно: родись он живым, я бы старался обеспечить его так же, как стараюсь обеспечить тебя. Я бы все для него сделал, что в моих силах.
«Но полюбить его ты бы не смог, – подумала Марджи, – как не можешь любить меня».
– Я с самого начала был прав: таким людям, как мы, дети не по карману. Имел бы я работу получше, жалованье побольше – тогда бы другое дело. Я знаю, что ты не можешь посмотреть на все это с моей точки зрения. И все же я прав. Многие люди сказали бы то же самое.
«Да, он прав, – подумала Марджи. – Есть такой класс: образованные, обеспеченные альтруисты, для которых это профессия или хобби – просвещать массы. Они бы одобрили то, что говорит Фрэнки: не надо рожать, если для детей не созданы благоприятные материальные условия».
Но она, Марджи, тоже чувствовала себя правой в желании иметь ребенка. Оно было превыше экономической логики, оно коренилось в природе – в стремлении человеческого рода к продолжению своего существования. Марджи знала женщин, которые говорили: «Конечно, я хочу стать матерью. Но только тогда, когда мы сможем дать ребенку все». Она считала, что они просто боятся и прячут свою трусость за современными клише.
Спорить с Фрэнки о том, кто прав, Марджи не стала. Когда не правы оба, из этого проистекают тяжелые ссоры. Однако еще тяжелее они оказываются, когда правы оба. Так или иначе, все уже закончилось, и спорить не имело смысла.
Читать бесплатно другие книги:
