Они хотят быть как мы Гудман Джессика
Я недолго остаюсь одна. Дверь распахивается, и в переулок вырывается грохот музыки. Гитарные аккорды разносятся в ночи.
Никки выныривает из темноты, топая по замерзшему асфальту дизайнерскими черными армейскими ботинками. Я прижимаюсь к стене, надеясь, что она меня не видит.
– Я знаю, что ты здесь, – зовет она.
Меня пробирает дрожь. Я не готова к этому. Что и говорить, слабачка, никогда не умела постоять за себя и других. Когда Шайла еще была с нами, только она и заступалась за всех нас. Это она врезала по руке Дереку Гарри, когда он попытался задрать мне юбку во время одного из испытаний. А в средних классах грубо послала Лайзу Ройланд, после того как та проколола шины моего велика. Именно Шайла настучала на помощника тренера Доппельта за то, что тот пялится на нас в раздевалке после физкультуры. Шайла была нашей сторожевой собакой. А я – щенком, который старается не наделать лужи на полу.
Стоя здесь, на холоде, я ловлю себя на том, что не хочу ссориться с Никки. Не хочу злиться на нее. Мне хочется обнять ее и притвориться, будто мы по-прежнему в одной команде. Интересно, поверила бы она Грэму, жаждала бы правды так же, как я, если бы увидела то, что видела я. Если бы узнала то, что стало известно мне.
Я делаю глубокий вдох.
– Здесь. – Я делаю шаг вперед.
Никки подходит ко мне, и мы стоим лицом к лицу, одного роста. Ее рот кривится в обиженной гримасе. Взгляд дикий. Она явно выпила. Не слишком много, но достаточно, чтобы распалиться, поймать кураж а-ля Шайла. Может, и мне стоило бы попробовать.
– Я зла на тебя, – говорит Никки, складывая руки на груди и поводя бедром. – Я чертовски зла.
– Ты меня тоже разозлила. – Мой голос звучит шатко. Неуверенно.
– Ты говорила, что мы сделаем это вместе. Но потом, черт возьми, сбежала. Оставила меня совсем одну!
Я усмехаюсь.
– Это я бросила тебя? У тебя есть Квентин, Марла, Роберт. Даже Генри. С тобой все, – возражаю я. – Это я совсем одна.
– Без тебя все не так, – говорит она. – Ты же знаешь.
– Ты пошла против всего, что мы обещали сделать. – Я борюсь с подступающими слезами.
– Неправда.
Я кусаю губы. Мне хочется кричать.
– Ты знаешь, что это правда. По твоей милости испытания стали еще более отвратительными. Теперь у тебя есть власть, и ты ведешь себя точно так же, как они. Как Дерек, Джейк и все те, кто заставил нас пройти через ад.
Никки прищуривается.
– Нет, это не так.
– Неужели ты сама этого не видишь? – Мне кажется, я схожу с ума от ее бреда.
– Я не королева вселенной, Джилл. Любой может отказаться. Мы же никого не заставляем заниматься этим.
– Но все выглядит именно так. – В горле першит и саднит. – Власть в наших руках. А они совершенно бесправны. Вспомни себя в девятом классе. Ты когда-нибудь чувствовала, что мы можем сказать «нет»? А теперь подумай о том, каково им сейчас.
– Ты действуешь по такой классической схеме, Джилл. Попросту пытаешься защитить себя. Если что-то пойдет не так, если что-то случится с твоим драгоценным братиком, ты останешься вся в белом. Ты всегда подставляла Шай под удар. А теперь подставляешь меня.
У меня отвисает челюсть. Я отшатываюсь назад, как если бы меня ударили по лицу. Я точно знаю, о чем говорит Никки. Зимний челлендж. Ночь, когда Шайла пожертвовала чуть ли не всем ради меня.
Был не по сезону теплый февральский вечер пятницы, и всех нас вызвали в подвал к Джейку на групповое испытание. Я запаниковала, когда получила сообщение. В восемь утра следующего дня мне предстояла окружная олимпиада по математике. Нам полагались два свободных уик-энда в течение года, и я заранее отпросилась на эти выходные.
– Конечно, – сказал Адам в ответ на мою просьбу. – Никаких проблем.
Но я знала, что не смогу отказаться от участия в испытании. Тем более если его устраивал Джейк.
«Черт, – написала я Шайле. – Мне нельзя выпивать сегодня вечером…»
«Не беспокойся. Я тебя прикрою».
Я послала ей миллион эмодзи в виде сердечек и сложенных в молитве рук и отправилась навстречу судьбе.
Когда мы приехали к Джейку, там уже собрались парни из одиннадцатого класса. Но Адама почему-то не было, как и других девушек. Джейк приказал нам пройти в комнату, больше похожую на небольшой чулан. Поначалу там пахло кедром и лавандой. На узких скамьях стояли две 1,75-литровые бутылки водки.
– Пейте, – произнес Джейк глубоким монотонным голосом. – Пока все не выпьете, не выйдете отсюда.
Парни за его спиной гоготали и улюлюкали.
Роберт усмехнулся.
– И всего-то?
Зловещая улыбка медленно расплылась по лицу Джейка.
– Ага. Всего-то.
После чего вышел, закрывая за собой дверь. Щелкнул замок, и стало понятно, что нас заперли.
– Ну, это ерунда, – сказал Роберт. Он подхватил бутылку и поднес к губам, чтобы сделать глоток. Но, едва отхлебнув, выплюнул на пол все, что было во рту. – Фу, гадость, она горячая.
Шайла застонала и села на скамью. Уже в следующее мгновение ее глаза широко распахнулись.
– Постойте. Кому-нибудь еще, типа, жарко? – Она стянула через голову флисовую толстовку, обнажив полоску кожи между брюками и топом.
Было жарковато. И становилось все жарче. От пола поднимался пар. Я подняла глаза и увидела, что он сочится и сквозь рейки потолка.
– О боже. – Квентин покрутился на месте, оглядываясь вокруг. – Ребята, это же сауна.
Мы все затихли, осознавая страшную реальность. Джейк включил обогрев на полную мощность. Я вдруг остро ощутила запах из подмышек и жжение между пальцами ног. Я глубоко вдохнула, заглатывая слишком много горячего воздуха. Паника начала подниматься в горле, и я чувствовала, что вот-вот грохнусь в обморок.
– Давайте покончим с этим, – сказала Марла. Она скинула с себя свитер и сделала большой глоток из бутылки. Ее лицо исказилось, когда она протолкнула в себя жидкость. – Это подло.
Она передала бутылку Генри, и та пошла по кругу, пока Никки не поставила ее у моих ног.
Я подняла бутылку и подумала о завтрашнем дне. Как меня могут выгнать из команды, если я облажаюсь на олимпиаде, как это повлияет на мою стипендию и шансы попасть в Лигу плюща, как это разрушит все, ради чего работали мои родители. Все, ради чего работала я. У меня затряслись руки, и я сморгнула слезы. Это было уже слишком.
– Мне нельзя пить, – тихо сказала я, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Завтра олимпиада. Я не могу все испортить.
На мгновение воцарилась тишина, а потом Шайла выхватила у меня бутылку.
– Я выпью за нее. Была не была.
Казалось, никого это не смутило, и постепенно мой страх утих. Я сжала руку Шайлы и молча благодарила ее, пока она пила все больше и больше.
Вскоре мы все, красные как раки, обливались потом. В горле першило от обезвоживания. Генри вытирал лицо рубашкой, хотя она уже так намокла, что стала почти прозрачной.
– Мне нужно прилечь, – сказала Никки. Ее кожа приобрела цвет спелого помидора, и длинные темные волосы спутались вокруг лица.
– Давай еще немного. Мы близки к цели, – заплетающимся языком произнесла Шайла. Она подняла вторую бутылку, полную на треть. Трудно сказать, сколько времени прошло, но Шайла к тому моменту уже едва держалась на ногах.
– Ты в порядке? – прошептала я ей на ухо.
– Да, да, да, – пробормотала она. Но, когда я увидела ее лицо, глаза у нее были затуманены, а рот приоткрыт. Она смотрела сквозь меня.
На самом деле все находились примерно в таком же состоянии, проваливаясь в пустоту и выныривая обратно в реальность. Но Шайла, казалось, пробилась в высшую лигу.
– Сколько ты выпила? – прошипела я.
– Я пью за двоих, ты не забыла? – беззлобно парировала она и слегка улыбнулась. – Для того и существуют друзья. – Она поднесла бутылку к губам и сделала еще один большой глоток. Ее горло ходило ходуном, пока водка стекала в желудок.
Грэм тряхнул головой и выхватил у нее бутылку.
– Нет, детка. Хватит с тебя. – Он допил до дна и зажал рот рукой, чтобы не блевануть.
– Джейк! – завопил Роберт, барабаня в дверь другой пустой бутылью. – Мы закончили!
– Наконец-то! – Джейк отодвинул щеколду, и мы вывалились из сауны мокрым вонючим клубком. Чистый воздух принес облегчение, и мы жадно вдыхали его, стараясь заглотнуть побольше. Шайла выбралась последней и почти сразу рухнула на пол, прислонившись к стене.
– Мне что-то нехорошо, – тихо сказала она.
– Ой-ой, – пробормотал кто-то из одиннадцатиклассников. – Выглядит она не очень.
Джейк присел на корточки рядом с ней и пристально посмотрел на нее, потом на всех нас, на меня.
– Она выпила больше, чем остальные, так ведь?
Мы молчали.
И тут Шайла повернулась на другой бок, громко отрыгнула, и липкая бежевая рвота хлынула из нее фонтаном на деревянный пол.
– Фу, гадость. – Джейк вскочил на ноги, брезгливо оглядывая свои кроссовки. – Она облевала мою лимитированную коллекцию!
Шайла подалась вперед и завалилась на другой бок. Она отключилась.
– Э-э, ребята, – сказала я дрожащим голосом. – Думаю, нам нужно что-то делать.
– Вот черт, – пробормотала Никки, еле ворочая языком. – Надо отвезти ее в больницу.
Одиннадцатиклассники застонали.
– Тьфу ты, каждый год одно и то же, – сказал один из них. Думаю, это был Рид Джефферсон, звезда дискуссионного клуба. – Ей нужно промывание желудка. Я могу отвезти ее. – Он кинулся надевать куртку.
– Ты что, идиот? – рявкнул Джейк. – Мы все несовершеннолетние. – В его широко распахнутых глазах полыхала ярость. Может, и страх. – Убирайтесь из моего дома. Все. Разбирайтесь с этим сами.
– Что? – спросил Генри. – Ты серьезно?
– Я что, неясно выразился? – огрызнулся Джейк. – Меня не возьмут в Принстон, если узнают, что я чуть не убил какую-то идиотку-девятиклассницу.
Парни вокруг него закивали, как будто сочли это законным оправданием.
Я оцепенела, не видя выхода из катастрофической ситуации. Но Марла взяла инициативу в свои руки.
– Спокойно, ребята. Я позвоню своим братьям. – Она закинула руку Шайлы себе на плечи. – Грэм, подхвати ее с другой стороны. Следи, чтобы она дышала. Джилл, возьми ее вещи.
Я молча исполнила приказ, радуясь тому, что хоть чем-то могу занять руки, собрала куртку и рюкзак Шайлы и поспешила вверх по лестнице следом за Марлой. Никки тихо скулила позади меня, испуганная и пьяная.
– Пойдем. – Я обхватила ее за талию и потащила за собой.
Когда мы вышли на улицу, ледяной холод вернул нас в реальность, и воздух словно прокис от ужаса. Стояла непроглядная темень, на небе ни одной звезды.
– Вот говнюки, – пробормотал Грэм. Все молча сгрудились, ожидая, когда с дороги донесется грохот пикапа братьев Марлы. Наконец темноту прорезал свет приближающихся фар.
– Какого черта, Мар? – Джеймс, старший из братьев, опустил стекло и высунулся в пассажирское окно. – Вы что, ребята, совсем с катушек съехали?
– Только не сегодня, – сказала Марла. – Пожалуйста. Просто помогите мне, ладно? Нам нужно доставить ее домой. – Она с мольбой смотрела на братьев, в то время как те неодобрительно ворчали. Марла повернулась ко мне. – А ее родители дома?
Я отрицательно покачала головой.
– Они в Хэмптонсе.
– Хорошо. Помогите мне поднять ее.
Мы с Грэмом и Марлой погрузили мертвецки пьяную Шайлу на заднее сиденье, пока она пыталась бормотать что-то бессвязное. Я с облегчением выдохнула. Она пришла в сознание.
– Мы все не поместимся, – сказала Марла. – Никки, Джилл, вы едете со мной. Переночуем у Шайлы.
Мы забрались на заднее сиденье и оставили мальчишек одних в студеной темноте. Я забилась в дальний угол, так что Шайла оказалась втиснутой между мной и Марлой. Как только мы пристегнулись, сидевший за рулем Коди, второй по старшинству брат Марлы, тронулся с места. Джеймс включил радио, и никто не произнес ни слова, пока мы мчались по лесистым извилистым дорогам к поместью Арнольдов.
Когда мы добрались до дома Шайлы, следующие несколько часов нам пришлось провести в ее ванной, где она блевала и блевала до зеленой желчи. Марла ставила ей холодные компрессы, отпаивала адвилом и гаторейдом, которые нашла в кладовке Арнольдов на первом этаже. Никки растирала ей спину, собрав волосы в тугой конский хвост, пока Шай то и дело склонялась над унитазом.
К утру я наконец ушла домой.
– Все в порядке, – сказала Марла. – Иди. Я бы поступила точно так же, если бы у нас сегодня был чемпионат по хоккею. – Никки еще спала.
– Спасибо. – Я едва сдерживала слезы.
– Ты бы тоже сделала это для меня, – добавила она. – Мы все заботимся друг о друге.
Я восхищалась ее спокойствием, умением скрывать свой страх. Я поклялась, что отблагодарю ее еще раз и приду ей на помощь, если понадобится. Но случая так и не представилось. Марла всегда была уравновешенной и не теряла самообладания. Все знали, что на нее можно положиться. И мы больше никогда не вспоминали ту ночь. Никто из нас.
То, что Никки заговорила об этом сейчас, когда мне меньше всего хочется думать о том, как я позволила Шайле защитить меня, притом что сама никогда не пыталась спасти ее, означает только одно: она жаждет крови.
Никки обнажает зубы, и я отступаю назад, прижимаясь спиной к стене.
– Я считала тебя своей лучшей подругой, – шепчет она. – Одну я уже потеряла.
Мои плечи поникают. У меня нет сил ругаться и ссориться. Я просто хочу обнять ее и напомнить, что мы – выжившие. Нам нужно держаться вместе. Но во мне кипит гнев, и я никак не могу его отпустить. Не знаю, доходят ли до Никки мои слова. Понимает ли она, какое зло мы можем причинить… или причиняем.
– Джаред уже изменился, – говорю я. – Как и все они. Даже ты стала другой. Так вжилась в роль тамады, как будто владеешь всем Золотым берегом. – Я хочу извергать огонь. Хочу обжечь ее этим огнем, чтобы она почувствовала боль. – Ты знаешь, что я права. Права и в том, о чем говорила на дорожном ралли. Это место принадлежало бы Шайле, будь она с нами. Но ее больше нет, и тамадой стала ты. Это осчастливило тебя, не так ли? То, что ты заняла ее место? Разве не так? – Глаза у Никки красные и выпученные, но я продолжаю давить, пытаясь задеть ее за живое, проникнуть в те уголки души, где прячется неуверенность. – Разве не так? – повторяю я громче.
– Заткнись! – кричит она, закрывая уши руками. Никки трясет головой, и ее глаза наполняются влагой. – Перестань так говорить!
Я резко замолкаю. Вместо того чтобы быть довольной собой, я чувствую себя разбитой.
– Нам осталось всего несколько месяцев, – бормочет она. – Ты готова все бросить сейчас?
Я мотаю головой, как Овен-баран. Грозный. Непослушный.
– Я уже это сделала.
17
Я стою на краю утеса Оушен-Клифф. Ветер дует с такой силой, что раскачивает меня взад и вперед, угрожая сбросить вниз. Но мое тело меня не слушается. Я не могу перебраться в более безопасное место. Я замечаю Никки в отдалении и пытаюсь помахать ей, но мои руки словно приклеены к бокам. Я пытаюсь окликнуть ее, но губы не шевелятся. Потом вдруг она бросается ко мне, ее глаза пылают яростью, рот как черная дыра, и одним резким движением она сталкивает меня в пропасть.
Я падаю, так глубоко, так быстро. В полном одиночестве я проваливаюсь в темноту.
Пока меня не будит грохочущий звук. Я моргаю и открываю глаза, прижимая руку к сердцу. Просто сон. Еще один кошмар. Но снова слышится шум, густая вибрация.
Я нащупываю телефон. На экране вспыхивает имя Рейчел. «Короткий вопрос: «Шайла когда-нибудь писала тебе письма?»
«Да, – набираю я ответ. – Летом. Когда мы разъезжались на каникулы. А что?»
«Я нашла одно письмо, которое она прислала мне еще в средних классах. И вот думаю, писала ли она другим… рассказывала ли им о… ну, ты знаешь, о чем…»
Мои пальцы коченеют. Я все еще не уверена в невиновности Грэма, но мысль о том, что Шайла обманывала его, кажется почти правдоподобной. Может, были какие-то намеки в одном из ее писем? Нет, исключено. Она писала мне, только когда уезжала далеко от меня, а весь ее последний год мы были неразлучны.
«Мне – нет», – отвечаю я.
«Понятно. А кому-то еще?»
«Не знаю».
«А как бы это узнать?»
«Ну, если только пробраться в ее дом или что-то в этом роде», – предлагаю я в порядке шутки.
«Ты правда это сделаешь????? Ее родители каждую зиму уезжают в Палм-Бич. Дома наверняка никого нет!» – отвечает Рейчел.
«Ты же не всерьез».
«??????»
Я роняю телефон на одеяло. Стоит ли оно того? И что я могла бы там найти?
Эта мысль свербит в мозгу целый день. В библиотеке, где я в одиночестве готовлюсь к экзамену на стипендию Брауна – теперь это мое новое любимое занятие. На собрании клуба математической олимпиады. Дома за ужином с лососем и жареным бататом, пока Джаред изводит меня молчанием, а родители все бубнят о своей работе и скверной погоде в этом году.
Я постукиваю ногой под столом, беспокойно и нервно. Это совершенно невыносимо. Я вскидываю голову.
– Можно вас покинуть? Я забыла учебник в школе, надо вернуться и забрать его, прежде чем запрут двери на ночь.
Мама с папой даже не поднимают глаз.
– Конечно, – говорит папа. – Только сразу обратно, ладно? Уже поздно. – Он выуживает из кармана и протягивает мне ключи от машины.
Я киваю и направляюсь к двери. Мой мозг вот-вот взорвется, прокручивая все, что я собираюсь сделать. Если там кто-то есть, я просто уйду. Так я утешаю себя.
Я не бывала в доме Шайлы с тех пор, как ее не стало, но знаю маршрут наизусть. Это как мышечная память. Я еду по Ист-Энд-стрит, мимо светофора, потом по Гроув-авеню и через центр по Мейн-стрит. Оставляя позади велотренажерную студию, которую обожает мама Адама, и «Гараж», я следую дальше за город, по лесистым проселочным дорогам, мимо конюшни, где Шайла брала уроки верховой езды в детстве. Я слегка сбрасываю скорость, когда пересекаю небольшой мост, отделяющий поместье Арнольдов от остальной части Золотого берега, и вдруг оказываюсь прямо у въезда на их широкую, обсаженную деревьями подъездную аллею. Я останавливаюсь и заглушаю мотор.
Я крепко сжимаю руль, пытаясь унять дрожь в руках. Неужели я действительно собираюсь это сделать?
Я зажмуриваюсь и в миллионный раз задаюсь вопросом. Как бы поступила Шайла? Она бы не сдрейфила и не свернула с пути. Я это точно знаю.
Ноги дрожат, когда я вылезаю из машины, и ветер хлещет по голой шее. Никаких машин вокруг. Верный признак того, что Арнольды покинули город на зиму.
Если мистер и миссис Арнольд действительно в Палм-Бич, запасной ключ от дома должен храниться в сейфе на двери гостевого дома на заднем дворе. Кодом ко всем замкам всегда служила дата рождения Шайлы, 0316. Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие холодным воздухом, что придает мне смелости.
И бегу во весь дух. Сначала через густую рощу, которая разделяет поместье на парковую и лесную зоны. Здесь я вне поля зрения, вдали от камер наблюдения, установленных после смерти Шайлы. В лесу так темно, что я едва вижу свои ноги. Страх стучит в груди, но я говорю себе, что скоро все это закончится. Я почти у цели. Впереди, в нескольких сотнях ярдов, в свете луны проступают очертания дома. Я проскакиваю сквозь деревья и выбираюсь на задний двор Арнольдов, обширное поле, где размещаются бассейн и теннисный корт.
Отсюда я вижу окно спальни Шайлы, мрачное, как и весь особняк. Я делаю глубокий вдох и крадусь в дальний угол двора, где стоит гостевой коттедж. Сейф все еще там, на входной двери. Не снимая перчаток, я дрожащими пальцами набираю дату рождения Шайлы. Вместо красной лампочки мигает зеленая, и защелка открывается. У меня замирает сердце.
Ключ лежит там же, где и всегда, только и ждет, чтобы им воспользовались.
Я хватаю его и пробираюсь к боковой двери особняка, скрытой от посторонних глаз и предназначенной только для доставки продуктов и кейтеринга, когда Арнольды устраивают модные коктейльные вечеринки. Это не вход для приглашенных гостей. Я снимаю куртку и ботинки и оставляю их в куче у порога, чтобы не наследить в доме, где царит безукоризненная чистота.
Ключ поворачивается, и дверь отпирается. Я выжидаю секунду, на случай если сработает сигнализация или… мало ли что. Но ничего не происходит. Я захожу в дом Шайлы. Воздух неподвижный и спертый, и мне интересно, когда ее родители были здесь в последний раз. Никто не видел их с первого дня учебного года. Ни в городе, ни в супермаркете. Впрочем, это объяснимо. Они выпали из светской тусовки после смерти Шайлы.
Я на цыпочках пробираюсь через первый этаж – больше из любопытства. Ничего не изменилось с тех пор, как я была здесь три года назад. Дорогой фарфор по-прежнему выставлен в огромном деревянном шкафу-витрине в парадной столовой. Рояль «Стейнвей» отполирован до зеркального блеска, так что я вижу свое отражение. Винтовая лестница все еще украшена красно-зелеными рождественскими гирляндами, хотя на дворе середина февраля.
И Шайла повсюду. Ее лицо, запечатленное на первом причастии, смотрит на меня с картины в гостиной. Фотография, где она в пятом классе, висит в коридоре. Над лестницей она же в своем лучшем пасхальном наряде гримасничает с родителями.
Я поднимаюсь по ступенькам, знакомым до боли, и рука скользит по перилам. На лестничной площадке я поворачиваю направо и крадусь по коридору. Но возле ее спальни останавливаюсь как вкопанная.
Я прижимаюсь лбом к двери и чувствую присутствие Шайлы, она как будто подталкивает меня вперед. Ты можешь это сделать. Тебе нужно это сделать. Ты должна это сделать. Я поворачиваю твердую деревянную ручку и толкаю дверь, входя в мир Шайлы. Здесь так темно, хоть глаз коли. Я нащупываю в кармане телефон и включаю фонарик, освещая пространство перед собой. Когда предметы появляются в поле зрения, у меня перехватывает дыхание. Комната Шайлы точно такая, как в прошлый раз, когда я была здесь.
Посреди комнаты стоит темная деревянная кровать с резными витыми столбами, ее массивное изголовье придвинуто к дальней стене. Сиреневое шелковое покрывало с изящными пуговицами, вшитыми в каждый квадрат, застелено идеально ровно. Плюшевая свинка, которую Шайла обожала в начальной школе, а потом забросила, когда пришли месячные, сидит перед подушками и таращится в пустоту.
У меня першит в горле, и я борюсь с желанием свернуться калачиком под ее одеялом, проверить, хранит ли оно еще запах Шайлы. Но у меня есть миссия, и я заставляю себя не распыляться, а искать что-либо, что подскажет нам, делилась ли она с кем-нибудь подробностями своей измены. Я начинаю поиски с гардеробной, где она часто прятала початые бутылки с алкоголем и вейп-картриджи. Я роюсь в стопке футболок, в волейбольных наколенниках. Никаких писем. Я захлопываю дверцы и подхожу к изысканно украшенному шкафу, но там лишь вешалки с отутюженной и накрахмаленной школьной формой разных лет. Эти вещи совсем не пахнут Шайлой.
Я перемещаюсь к туалетному столику, за которым мы провели столько времени, раскрашивая лица подводками для глаз и губной помадой и наблюдая за своим преображением в зеркале. Столешница испещрена красными крапинками краски с той поры, когда в средних классах Шайла настояла на том, чтобы покрасить кончики волос, просто так, ради забавы. Я провожу пальцами по стеклу, пытаясь соскрести эти точки, но они въелись намертво. В уголок зеркала вставлена фотография – моментальный снимок, на котором мы с Шайлой, Никки и Марлой готовимся к Весеннему балу в девятом классе. Мы в блестящих платьях и с боевой раскраской на лицах. В тот вечер Шайла сделала нам всем прически, и я никогда еще не чувствовала себя такой роскошной.
Сердце колотится, когда я смотрю на наши широкие улыбки. Шайла обнимает Никки и Марлу, а я прижимаюсь сбоку к Никки. Мы выглядим такими счастливыми. Кто мог знать, что через месяц Шайлы не станет?
Я открываю камеру на телефоне и фотографирую изображение, чтобы навсегда сохранить его в памяти. Потом дергаю за край фотокарточки, пытаясь вытащить ее из рамы зеркала. Но она никак не поддается, просунутая слишком глубоко в еле заметную щель. Осторожно, чтобы не порвать, я медленно вытягиваю фотографию, и тогда в поле зрения появляется кое-что еще.
Листок линованной тетрадной бумаги, аккуратно и многократно сложенный в крошечный плоский квадратик. Втиснутый между фотокарточкой и зеркалом, он удерживал ее на месте.
Но теперь, когда ему не за что зацепиться, свернутый листок падает. Я поднимаю его и открываю дрожащими пальцами. Петлеобразный почерк Шайлы настолько узнаваем, что у меня перехватывает дыхание. Сердце стучит в ушах, и мне приходится прислониться к комоду, когда я разворачиваю страницу. Я пробегаю глазами по строчкам, но с ходу не могу вникнуть в смысл. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, затем медленно выдыхаю и перечитываю письмо с самого начала.
* * *
1 апреля
КАРА! Случилось кое-что важное. Я влюблена. У меня ЛЮБОВЬ!
Но… это не с Грэмом. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я уже ненавижу себя за то, что попала в такую ситуацию. Это пытка! Ты – единственная, кому я могу довериться. Он сказал, что можно все испортить и нам придется покончить с этим, если кто-то узнает. Что тогда нам обоим К-Р-А-Н-Т-Ы. У него будут серьезные неприятности. Глобальные, катастрофические.
Но, черт возьми, меня распирает от возбуждения, до дрожи. Я не хочу это скрывать. Я хочу рассказать об этом всему миру. Моя любовь к нему прорвется сквозь все преграды. Я не могу дышать, когда мы врозь, и это убивает меня, когда мы сталкиваемся в коридорах или на школьном дворе и приходится притворяться, что между нами ничего нет.
Все началось однажды после школы, на парковке за театром. Он сказал, что я свожу с ума. Я никогда не слышала ничего более восхитительного, и не могу поверить, что он сказал такое обо мне. Потом он наклонился и прикоснулся губами к моим губам. Поцелуем таким мягким и нежным. Мне сразу захотелось большего. Но, понимаешь, меня совсем не смутило мое желание. Похоже, ему это понравилось. Думаю, сказывается большой опыт. Грэм всегда выглядит таким испуганным после поцелуев.
В другой раз он спросил, хочу ли я секса, и я сказала «да». Поначалу было немного больно, но его стонущие звуки воспламеняли меня. А потом я испытала невообразимый восторг. Он сказал, что у меня самое нежное тело на свете. Мой мозг взорвался от таких слов.
Я так хочу рассказать Джилл! Она единственная, кто поймет, но в некотором смысле именно поэтому ей лучше ничего не знать. Мы много раз говорили о потере девственности, о том, какие ощущения это может вызвать, с кем бы нам хотелось это сделать. Она бы ужасно разозлилась из-за того, что у меня все уже случилось и я ей ничего не сказала.
Я думала, что после этого почувствую себя испорченной… грязной, что ли. Но нет. Наоборот, я чувствую себя сильной, как будто у меня появилась власть, как будто теперь мы с ним на равных. Напиваться, конечно, весело, но быть с таким парнем – это лучший кайф, который я когда-либо ловила.
Я знаю, что должна порвать с Грэмом, но… просто не хочу. Он мне тоже нравится. Нравится, как он смотрит на меня, как обнимает в столовой. Мне нравится то, что между нами есть, что это так устраивает наши семьи и что наши отношения заставляют Рейчел любить меня еще больше, как будто я действительно своя. Что мне делать? Ума не приложу.
Я перечитываю письмо в третий или десятый раз, когда слышу громкий скрип. От этого звука я вжимаюсь в комод, и сердце застревает в горле. Я бросаю взгляд в сторону окна. Это ветка скребет по стеклу. Я пытаюсь успокоить сердцебиение, но знаю, что нужно скорее выбираться отсюда. Оставаться здесь слишком опасно. О чем я вообще думала, вламываясь в чужой дом?
Я складываю листок бумаги пополам, потом еще раз пополам и засовываю его в карман джинсов. Я подкрадываюсь к двери и оборачиваюсь, в последний раз оглядывая комнату Шайлы. Зловещая тишина, секреты, которые она хранила, – все это вызывает у меня тошноту. Как будто она в любую секунду может вернуться домой и плюхнуться на покрывало. Но она не вернется. Никогда не вернется. Не устроит здесь беспорядок, не расскажет мне правду – о том, кто убил ее, и почему же все-таки она не решилась поделиться со мной своим великим секретом. Я бы поняла. Я бы поддержала ее. Вместо этого она кинулась к Каре Салливан. Надменной, самовлюбленной манхэттенской выскочке, Каре Салливан. Я смаргиваю слезы и сильно прикусываю губу.
Я закрываю дверь и возвращаюсь назад, пока не оказываюсь на заднем крыльце, где, дрожа от холода, надеваю парку и ботинки и убираю ключ обратно в сейф. Я глубоко вздыхаю и смотрю в небо. В пелене тумана ничего не разглядеть, и на заднем дворе такая темень, что глазам становится больно.
Я исчезаю во мраке ночи.
Возвращаясь домой, я снова перечитываю письмо. А потом еще раз. И еще, и еще, пока не запоминаю наизусть, слово в слово. Уже поздно, второй час ночи. Тишину нарушают лишь завывания ветра и легкий стук дождя, грозящего перейти в снег. Читая письмо Шайлы в последний раз, я чувствую, как к глазам подступают слезы, и боюсь, что они прольются на листок и уничтожат рукописную исповедь Шайлы. Я вытираю лицо рукавом, отчаянно пытаясь сберечь ее слова. Эти пугающие, дикие, торопливые признания.
Мне так жаль, что ее нет рядом. Я хочу, чтобы Шайла прокомментировала каждое предложение, объяснила, почему скрывала от меня свои самые сокровенные мысли. Почему могла так свободно делиться ими с Карой.
В голове пульсирует, пока я пытаюсь разобраться во всей этой путанице. Осмыслить, чем занималась Шайла за моей спиной, кто она на самом деле. Да и вообще, знала ли я ее, настоящую?
Но сейчас я не хочу об этом думать. Я хочу выяснить, кто этот парень, ее возлюбленный, и что ему известно. А еще – что он с ней сделал.
Есть только один человек, кому я могу позвонить.
Рейчел берет трубку после первого же гудка.
– У тебя еще есть номер Кары Салливан? – спрашиваю я, даже не утруждая себя приветствием.
– Господи, Джилл. Я сплю. – Голос у нее сонный и хриплый.
– Уф, извини. – Я откидываю голову на подушку и закрываю глаза. Внезапно и на меня накатывает страшная усталость.
Рейчел вздыхает.
– Кары Салливан? Наверняка где-то записан. А тебе зачем?
– Я нашла письмо Шайлы. К Каре. Нам нужно с ней поговорить.
– Постой, – говорит она. – Ты что, все-таки побывала там?
– Да, – шепчу я.
Я слышу приглушенные звуки, как будто Рейчел прикрывает трубку ладонью.
– Я на секунду, детка. – Мое ухо улавливает шорох простыней и легкие шаги.
– Извини, – снова бормочу я.
– Все в порядке. Просто у Фриды чуткий сон. – Рейчел закрывает за собой дверь. – Какого черта, Джилл? Рассказывай все по порядку.
– Дома никого не было. Поэтому я просто… сделала то, что, думаю, сделала бы и Шай. Короче, нашла запасной ключ. Вошла внутрь.
– Смело.
– Письмо адресовано Каре. Шайла, должно быть, забыла его отправить. Или передумала отправлять. Оно датировано всего несколькими месяцами до ее смерти.
– Что там написано?
– Это правда, – задыхаясь, выпаливаю я. – Шайла изменяла Грэму.
– С кем?
– Не знаю. Она не называет его имени.
Рейчел на мгновение замолкает.
– Мы должны поговорить с Карой, – шепчет она.
– Я знаю. – В последний раз я видела Кару на похоронах Шайлы. Она была одета в черное шелковое платье, слишком вычурное для такого случая. Идеально уложенные волосы волнами ниспадали на спину, ничуть не тронутые влажностью Золотого берега. Она сжимала в руке листок бумаги. Я это помню. Возможно, еще одно письмо от Шайлы. – Вы, ребята, тоже ведь давно знакомы?
Рейчел отвечает без колебаний.
– Я знаю Кару с самого ее рождения. Даже оставалась с ней как нянька раз или два.
– Так ты сможешь ее найти? Организуешь нашу встречу?
– Салливаны вычеркнули нас из своей жизни после всего случившегося. Но я что-нибудь придумаю, ладно?
– Отлично.
Читать бесплатно другие книги:
