Александровскiе кадеты. Том 1 Перумов Ник

Нет, Фёдор, конечно, знал, что Георгиевский крест, если по-настоящему, это у офицеров, а у солдат – Знак отличия Военного ордена, но все всегда называли это именно крестами, и никак иначе.

Караульный ловко закинул винтовку из положения «к ноге» на левое плечо, вытянулся во фрунт, вскинул правую ладонь к козырьку. По уставу ему делать этого отнюдь не полагалось, совсем даже наоборот, но сегодня, в особый день, старый служака, видать, решил отступить от строгих правил. Папа тоже отдал честь, улыбнувшись унтеру, как старому знакомому. Фёдор, пыхтя, попытался козырнуть с такой же лихостью, но ничего из этой затеи не вышло – попробуй тут, яви лихость, когда чемодан, кажется, сейчас ему руку из плеча вырвет!..

От ворот начиналась широкая и прямая аллея, обсаженная вековыми липами. Впереди, в её конце, виднелось трёхэтажное широкое здание классического лимонного цвета, с белыми колоннами и фронтонами, высокими арчатыми окнами первого этажа.

По аллее перед Фёдором и папой, всё в одном направлении, шагало немало народа – мальчишки в мундирах, отцы в сюртуках, матери в нарядных шляпках и длинных платьях, девочки, разряженные, словно куклы для бала; много было и военных, офицеров самого разного ранга.

Лето кончилось, кадеты возвращались в корпус, а самые младшие, как Фёдор, – вступали в него впервые.

– Не робей, – усмехнулся папа.

Конечно, папе хорошо говорить!.. Он полковник и всё такое, живым вернулся из Маньчжурии, хотя тёмные его волосы сделались совершенно седыми. Отец сегодня в парадном белом кителе, золотые погоны с двумя просветами, однако вместо орденов – планки. Феде почему-то стало вдруг жалко, что даже караульный у входа по уставу надел все награды, а у папы – только ленточки…

Зато справа на белом папином кителе – две красные нашивки за ранения, и мама всякий раз вздрагивает, когда самолично, не доверяя прислуге, берётся чистить папину форму.

И зачем сюда понаехали эти девчонки? Что им тут делать? Воображульки, зазнайки, капризы, насмешницы!.. Разве что Лизавета другая – совсем другая, её бы, наверное, и в корпус можно было б взять учиться! А остальные – даже не обратятся нормально, Федей там, или Фёдором, или Слоном лучше всего, как звали его в классе.

Слон – понятное дело, потому, что они Слоновы… то есть тьфу! Солоновы. Но в гимназии первую «о» немедля из фамилии выкинули, и Фёдор сделался Слоном. Не так и плохо, если по сути; а девчонки обычно: «Ах, господин Солонов! Вам понравилась эта соната? Правда ведь, такая чувствительная!..»

Чувствительная, ага.

Нет, с мальчишками куда лучше, тут и подраться можно, если что. Ну, заругают потом, конечно, но это ничего. А девчонку даже пальцем не тронь!

Чемодан немилосердно оттягивал руку, Фёдор тяжело дышал, однако изо всех сил старался угнаться за отцом. Полковник Алексей Солонов шагал широко, и не думая сделать скидку для сопящего с чемоданом сына.

Они поравнялись с кадетским семейством, которое тоже двигалось к бело-жёлтому зданию в конце липовой аллеи, но совсем медленно, потому что глава его, офицер с погонами капитана, сильно хромал и тяжело опирался на массивную трость. С другой стороны его поддерживала жена, бледная и худенькая, в скромном сером платье и такой же шляпке. Озабоченно поглядывая на отца и отставая на полшага, шла девушка лет, наверное, шестнадцати, совсем как старшая сестра Вера, с длинной пушистой косой. Фёдор заметил стоптанные её полуботинки, чуть обтрёпанные обшлага – семья была небогата, да что там говорить, просто бедна. Солоновы жили неплохо, хотя и не шиковали, как многие коммерсанты – отцы Фёдоровых соучеников, но сёстрам Вере и Наде носить разбитую обувь или там штопать чулки не приходилось.

Папа замедлил шаг, вгляделся. Хромой капитан со впалыми щеками, невысокого роста и тоже в белоснежном кителе, заметил старшего по званию, постарался выпрямиться; девушка отработанным движением подхватила его трость. Ладонь взлетела к фуражке таким отточенным, таким лихим движением, что, глядя на это, удавились бы от зависти старые фельдфебели из самой лейб-гвардии.

– Павел Николаевич, – сказал папа с лёгкой укоризной, тоже вытягиваясь по уставу и отдавая честь. – Ну что же вы меня-то позорите? Тянетесь, словно рядовой. Да ещё и перед детьми…

Капитан Павел Николаевич рассмеялся, хрипло и очень коротко, одним лишь единичным «х-ха!».

– Субординация, господин полковник, есть вещь первейшая в армии, о ней забывать никогда не след.

Папа вздохнул, покачал головой. Видно было, что капитан очень устал и рад этой возможности остановиться.

– Без чинов, прошу вас, капитан.

– Слушаюсь, господин полковник! – Павел Николаевич улыбался, но как-то странно, только одной стороной лица. Жена поддерживала его под руку и тоже робко улыбалась папе, дочка смотрела на него с жалостью, а ещё…

А ещё, оказалось, за ними за всеми прятался мальчишка-кадет, тоже в чёрном мундирчике с одной «шпалой» на рукаве; Фёдор заметил его не сразу, тот шёл наискось от них с папой, закрытый своими отцом, матерью и сестрой.

Вид мальчишка имел самый что ни на есть затрапезный. То есть нет, форма-то на нём сидела новенькая, идеально пригнанная, чистая, из дорогого сукна. Затрапезным был он сам – мелкий, тощий, из стоячего воротника торчала шея, такая тонкая, что казалась веткой, воткнутой в цветочную вазу. И худющий, словно галчонок. Нос большой, уши лопухами, цыпки какие-то на губах; в общем, паренёк никак не походил на бравого молодца-кадета, каковой перед самим государем промарширует так, что всем жарко станет.

И глядел он затравленно, словно зверёк в капкане. Затравленно и даже злобно.

И, как сам Фёдор, тоже тащил чемодан.

А орденов хромой капитан не носил, оказывается, вообще. Даже колодок. И… справа на белом кителе опешивший Фёдор насчитал аж пять красных нашивок. Три тонких, как и у папы, за лёгкие ранения; и две широких, за тяжёлые.

– Субординация субординацией, однако награды вы, Павел Николаевич, не носите, не по уставу… – заметил папа.

– Не ношу, как и любой настоящий маньчжурец не носит, – хрипло бросил капитан. – Пока не смыт позор Мукдена и Ляояна.

«Что он такое несёт?! – возмутился про себя Фёдор. – Так уж и позор! Ну, неудача, но не разгром ведь! Не как пруссаки французов в ту войну!..»

Папа пожал плечами. Дескать, я тоже маньчжурец, однако планки орденские с парадным кителем надел, как и положено. Нам тут фронда ни к чему.

Слово это, «фронда», Фёдор только что вычитал в романе «Двадцать лет спустя» и очень этим гордился.

– Что же не представите вы меня супруге вашей? – с лёгким холодком сказал папа.

Капитан снова дёрнул лицом, изобразив подобие улыбки.

Супруга и дочь были представлены. На папу жена Павла Николаевича смотрела робко, дочка же – с непонятной Фёдору сердитостью и льдом в глазах. Мальчишка, оказавшийся Константином, старательно попытался представиться господину полковнику по всей форме, но получилось это у него ужасно. Заэкал, замекал, сбился на солдатское «благородие», и то неправильное, потому что полковника полагалось именовать «ваше высокоблагородие».

Папа, конечно, сделал вид, что ничего не заметил.

– Не ждите нас, господин полковник… то есть Алексей Евлампьевич, – усмехнулся хромой капитан. – Нога у меня пошаливает, видать, япошкам предалась, плохо команды слушает!..

– Ничего, Павел Николаевич, – спокойно сказал папа. – Нам не к спеху. Сдача вещей в цейхгауз только через час, а построение и вовсе через два. Некуда торопиться.

Жена капитана, Мария Владиславовна, смотрела на папу совсем странно, прикусив губу. Фёдору стало не по себе, как обычно случалось, если мама или кто-то из сестёр собирался плакать. Дочка, Софья, предостерегающе положила матери руку на локоть, но та лишь досадливо дёрнула плечом.

– Милостивый государь Алексей Евлампьевич… я знаю, вы с Павлом были в одном полку…

– Мария! – хрипло зарычал капитан. – Прошу простить, господин полковник.

– А что «Мария»? – вдруг не послушалась жена. – Что «Мария»?! Сколько прошений мы уже написали, а?! Сколько?!

У папы на скулах напряглись желваки.

– Я буду счастлив помочь, сударыня. Чем…

– У вас «орёл» академии Генштаба. – Мария Владиславовна явила изрядное знание отличительных армейских знаков. – Павел говорил, вас из штаба Туркестанских стрелков вскоре на бригаду поставят. Не могли бы вы… – На щеках её играли красные пятна, она говорила быстро, взахлёб, очевидно страшно стыдясь.

Фёдор тоже готов был провалиться сквозь землю, как и сын капитана, тощий Константин. Они обменялись всего лишь парой взглядов, и стало ясно, что проваливаться они готовы немедленно и вместе.

– Мария! – рявкнул капитан так жутко, что та осеклась. – Совсем забыла всё, да? Господин полковник награды за позорную войну носит, не стесняется. И за тот бой, где я… где мне… – В горле у него заклокотало, рука судорожно ткнула в красные нашивки, единственные, нарушавшие идеальную белизну кителя.

– Успокойтесь, капитан, – уже совершенно ледяным тоном сказал папа. – Здесь женщины и дети. Прекратите, прошу вас. Если вам угодно поговорить со мной… я всегда к вашим услугам.

– Мои жена и дети, – хрипло проговорил Павел Николаевич, – обо всём осведомлены. Мне стыдиться нечего. Я счёл неуместным скрывать от них обстоятельства моего самого тяжёлого ранения, закрывшего мне… отрезавшего от меня… А вот вы, господин полковник, от вашего сына эту историю, похоже, утаили-с, да-с, утаили-с… Не рассказали, наверное, как я, командир первого батальона в вашем полку, выполнял ваш приказ?..

Обмирая, Фёдор взглянул на папу – тот стоял совершенно белый, и на щеках его играли желваки.

– Капитан Нифонтов, – проговорил он наконец, – что и как я рассказываю своим детям – это моё дело. Впрочем, поскольку наши сыновья будут учиться в одном корпусе… будьте уверены, я расскажу всё Фёдору. А потом – точнее, сперва, как я понимаю, – ваш Константин изложит… иную версию. Что же до меня, то я буду счастлив помочь сослуживцу и ветерану, в решающий момент боя выполнившему приказ, несмотря ни на что. Честь имею, капитан. Честь имею, сударыня, Мария Владиславовна. Честь имею, mademoiselle София. Желаю успеха вам в корпусе, кадет Нифонтов. Идём, Фёдор. Поспешим.

* * *

Они поспешили, да так, что Фёдору пришлось совсем туго. Папа шагал, не поворачивая головы и не оглядываясь; вот зачем-то принялся на ходу стягивать парадные белые перчатки…

– Папа?! – осторожно воззвал Фёдор. Именно воззвал, но притом именно что осторожно.

– еодоръ Алексевичъ, – вновь тем же самым голосом, что и перед отъездом, отрезал папа, – я вам всё расскажу. Не сомневайтесь. Просто сейчас у нас нет времени, история длинная и непростая. Но я вам её расскажу; и даже покажу на картах, потому что иначе, представьте себе, понять будет трудновато. Что же до бедняги-капитана… Он обижен, очень обижен, Федя.

– На вас, папа?

– И на меня, и на дивизионное начальство, и даже на государя. Капитан Нифонтов обижен на всех, и ему от этого очень плохо, только он сам этого не понимает. – Папа вздохнул.

Фёдор не очень понял. Как это «на всех обижен», «ему плохо», а сам при этом «не понимает»? Когда Фёдору было плохо и обидно, он понимал всё наираспрекраснейшим образом.

– Думаю, с Нифонтовым-младшим вы поладите, – вдруг сказал отец. – Не спорь с ним, если он будет… ругать меня, скажем. Он просто повторит то, что ему внушили. Человеку, еодоръ, легче живётся, когда он может кого-то обвинить в своих несчастьях. Иногда это верно, иногда есть какой-нибудь злодей, жадный ростовщик, нечестный купец, себялюбивый начальник… А иногда и нет. Нет, и всё, а человек ищет, ищет, несмотря ни на что. Понимаешь меня, сын?

Папа смешивал «ты» и «вы», а это значило, что он сам растерян.

– Понимаю, пап. У нас в прошлом году в классе был Мишка Вечеровский, так Феогност Феогностович у него спросит, бывало: «Ну что, ученик Вечеровский, не угодно ли вам будет поведать классу, э-э-э, в чём заключалась суть борьбы гвельфов с гибеллинами?»[13], а Мишка только глаза закатит и жалобно так: «Я не виноват, господин старший учитель, в отпуску был, а дома мне учиться не дают! Это они во всём виноваты!..» – и такую историю, пап, завернёт, что диву даёшься!.. Феогност Феогностович как-то слушал, слушал, а потом и говорит: «За художественную силу воображения ставлю вам, Вечеровский, «удовлетворительно». Потому как, папа, там и призраки были, и священник, который их изгонять явился, и…

Папа улыбнулся, но одними губами, глаза оставались грустные. Наверное, подумал Фёдор, ему жалко этого капитана Нифонтова, который на всех обижен. Толстый Мишка Вечеровский был смешной, а вот капитан – какой-то жутковатый, и Фёдор сам не знал, от чего шла эта жуть.

– Я тебе всё расскажу, – повторил папа. – В твоё первое же увольнение. Обещаю. А теперь смотри, мы уже почти дошли.

Липовая аллея вливалась в обширный плац перед бело-лимонным фасадом главного корпуса. Плац, против ожиданий Фёдора, оказался не пыльным и не грязным, его покрывал новомодный асфальт с начерченными на нём белыми и красными квадратами для построений. Справа и слева плац упирался в высоченные живые изгороди, за которыми, знал будущий кадет Солонов, начинался парк с искусственными прудами, плотинами и каналами.

Сейчас плац кипел. Кадеты и их родители покрыли его весь разноцветной толпой; шляпки женщин, белые и тёмно-синие кители офицеров, чёрные мундиры гражданских чинов, партикулярные платья обывателей.

На широченной лестниц серого камня уже стоял оркестр из старших воспитанников в парадной форме с золотыми галунами, рядом с ними – группа офицеров самого корпуса. Папа наклонился к Фёдору, быстро называя их по именам и чинам.

Чуть в стороне от остальных, на ступенях, стоял высокий худощавый подполковник, с острым лицом и впалыми щеками. Вот он на мгновение снял фуражку, открылись короткие густые волосы, наполовину седые, они стояли плотным ёжиком. Как и прочие офицеры, он носил белый парадный китель, форменную фуражку, ордена на груди, однако Фёдор, не отрываясь, глядел на его левую щёку.

– Папа… пап, что это? – прошептал он. – Кто это?

– А, ты заметил, – кивнул папа. – Подполковник Аристов, более известный, однако, по прозвищу Две Мишени.

– Д-две м-мишени?

– Да. Ты разве не заметил? У него ж мишени на обеих щеках вытатуированы.

– Господи! – вырвалось у Фёдора, и он аж покраснел – ну точно как у няни Марьи Фоминичны вышло, стыд-то какой!

– Лихой командир, – одобрительно заметил папа. – Воевал в Туркестане, добивал последних работорговцев, освобождал наших пленников. По долгу службы – сам понимаешь, какой, – не раз бывал в Афганистане, как-то угодил там в плен к некоему варварскому племени, которое собиралось использовать его в стрелковом состязании, но сумел бежать, и его подобрали наши казаки из миссии в Кабуле. Только тсс! Никогда не спрашивай его об этом! Все делают вид, что никаких татуировок у него нет. Я слышал, что полностью свою историю он поведал одному лишь государю, вернувшись. Но офицер он замечательный. Если достанется в ротные командиры, считайте, еодоръ Алексевичъ, что вам очень повезло.

Подполковник Аристов носил на груди, как и папа, значок академии Генерального штаба – двуглавого серебряного орла на правой стороне кителя; а ещё пару орденов, медаль и (вгляделся Фёдор) знак окончания вот этого самого Александровского корпуса, куда поступал сейчас Солонов-младший.

Орденов у подполковника было два – белый крест Св. Георгия четвёртой степени, а рядом с ним, на красно-белой ленте – крест Св. Станислава с мечами. Эти ордена Федя хорошо знал, они были и у папы. А ещё у господина Аристова висела медаль «За оборону Харбина» и, надетая явно по случаю торжества, не просто полагающаяся по уставу сабля, а «золотое оружие», шашка с украшенными золотом ножнами и вырезанной на эфесе (знал Фёдор) надписью «За храбрость». На эфесе же был и алый темляк ордена Св. Анны четвёртой степени, который почему-то не слишком почтительно именовали «клюквой».

Федя невольно ощутил обиду. Подполковник с мишенями на щеках имел больше наград, чем папа!.. У папы не было золотого оружия и Анны четвёртой степени не было тоже.

Но потом обида прошла. Папа же всё равно самый лучший, а подполковник этот, надо понимать, хороший человек и дельный начальник, иначе папа бы о нём так не говорил. Наверное, да, хорошо оказаться у такого под командой!..

…Потом было ещё много обычной суеты. Примчались старшие кадеты с пятью «шпалами» и двумя угольниками на рукавах, со множеством значков и нашивок на парадных мундирах, принялись, словно пастухи, сгонять новичков в некое подобие строя. Вещи уже сданы в цейхгауз, и Фёдор тискал в потном от волнения кулаке папой подаренный карманный нож, единственное, что разрешили взять с собой.

Он глядел на других первогодков, высоких и низких, блондинов, брюнетов, шатенов и рыжих; кто-то растерянно озирался по сторонам, высматривая родителей в разноцветной толпе, в море фуражек, цилиндров и шляпок; мальчишки пониже и на вид слабее других настороженно косились на будущих товарищей; а другие, повыше и поплечистее, – напротив, глядели на других сверху вниз, словно уже пытаясь себя утвердить.

Фёдору это всё было знакомо, даже очень, и он знал, что не надо ни сжиматься в комочек, ни задирать нос. Стой просто, стой спокойно, глаз не прячь, не заискивай, но и не обижай никого – самое верное.

– Рота! – вдруг рявкнул подполковник Аристов, тот самый, с вытатуированными мишенями. – В одну шеренгу – влево – по росту – становись!

Он стоял спиной к мальчишкам на белой линии, прочерченной прямо на асфальте, вытянув левую руку на уровне плеча.

Конечно, тут же поднялась ужасная суматоха. Мало кто из кадет знал, как становиться в строй; знал Фёдор, знал, как оказалось, тощий Костик Нифонтов, ещё несколько ребят. Остальные же толпились, словно цыплята, вдруг оказавшиеся без наседки.

Первым к подполковнику подскочил и впрямь самый высокий кадет, в котором Фёдор сразу же опознал завзятого второгодника и обитателя «камчатки». Был он, наверное, на полголовы выше Солонова и плечи имел раза в полтора шире; вид лихой, «сам чёрт не брат».

После известной толкотни, торопливых «я тебя выше! – нет, я тебя!» седьмая рота кое-как построилась. Две Мишени терпеливо ждал, никого не подгоняя; однако, как только они подровнялись и замерли, резко шагнул вперёд, поворачиваясь к ним.

Теперь они стояли спиной к родителям и родне, лицом к корпусу, оркестру и строю офицеров-воспитателей, что выстроились там, сверкая золотом погон и ослепительной белизной кителей.

Из-за их спин показалась внушительная фигура в парадной генеральской форме: белые бакенбарды, высокий лоб и строгий взгляд, несколько ослаблявшийся, однако, солидным животом.

Генерал-майор Дмитрий Павлович Немировский, начальник корпуса собственной персоной.

Фёдор поспешил выпятить грудь и ещё больше развернуть плечи, как положено по стойке «смирно». Он ждал долгой и нудной речи, какие любил закатывать их директор гимназии, господин фон Бакен; однако генерал лишь крякнул, провёл ладонью по бакенбардам и, прокашлявшись, зычно начал:

– Молодцы-кадеты! Младший возраст, седьмая рота! Добро пожаловать! Добро пожаловать, новые александровцы! Будет трудно, обещаю, но будет и интересно!.. Вид у вас, вижу, бравый; уверен, знамени и звания нашего вы не посрамите. Слова тратить тут смысла нет, граф Суворов, непобедимый герой наш, воздух сотрясал не замысловатыми руладами, но залпами ружейными да пушечным громом! А сейчас, молодцы-кадеты, на знамя корпуса – смир-р-р-НО! Равнение на середину!.. Оркестр, марш!..

И оркестр от всей души грянул «Маршъ Александровцевъ»; печатая шаг, из-за угла главного здания показались парадные расчёты кадет с офицерами во главе.

Ух, как они шли, отделение за отделением, по четверо в ряд, в белых перчатках, с аксельбантами (серебристые у всех, кроме выпускного класса, у тех – золотые), «на руку» взяты короткие карабины, и знамя корпуса плывёт под звуки марша – алый косой крест на белом фоне, а в середине – золотой герб александровцев под чернокрылым двуглавым орлом.

Отделение за отделением, предводительствуемые своими воспитателями, шли кадеты, и, минуя новичков, дружно, со слитным лязгом, брали оружие «на плечо», делая равнение направо – то есть на них, новичков, первогодков!

И все господа офицеры вскидывали ладони к фуражкам, отточенным движением отдавая честь – им, новичкам, первогодкам!

У Фёдора защипало в глазах. Мимо него маршировал славный Александровский корпус, отдавал ему, Фёдору, честь, принимал к себе, словно говоря – не бойся, ты теперь один из нас. Мы знаем, что ты не подведёшь – ты же не подведёшь, верно? – и потому тебе сейчас салютуют и выпускной класс, и господа офицеры, и твои же товарищи, всего на год тебя старше!.. И ровно через двенадцать месяцев уже тебе предстоит открыть этот парад, с дивной слитностью промаршировав перед смешными и нескладными новичками, не умеющими даже просто в строю стоять!..

Оркестр играл. Корпус маршировал, а новоиспечённый кадет Фёдор Солонов изо всех сил старался не разрыдаться по-девчоночьи.

Сумел. Не разрыдался. Марш завершился, весь личный состав корпуса выстроился перед младшей, седьмой ротой, застывшей прямо посреди плаца. Смолк оркестр; настала тишина.

– Вольно, седьмая рота, господа кадеты! – прокатился голос генерала Немировского. – Младший возраст, на месте! Ожидайте команды!

Остальные кадеты так и стояли, застыв в строю с оружием, взятым «на караул». Седьмая рота и впрямь стала вольно, нотут раздалось:

– Седьмая рота, первое, второе, третье отделения! За мной!

Подполковник Аристов взмахнул рукой, легко взбегая по парадным ступеням к широченным дверям корпуса. Следом заторопились и новоиспечённые кадеты – безо всякого строя, толпой.

Чуть позади точно так же торопилось второе отделение во главе с капитаном, тоже, как и подполковник, сухим, подтянутым, словно борзая, и Фёдор немедля расправил плечи, снисходительно оглядываясь на них: ха, у нас-то командир – целый подполковник, да эвон какой!

Второе отделение, похоже, всё само уже поняло и взирало на спины товарищей из первого с известной завистью. То же и третье, спешившее следом.

На пороге многие кадеты завздыхали, оборачиваясь и махая родным, по-прежнему толпившимся на корпусном плацу. Многие не увидят их теперь до самых рождественских каникул.

Фёдор тоже обернулся. Папа стоял и махал фуражкой; Федя тоже помахал, надеясь, что папа заметит и поймёт. Живот сжало – всё, начиналась новая жизнь, совсем не похожая на гимназическую!..

А потом кадет Солонов шагнул за порог, и эта новая жизнь началась уже по-всамделишному.

Глава II

1 сентября 1908 года, Гатчино (продолжение)

За высоченными двустворчатыми дверями открылся огромный светлый вестибюль в два этажа. Справа и слева – дубовые конторки дежурных, и там сейчас стояла, улыбаясь в усы, пара отставных фельдфебелей с крестами и медалями на груди. Стояли они, вытянувшись во фрунт и отдавая честь кадетам; подполковник Аристов козырнул в ответ, и, хотя он не отдавал мальчишкам никакой команды, все они невольно тоже подтянулись, как могли, лихо вскидывая ладони к фуражкам.

Прямо перед кадетами начиналась широкая мраморная лестница, самому Зимнему дворцу впору; она достигала протяжённой площадки первого этажа, разделяясь на два ведущих ещё выше марша, вправо и влево, к широким балконам второго яруса.

Посередине первой площадки, в простенке меж двух полуколонн и огромных расписных вазонов с настоящими пальмами висел высоченный портрет государя. Его императорское величество Александр Третий Александрович строго смотрел поверх окладистой бороды; изображён он был не в парадном гвардейском мундире, а, напротив, в простой полевой форме туркестанских войск, опираясь на винтовку с примкнутым штыком.

Справа и слева от его портрета Фёдор увидел ещё несколько картин поменьше; подполковник Аристов легко взбежал по ступеням, остановился возле вазы с пальмою.

– Прошу внимания, господа. – Он улыбался, но взгляд оставался серьёзен. – Мы салютуем Его Величеству, как и знамени корпуса. Здесь, на этой площадке, вам надлежит перейти на строевой шаг и отдать честь в движении. Как именно – мы с вами скоро узнаем. Пока что исполним это стоя на месте. Рота, смирно! Его императорскому величеству честь – отдать!

Ребячьи ладони взлетели к кадетским фуражкам.

– Вольно! – скомандовал подполковник. – Ну вот, мы и поздоровались. Вам надобно знать, что сей корпус устроен попечением ныне здравствующего государя; его величество дали таковой обет после злодейского цареубийства первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Вот, взгляните…

Он указывал на большую картину справа от императорского портрета. На ней из-под колёс кареты с двуглавым орлом вставал рыжий сноп пламени, разбрасывая в стороны фигурки людей – кто в шинели, кто в гражданском.

– Сейчас на этом месте, как вы, возможно, знаете, собор Воскресения Христова на Крови, или, как говорят в народе, просто Спас на Крови. Средства собирали по всей России, да… Память царя-освободителя увековечена достойно. Так, в громе и пламени, в крови и смуте, началось правление нынешнего государя. А продолжилось, – тут Аристов улыбнулся, – уже совершенно иначе. Ну-ка, господа кадеты, прошу взглянуть и вот на эти полотна. Кто сможет мне сказать, что на них изображено?..

Фёдор вгляделся. Картины были хоть и не такие огромные, как в Русском музее, но тоже большие, красивые, со множеством деталей. На первой государь Александр Третий стоял возле трона, словно только что с него поднявшись, а перед ним преклоняли колена двое толстяков в роскошных, шитых золотом халатах. Лысые головы их блестели; они почтительно протягивали императору какие-то свитки.

Это Фёдор знал и только-только вознамерился ответить, как его опередил невысокий круглолицый кадет в роговых очках, судя по виду – большой любитель плюшек и пряников.

– Э-э… Его императорское величество… а-а-а… принимает присягу эмира бухарского и хана кокандского, э-э-э… картина господина Репина, Ильи Ефимовича. Очевидно, копия, оригинал хранится в Русском музее, дар купца первой гильдии…

– Достаточно, – поднял руку Две Мишени. – Весьма хорошо, кадет?..

– Ниткин. Петя Ниткин, – совершенно по-домашнему ответил мальчик в очках.

Кто-то из кадет захихикал – кажется, тот самый рослый второгодник, которого Фёдор заметил ещё на построении.

Подполковник кивнул, невозмутимо глядя на Петю.

– Господин кадет Ниткин и вы, все остальные, прошу запомнить. Вы в армии, господа, и обращаетесь к старшему по званию. Ну, как следует отвечать, господин кадет?

Петя Ниткин мучительно покраснел и опустил голову.

– П-простите… г-господин п-полковник…

– Подполковник, – мягко поправил Две Мишени. – Всё не так страшно. Достаточно начать с «господин подполковник». Будут обстоятельства, когда вы сможете обращаться ко мне Константин Сергеевич – так меня зовут, но сейчас я – ваш отделенный командир, и обращаться надлежит по уставу. Попробуем ещё раз, господин кадет. Итак?

Но Петя только пламенел ушами и молчал, уставившись в пол.

«Кажется, сейчас расплачется», – подумал Федя. Плакса-вакса, рёва-корова – ох, задразнят!..

– Господин подполковник! Разрешите обратиться! – вдруг услыхал он собственный голос.

Константин Сергеевич с лёгким удивлением взглянул на него.

– Разрешаю, господин кадет. Представьтесь только.

– Господин подполковник, седьмой роты первого отделения кадет Солонов Фёдор! Осмелюсь доложить, господин подполковник, картина сия посвящена присяге на верность державе российской, владетелями ханства Кокандского и эмирата Бухарского принесённой, имевшей место быть мая месяца второго числа года одна тысяча восемьсот восемьдесят первого от Рождества Христова!

– Подлиза, – прошипел кто-то в спину Фёдору.

– Отлично, кадет Солонов, – одобрил Две Мишени. – Военгимназия?

– Так точно, Третья Елисаветинская, господин подполковник!

– Оно и видно, – кивнул тот. – Само собой, устав знаете. Что ж, поручаю кадета Ниткина вашему попечению. Он что докладывать, знает, только не знает пока ещё как. Вот вы его и обэчите. Чего удивляетесь? – Подполковник обвёл мальчишек твёрдым взглядом. – Вы, господа, в значительном, хочу надеяться, числе – будущие офицеры, и долг первейший ваш – учить подчинённых всему, что сами знаете. А учить тоже надо уметь. Всё понятно?

Кто-то из кадет попытался ответить «по форме», то есть: «Так точно, ваше высокоблагородие господин подполковник!» – но получилось, само собой, нестройно и вразнобой.

– Неплохо на первый раз, – усмехнулся Две Мишени. – Что ж, продолжим экскурсию нашу. Следующая картина, господа кадеты! Что мы видим? Чему она посвящена?

Фёдор, стараясь не думать о «подлизе», наморщил лоб – на картине рукоплескал театральный зал, публика стояла, сверкала позолота резьбы бельэтажа и ярусов; а на сцене государь надевал алую ленту на шею склонившегося перед ними человека во фраке. По обе стороны от них стояли артисты в костюмах и тоже, судя по всему, аплодировали.

Тут, приходилось признать, кадет Солонов плавал весьма основательно, не семь, а все семьдесят семь футов под килем. К театрам он, как и положено мальчишке, относился пренебрежительно, уважая только шипучее ситро из буфета.

У державшегося поближе к Феде Пети Ниткина шевелились губы, но заговорить вслух он не решался.

– Что, никто не знает? – Взгляд Константина Сергеевича смеялся. – Немогузнайки собрались, как говорил генералиссимус наш князь Суворов?.. Что ж, на первый раз простительно. Это, друзья мои, картина господина Семирадского – государь возлагает на великого нашего композитора, господина Чайковского, знаки отличия ордена Святого князя Владимира прямо после премьеры оперы «Станцiонный смотритель». Кто написал «Станцiоннаго смотрителя», кстати?

– Пушкин! – не удержался Ниткин. – Александр Сергеевич!.. – и вновь покраснел, хоть не сошла ещё и прошлая краска.

Кадеты захохотали.

– Верно, кадет. Ничего, что пока не по уставу, господин Солонов вам поможет. Да, господа кадеты, не только военным громом да расширением границ славна Россия, но и словесностью, и музыкой, и живописью – вот, взгляните. Что у нас тут?

Все обернулись на Петю Ниткина, однако тот упрямо прятался за спиной у Феди.

– Ладно, – сжалился Две Мишени. – Открытие выставки знаменитого нашего художника-баталиста Верещагина, его «Туркестанскiе холсты». А дальше? Уж это-то все должны знать!

«Это» и впрямь знали все, да и сложно было не знать. «Государь на рыбалк» – широко известная картина молодого, но уже прославившегося художнка Павла Рыженко, её Федя видел на страницах «Нивы». Император в серой шинели сидел на раскладном стульчике с удочкой на краю гатчинского пруда, а за спиной толпились чиновники в мундирах и дипломаты в котелках.

– «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может и подождать», – вдруг пробасил высоченный кадет-второгодник, выпятив грудь.

– Весьма верно. – Подполковник быстро взглянул на здоровяка. – А если по уставу? Сумеете, господин кадет?

Господин кадет, на удивление всем, сумел. И представиться, и доложиться – тоже, видать, из военгимназистов.

– Что ж, кадет Воротников, надеюсь, что вы всегда будете отвечать столь же лихо, – проговорил Две Мишени, но во взгляде его Фёдору показалось известное сомнение. – У нас ещё одна, последняя картина. Тоже знаменитая, как и событие, послужившее для неё поводом…

На холсте государь и бородатый казак изображены были в тесной поездной умывальне, рядом с бронзовыми кранами и фаянсовой раковиной. Лица их были мрачны и сосредоточенны, казак даже с некоторой дерзостью отстранял императора, держа в руках какой-то свёрток.

– Да, господа кадеты, – на сей раз Константин Сергеевич не стал дожидаться ответа. – Картина господина Крамского. Знаменитая картина и знаменитое событие…

На золочёной пластинке, привинченной к роскошной резной раме, значилось: «Государь Александръ Третій и урядникъ Собственнаго Его Императорскаго Величества конвоя Степанъ Егоровъ обнаруживаютъ бомбу въ императорскомъ позд, посл предостереженія отъ Неизвстнаго Врноподданнаго, ст. Борки Харьковской губерніи, 1888 годъ».

– Именно так оно всё и было, – продолжал подполковник, глядя на несколько притихших мальчишек. – На станции, когда поезд его величества остановился и все вышли размять ноги, государь спустился на перрон, купил у станционной торговки свежей французской булки, колбасы и, угостив казаков конвоя, курил, разговаривая, по своему обыкновению, с нижними чинами охраны. В этот момент из вокзального здания появился некий господин средних лет, прилично одетый, в партикулярном платье, без особых примет; он спокойно приблизился к уряднику Егорову, неожиданно сказав: «В вагоне государя заложена адская машина, в умывальне!»

Кадеты слушали, замерев.

– Как раз в это время к Егорову подходили трое других казаков; неизвестный резко повернулся и скрылся за их спинами. Урядник конечно же крикнул «стой!» – но тот успел зайти в вокзал. Казаки бросились следом, но, как ни странно, никого не обнаружили – неизвестный словно испарился; а поезд как раз дал гудок и отправлялся.

Урядник кинулся прямо к государю; тот любил подниматься на подножку в самый последний момент, когда движение уже началось. «Бонба, ваше величество!» – шёпотом закричал казак; даже в тот момент он понимал, что нельзя вызвать панику. «Где?!» – только и спросил его величество. «В умывальной!» – ответил урядник. «Не может быть! Идём, я докажу тебе, что это всё пустое», – сказал государь. Казак попытался отговорить его величество, но тот был непреклонен.

Они зашли в уборную и после недолгих поисков на самом деле обнаружили адскую машину, спрятанную меж сливных труб…

Две Мишени перевёл дух.

– Не было времени вызывать сапёрные команды; никто не знал, что это за бомба и что может привести её в действие. Урядник попытался открыть форточку, однако её заклинило; тогда он схватил дьявольское устройство, решив выскочить вместе с ним из поезда на ходу, но государь, отличающийся огромной силой, особенно в те годы, одним движением целиком выломал оконную раму, выхватил у казака бомбу и швырнул её под насыпь.

Всё кончилось, как мы знаем, хорошо, – улыбнулся подполковник, и мальчишки тоже задвигались, выдыхая. – Бомба взорвалась, не причинив никому вреда, спустя всего три минуты, как её выбросили из поезда. Урядник Егоров стал георгиевским кавалером; ну а того загадочного человека, что предупредил казака о готовящемся злодеянии, так и не нашли. Тщательнейше обыскан был и вокзал, и станция, и окрестные сёла; но неизвестный поистине как сквозь землю провалился. По-городскому хорошо одетого господина должны были б запомнить; однако свидетелей так и не нашлось, несмотря на все усилия. Никто ничего не видел – ни кассиры, ни буфетчик, ни дежуривший в здании жандарм. Споры, кем был сей загадочный государев спаситель, ведутся и по сей день. Кто-то утверждает, что это сам бомбист в последний миг раскаялся в содеянном, убоявшись небесной кары; кто-то – что это был случайный свидетель, испугавшийся, что его примут за покушавшегося, и скрывшийся; ну а кто-то полагает, что это был ангел-хранитель, решивший вмешаться в дела рук человеческих.

Подполковник закончил рассказ, оглядел присмиревших кадет.

– Ну, господа, а теперь – за мной. Театр начинается с вешалки, корпус – с портрета государя; а продолжается конечно же там, где жить предстоит!

* * *

Всякий, кому выпало учиться в военной гимназии или в сиротском институте (где конечно же были не одни лишь только сироты), знает, что самое главное в подобного рода заведениях – это казарма. Казарма, где спят, то единственное место вдали от дома, которое хоть и с натяжкой, но тоже можно назвать домом.

Несмотря на то что твоего там одна лишь узкая койка, тумбочка да казённый облупленный табурет.

В казарме можно, в конце концов, с головой накрыться тощим армейским одеялом, для верности накинуть сверху ещё и шинель и полежать так в темноте, стараясь ничего не видеть, не слышать и, конечно, не показывая никому собственных слёз.

Да, казарма – это почти дом. Там дежурят офицеры-воспитатели, и самые буйные «давилы», из тех, кто любит обижать слабых, держатся потише – можно и в подвал загреметь, в карцер на хлеб и воду или на скамейку для наказаний, где дядьки секут провинившихся розгами, и секут пребольно.

В общем, казарма – это ещё хорошо.

Но зато ничего нет хуже умывалки.

Умывалка – это вонь от грязных «очков» в полу, которые красиво именуются «чашей „Генуя“», а на самом деле являют собой такой ужас, что хочется зажать нос, зажмуриться и бежать оттуда куда подальше.

Умывалка – это длинное корыто с кранами, из которых льётся ледяная вода, и старшие ученики, гогоча, обливают ею дрожащих младших.

Умывалка – это где устраивают «тёмные», на какие не решаются в казарменных спальнях, где бьют и просто так, где обтрясывают, отнимая немногие копейки, остающиеся у мальчишек «на булочку с маком».

Фёдор Солонов ненавидел умывалки, хотя мог постоять за себя.

Но входить туда приходилось, как на вражескую территорию.

И сейчас он стиснул зубы, зная, что предстоит увидеть.

Две Мишени вёл кадет выше, на третий этаж.

– На втором – классы, – небрежно сказал он. – Туда мы сходим чуть позже. А пока…

Широкие филёнчатые двери с рельефным гербом корпуса поверх. Начищенные до блеска бронзовые ручки с медвежьими головами; подполковник толкнул створки.

Открылся длиннющий просторный зал, впору великокняжескому дворцу, а не кадетскому корпусу. Золочёная лепнина под потолком; ряд чугунных колонн затейливого литья поддерживал потолок с хрустальными люстрами. Высоченные окна закрыты тонкой кисеёй штор, висят серебристые кисти. Вдоль стен – кресла и полукресла, плоские прямоугольники изразцовых печек. Стоят и письменные столы с простыми конторскими стульями; высокие спинки украшены, как и многое здесь, парой медведей с корпусного герба.

– Зал нашей седьмой роты, – остановился Две Мишени. – Здесь мы строимся на утреннюю поверку, командиры отделения – я сам вместе с капитанами Коссартом и Ромашкевичем, проводим смотр, зачитываем приказы, распоряжения и прочее. Здесь же можно собираться и просто так, в свободное время.

Зал тянулся на добрых пять десятков саженей, сверкал начищенный до блеска паркет.

В стене напротив высоких, от пола до потолка, окон виднелось множество узких дверей.

Чем-то это напомнило Фёдору знаменитый музей в Царскосельском лицее и «кельи» лицеистов.

– Имена ваши на дверях, – указал подполковник. – Идите, смотрите, когда услышите звонок – выходите, будет молебен, а потом праздничный обед. Разойдись!..

Кадеты гурьбой повалили вперёд. Фёдор не побежал, как остальные, двинулся шагом, как учил папа – никогда не спешить, если жизнь твоя и других не зависит от этого.

Рядом с ним держался Петя Ниткин и, к некоему неудовольствию заметил Федя, Костя Нифонтов. Взгляды, которые он кидал на Солонова, были весьма далеки от дружелюбных.

Первая дверь, вторая, третья… Ага!

На вставленной в специальную рамку белой фанерной табличке чёрным каллиграфическим рондо было выведено:

7-я рота

1-е отдленіе

Кадетъ Солоновъ еодоръ

Кадетъ Ниткинъ Петръ

– О, так мы с тобой вместе, значит, – повернулся Фёдор к тащившемуся следом за ним несчастному Пете.

– Угу, – уныло отозвался тот. – Господин Солонов, а вы… а вы не…

– Слушай, ты прям как девчонки из гимназии Тальминовой! «Господин», надо ж, придумал!.. Фёдор меня зовут.

– Очень приятно, – вежливо сказал Ниткин. – А я Петя… то есть Петр.

– Вот и хорошо! Заходи давай.

Дверь открылась.