Сладких снов Рослунд Андерс

– Отлично. Мы здесь не слишком избалованы гостями. Взрослыми гостями, я имею в виду.

И снова этот резкий сатанинский смех. Хохот, переходящий в хихиканье. Ленни распахнул входную дверь с глубоким театральным поклоном.

– Добро пожаловать.

Пит Хоффман пошел первым, вслушиваясь в жалобный скрип деревянных ступеней под ногами Ленни, который следовал за ним. Просторная продолговатая прихожая перетекала в гостиную с высокими потолками и роскошными панорамными окнами, которые при других обстоятельствах заставили бы Хоффмана шагнуть в вечность вот уже во второй раз за последние несколько минут. Сюда доходили разве что взгляды простирающегося вдаль моря.

– Кто здесь живет?

– Никто.

– Никто?

Хоффман огляделся. Интерьер полностью соответствовал экстерьеру – дорого, уникально, меблировано со вкусом. Дом мечты и никто не живет? Откуда у них такие деньги?

Металлический передвижной столик золотого цвета уставлен уже початыми бутылками и хрустальными фужерами. Ленни налил себе бочковой виски и повернулся к Хоффману.

– Что будешь пить?

– То же, что и ты.

– Ты не теряешь бдительности, похвально.

На этот раз у Ленни были интересные темы для разговора, поэтому смеялся он недолго.

– Святилище.

– Что?

– Здесь никто не живет, потому что это святилище. Для таких, как мы. Непонятых.

Святилище. Непонятые. Этими двумя словами Ленни объявлял нереальное реальным.

– Есть еще одна комната, которую я хотел бы тебе показать.

По другую сторону просторной гостиной был выход на кухню. Тоже в стиле американских фильмов – с кухонным островком посредине, с видом на бескрайнюю синеву моря и неба, открывающимся из-за посудного столика.

Они прошли мимо уголка, где предполагались совместные завтраки с кукурузными хлопьями, и мимо зала, оборудованного под современный офис, и оказались в комнате с совершенно другой атмосферой – атмосферой отчаяния. Здесь они были с детьми. Большая кровать в центре завалена пухлыми подушками и разными плюшевыми зверьками.

На полке ждали своего часа другие игрушки – собачьи поводки, сексуальные аксессуары, груды платьев и прочей одежды всевозможных размеров. Но кое-чего не хватало – Хоффман сразу это почувствовал. Хотя оно, конечно, было, не только во дворе, но и внутри. Всевидящее око – то, что Хоффман нередко использовал в целях контроля над ситуацией и сам. Потому что все должно быть записано на камеру, чтобы потом распространяться между членами сообщества и дальше.

Хотя какое это имело для него значение?

С глушителем, ожидавшим своего часа в багажнике, Пит мог вывести из строя не только эту, но и все остальные камеры слежения в доме, где бы они ни находились. Но запустить передатчик прямо сейчас, превратить картинку на мониторах охраны в черный квадрат с беспорядочными всплесками шумов означало навлечь на себя лишние подозрения.

Пит в последний раз быстро оглядел комнату. Что, если там, в углу, где самое слабое освещение? Или она вшита в одну из подушек, между пластмассовыми жемчужинами и прочим?

– А… Твоя дочь?

Ленни сделал жест, означавший, что нужно двигаться дальше.

– Что дочь?

– Она тоже будет?

– Прости, не понял.

– Она приехала с тобой или как? Какая радость для девятилетней девочки отдохнуть от вашей холодной страны на нашем солнечном побережье, в другой части земного шара.

– Мне кажется, я уже писал об этом Ониксу. Да, точно писал. Она осталась дома с мамой, потому что это служебная командировка. Но я обязательно займусь твоим заказом, как только вернусь домой.

– Все в порядке, я только… Всегда хочешь надеяться на лучшее или как? Знаешь, сколько было разговоров вокруг твоего слайд-шоу? Того, что из девяти фотографий, где она и ты…

Рука Пита Хоффмана инстинктивно сжалась в кулак. Он должен был противостоять этому, держаться, пусть даже из последних сил. Нельзя выходить из образа.

– …думаю, даже ничуть не хуже следующей серии, где она возвращалась из школы и ты встречал ее, или… Когда ей надо было переодеться, как будто на пляж, а ты… И ведь каждый раз у тебя получается нечто.

Теперь все, я ударю его в лицо.

Не могу больше.

– Да… каждый раз такое вот увлекательнее путешествие, от картинки к картинке. Она раздевается постепенно и так естественно, а ты…

И все-таки Пит не ударил его. Хотя и был уверен, что это почти титаническое усилие воли не могло пройти незамеченным со стороны, пусть даже в виде малейшего мышечного напряжения в лице или теле.

Они вошли в зал, оборудованный под современный офис, и Ленни заметил легкое недоумение на лице гостя.

– Наш бизнес-центр.

– Бизнес-центр?

– Иногда нам с Ониксом удается что-нибудь продать на сторону. Не фотографии сообщества, разумеется, это святое. Есть много другого. То, что мы здесь записываем, к примеру. Или что-нибудь не соответствующее художественным требованиям сообщества. Недостаточно качественное, другими словами. Тем не менее находятся люди, готовые отдать за это целое состояние.

Ленни гордо хмыкнул.

– Большие деньги, Лацци. Очень, очень большие деньги.

Целая индустрия, Бирте говорила об этом. И большинство таких, как Хансен. Датский папа, продавший слайд-шоу из девяти частей немногим избранным, а потом еще пятнадцать картинок из другой серии. Пара тысяч долларов здесь, пара тысяч евро там… Но Бирте имела в виду прежде всего крупных игроков порнографического рынка, оперирующих огромными объемами продукции. Многомиллиардные обороты – и все держится на сексуальном насилии над детьми.

– Еще виски?

– Спасибо, достаточно.

– Мммм… Беречь себя для самых маленьких? Что ж, мудро.

И опять этот раздражающий смешок. Хоффман задержался возле офисного оборудования. Ленни и Оникс, как много денег могли заработать эти двое? Что означают эти его «большие, очень большие деньги»?

Пит внедрялся в банды работорговцев, наркотических баронов и оружейных спекулянтов. Он полагал, что знает о криминальных оборотах все, и вот теперь оказывается, что раздетые дети – это тоже многомиллиардная индустрия. Он-то думал, что речь идет всего лишь об обмене фотографиями в узком кругу единомышленников. Как он мог быть таким наивным? Или намеренно закрывал глаза?

– А вот скажи, Лацци…

Ленни снова показал рукой, что пора трогаться с места.

– Да?

– «Лацци», что это значит?

– То есть?

– Просто любопытно. Похоже на собачью кличку.

Никнейм Карла Хансена в педофильских кругах. Его никнейм.

И Пит Хоффман не имел ни малейшего понятия, откуда он.

Он располагал минимумом времени. Говорить о серьезной подготовке к операции было смешно. Но в те времена, когда Пит готовился по-настоящему, одной из самых затратных по срокам и специфически сложных по содержанию задач было составление собственной легенды, предусматривающей ответ практически на любой вопрос, который только мог быть задан криминальной стороной. Все что угодно – лишь бы те, кого он намеревался уничтожить, смотрели на него как на своего. Все ради того, чтобы войти к ним в доверие.

– «Лацци»?

– Да, «Лацци».

Искусно выстроенная ложь – вот единственное, что могло его защитить. Между тем Ленни всего лишь хотел знать, как его зовут. И у Хоффмана не нашлось свободной минутки на обдумывание даже этого, самого простого и естественного пункта легенды.

– Ты прав, это собачья кличка.

– Я знал!

– Катрине, моя дочь, смотрела какой-то старый сериал… Ласси или Лесси… Я решил, что нечто подобное может подойти.

Вот что называется «ложь во спасенье». Но и на этот раз Питу удалось выдержать удар.

– Послушай…

– Да?

Они вернулись к роскошному панорамному окну с не менее роскошным видом. Постояли некоторое время, утопая взглядами в бескрайней синеве, а потом Ленни заговорил снова. Причем вопросы, похоже, закончились.

– Вот я все думаю о том, чем мы тут занимаемся.

– Вот как?

– Или, скорее, как мы это делаем. Все ли одинаково?

Питу Хоффману сразу захотелось замять эту тему.

Очередная проверка? Или обычная непринужденная беседа двух педофилов?

– Понимаешь, Лацци, дети ведь не чувствуют по-настоящему. Им только кажется, что они чувствуют. Мы всего лишь избавляем их от иллюзий, помогаем переформатировать, так сказать, мышление. Вот чем мы здесь занимаемся. Даем им понять, что это неопасно. Что их беспокойство не имеет никаких оснований.

Пит Хоффман усилием воли удерживал взгляд на морском пейзаже за окном.

Это ты передаешь ребенку свои больные фантазии, вот чем ты здесь занимаешься.

Море, смотри на море. Потому что ты сам ребенок, потому что ты…

– Так как ты этого добиваешься?

Тот, кто называл себя Ленни, смотрел на него и улыбался, что было еще хуже дурацкого хохота.

– Я? Чего добиваюсь?

Хоффман тоже растянул губы в улыбке.

– О чем ты?

– О твоих методах. Как ты помогаешь Катрине обуздать воображение? Почувствовать то, что есть на самом деле?

– Ну… раз на раз не приходится. У меня разные методы.

– Метод может быть только один.

– Правда? И какой же?

– Стимулирующие вещества. Для них это единственный способ расслабиться. Почувствовать любовь вместо страха.

Улыбка сошла с лица Хоффмана. Любая маска имеет свой предел прочности. В то же время улыбка Ленни по причине совершенно противоположного характера тоже исчезла, и в следующую секунду Пит снова услышал раскатистый смех.

– Страх, Лацци, не лучшая приправа к любовным играм. Точно тебе говорю! Представь, что у тебя в груди огромная пульсирующая бомба. Любовь как бомба, объемом во всю грудь – вот что они чувствуют. Представляешь, какая сила и что бывает, когда она взрывается! Ты тоже должен попробовать стимуляторы, обязательно. Тогда все поймешь сам. И твои снимки, я уверен, станут еще лучше.

Маленький плотный человечек перед ним торжествовал. Он только что облек в слова то, над чем размышлял так долго и мучительно, – свою собственную теорию счастья! Стимулирующие вещества. Любовь как бомба. Пита Хоффмана трясло.

Я дам тебе возможность в полной мере прочувствовать их страх, жалкий ублюдок.

Я дам…

Наконец, после стольких лет безупречного самоконтроля и взвешенных решений, Пит достиг ее. Точки кипения. И это означало впервые за всю карьеру выйти из роли. Просто взять и ударить, наплевав на последствия.

Он напрягся всем телом, огляделся, собираясь поднять руку…

Новый звук спас его – что-то вроде тихого металлического скрипа со стороны окна.

Пит прислушался. Легкий стук, шаги на наружной лестнице. За его спиной открылась дверь.

– Привет всем!

Мужчина с велосипедным шлемом в руке прошел мимо шляпной полки в прихожей. Одет он был в облегающий черный костюм со штанами чуть ниже колена, с молнией на шее и с карманом на руке пониже плеча, – достаточно просторным для мобильника и кредитной карты. На ногах блестящие велосипедные туфли с толстыми ремешками вместо обычных шнурков. Крепления педалей громко хлопали, когда он шагал по лакированному полу.

Ручной тормоз на гоночном велосипеде – вот что за звук слышал Пит.

– Вы наш гость из Дании, полагаю? Добро пожаловать.

Лидер педофилов выглядел совсем не так, как представлял себе его Хоффман. Он угадал только с возрастом: что-то около шестидесяти лет. Мужчина в хорошей форме и почти атлетического сложения. Волосы, лицо, манера держаться – на всем налет той особой элегантности, которая выдает генерального директора предприятия какой угодно отрасли.

– Если вы Оникс, то кое-что обо мне знаете. Потому что это вы составляли вопросы, на которые я отвечал в парке.

Он рассмеялся – вежливо, приятно. Не то что наглый, заливистый хохот Ленни.

– Вы правы. По сути, в парке вы ответили на все мои вопросы, и поэтому вы здесь, с нами. Трое тайных друзей наконец встретились.

– Ожидается и четвертый, если я правильно понял?

– Мейер подъедет позже. Захватит только кое-кого по дороге, кто значительно моложе нас.

Новый вежливый смешок, на этот раз скорее неприятный, чем странный.

– Я только приму душ. Приведу себя в порядок перед ужином в такой изысканной компании. Сегодня дуло сильнее обычного, и мне пришлось порядком попыхтеть, поднимаясь по склонам.

Он расстегнул ремешки клацающих туфель, бросил на плетеное кресло велосипедный ключ и пару тонких перчаток и достал из белого деревянного шкафа объемное махровое полотенце.

– Раз уж без движения нам не обойтись, практикуй его в двух видах, Лацци, – продолжил он, неожиданно перейдя на «ты» и уже более фамильярным тоном. – Кстати, отлично выглядишь. Велосипед и цигун, дыхание и энергия – вот все, что нам нужно.

Поскольку ванная располагалась в другом конце коридора, Оникс направился именно туда.

– И регулярное голодание тоже хорошо помогает.

На полпути он остановился, оглянулся на своих друзей по сообществу.

– Сколько раз я пытался убедить в этом Ленни. Движение, голодание, NMN[10] – вот что омолаживает наши клетки. Это же так просто, если, конечно, хочешь жить дольше.

Он прошел в ванную, запер за собой дверь. Безымянный лидер «узкого круга» и главная цель всей операции.

Тут по всему дому в трубах зашумела вода. Восьмиконечное окошко на двери ванной запотело. А Хоффман все еще стоял под впечатлением от слов, только что сказанных мужчиной спортивного вида.

Чистое, белое тело – и душа чернее сажи.

Ты озабочен тем, чтобы продлить себе жизнь.

Сколько тебе нужно, девяносто, сто лет?

Сколько детей ты успеешь растлить за это время?

– Обычно мы заканчиваем небольшим бокалом водки. Вот действительно чистый алкоголь. Водка и тонкий ломтик лимона, ничего лишнего.

Пит Хоффман переживал самый ужасный вечер в своей жизни. Два педофила ели то, что, по замыслу, должно было омолодить клетки их организма, попутно делясь опытом обхождения с обнаженными детскими телами. Между тем как третий гость по другую сторону стола в отчаянии собирал остатки разума и сил, чтобы выдержать до конца эту игру.

Салат из водорослей и свеклы, нутовое пюре с маринованной в лимоне морковью, манговые чатни с лаймом и кардамоном, чипсы из белокочанной капусты в соусе из кешью и питьевая вода из специального источника.

Чистое – изнутри и снаружи – тело и душа чернее сажи.

Тот, кто называл себя Ленни, говорил так же мало, как и тот, кто называл себя Лацци. За них это делал Оникс. Элегантный и в манере выражаться, он приятным голосом расписывал то недалекое будущее, когда человечество наконец признает любовь между взрослыми и детьми нормальным явлением, существовавшим во всех цивилизациях. Но пока это время не настало, они вынуждены скрываться. Прятать свою любовь от посторонних. Встречаться в заброшенных домах с видом на море.

Пит Хоффман все еще был уверен в своем гриме. Маска держалась. Он выглядел в точности как Карл Хансен на фотографиях. Мимика, жесты, манера говорить – все это также работало, пока он сдерживал ярость.

Первое, что Пит должен был сделать – рискуя быть разоблаченным, упустить детей и все остальное, ради чего сюда прибыл, – была фотография, которую он обещал Бирте и Гренсу. Первая фотография пока еще не опознанного мужчины для запуска программы идентификации по лицу.

Поэтому Хоффман извинился, поднялся со своего места за антикварным обеденным столом, вытянул вверх руки и слегка покрутил корпусом.

– Слишком долго сидел – в самолете, в машине, а теперь еще здесь, с вами, за этим фантастическим ужином. Надо бы разогнать кровь.

Оникс кивнул, не то разрешая, не то соглашаясь с тем, что нужно заботиться о своем теле. И Хоффман принялся выполнять наклоны – вперед-назад, вправо-влево, – пока, наконец, половина содержимого его нагрудного кармана не вывалилась на толстый мягкий ковер. Пара кредитных карточек, ключи от машины, зарядное устройство для мобильника и USB-накопитель с камерой. Пит снова извинился, опустился на колени, стал собирать оброненные вещи и, когда очередь дошла до USB-накопителя, ускользнувшего под цветочную кадку с зеленой пальмой, повернул один из коротких концов «флешки» в сторону Оникса и трижды нажал большим пальцем. Три раза – три фотографии на микрокамеру.

Пит вернулся за стол уже более расслабленный, поскольку решающий момент миновал. В самый раз было попробовать водки с ломтиком лимона, которой полагалось завершить трапезу. Может, даже чокнуться с мужчинами напротив.

Но Оникс не спешил поднимать бокал. Вместо этого он показал на нагрудный карман Пита, куда тот только что спрятал подобранную мелочь.

– Могу я взглянуть?

Пит Хоффман медленно вытащил кредитку Датского банка, карточку золотистого цвета на имя Карла Хансена – прощальный подарок Сонни из копенгагенского подвала, в качестве бесплатного приложения к новому паспорту.

– Нет, не это.

– Не это? А что?

– Флешку.

– Зачем она вам?

– Просто хочу взглянуть или… с ней какая-то проблема?

Хоффману хотелось кричать. Да, с ней проблема. Потому что это микрокамера для полицейского расследования, и последняя фотография в ней – твоя.

– Нет, никаких проблем.

Он выложил флешку на стол и подтолкнул по направлению к выжидательно замершей руке.

– Принеси свой ноут, Ленни.

Ноутбук из офисного зала занял место между пустыми тарелками и бокалами перед лидером группы педофилов.

– Просто взгляну одним глазком, как и сказал.

Маленькая продолговатая штучка, которая могла вместить так много. Теперь она стала одним целым с ноутом Ленни.

– Это же… черт знает что.

Некоторое время Оникс молча смотрел на монитор, водил туда-сюда мышью, листал фотографии, иногда останавливался, а потом снова кликал, уже быстрее.

– Ты видел это, Ленни?.. Черт, Лацц… Ты и в самом деле мастер. Не то чтобы с твоей Катрине у тебя получалось хуже, но с этими, новыми… Нет, это просто здорово! Датчане, я подозреваю… Скандинавы, так?

Пит поднялся, обошел стол – теперь он мог сделать это, не рискуя выглядеть чересчур нетерпеливым. Встал за спинами обоих педофилов, наклонился к монитору. Задышал.

Потому что Стивен сделала то, что обещала. Или же за нее поработал покалеченный на войне супруг. Девяносто четыре фотографии с раздетыми светловолосыми детьми – вот что обнаружил Оникс на USB-накопителе.

И попробуй только усомниться, что я не Карл Хансен. В этом случае тебе придется для начала поплавать в море детской порнографии, за которым будет нелегко разглядеть истинное предназначение этой флешки. Тем более выйти на самые последние снимки.

– Все дети из Северной Европы. Я имею привычку… Вы знаете, как тоскливо бывает вечерами в номере отеля.

– То есть ты все время возил ее с собой, в таком виде?

Вежливый голос менял не только высоту, но и силу – на свой лад. Более высокий и слабый тон выражал скрытую угрозу: «просто взгляну одним глазком, как и сказал», более низкий и насыщенный – восхищение и симпатию. На последней фразе Оникс вернулся скорее к первому варианту.

– И тебе удалось провезти это через границу?

Они нащупали ее, ложь. Важнейший инструмент секретного агента, который Пит использовал так же умело, как и оружие, и силу собственных мускулов.

– Да.

– Через американскую таможню?

Ложь, в действенность которой он больше не верил. И как в таком случае он мог заставить поверить в нее других?

– Да. Информация защищена. На случай, если какой-нибудь мелкий таможенный чин захочет посмотреть… Я был почти уверен, что этого не произойдет.

– Хмм… Но она вообще не защищена. Или я чего-то не понимаю?

Ложь становится правдой лишь в том случае, если признается таковой как самим лжецом, так и тем, кому она адресована. Но для этого эти двое должны по крайней мере говорить на одном языке.

– Она была защищена.

– Была?

– Пока я ее не раскодировал. В отеле, в первый же вечер. Уж очень не терпелось… Вы знаете, как бывает.

Оникс задержал взгляд на картинке на мониторе. Всматривался, как будто принимал решение. Потом, не пролистывая дальше, достал флешку и протянул Питу.

– Отлично, просто превосходно! Теперь, наверное, моя очередь.

Он улыбался, между тем как Пит, приняв флешку, вздохнул с облегчением.

Похоже, они с Ониксом друг друга поняли.

– Взгляни на одну из моих последних… если хочешь, конечно. Фотография несколько иного рода.

Оникс дважды кликнул на документ на экране и замер с почти трогательным выражением гордости на лице.

– Я не хотел выставлять это в чате раньше завтрашнего утра, но для тебя сделаю исключение, – как и вчера для Ленни.

Лицо Ленни тоже просияло гордостью.

Он оказался среди избранных. Лидер почтил доверием и его!

Пит наклонился к монитору, просунув голову между Ленни и Ониксом.

– Я пробовал с разными мисками, как собачьими, так и кошачьими. Металлическими, пластиковыми, разных цветов и размеров. И когда нашел наконец то, что нужно, картинка стала идеальной. Миска металлическая, несколько меньше, чем другие. И та, что из нее ест, заслуживает самого лучшего.

Девочка выглядела старше, чем большинство детей на подобных снимках. Если Хюго было одиннадцать, то ей Пит дал бы, пожалуй, на год больше. Голая, она лежала на животе на бетонном полу и ела из металлической кошачьей миски.

– Где у вас здесь туалет?

Это было больше, чем он мог вынести.

– Там? Да?

Пит как будто вполне владел своим голосом.

– Может, есть и на втором этаже тоже?

Голос, дыхание – он все еще осознан и сосредоточен.

Дрожь накатывала волнами, начиная с ног и до самого горла. Это ее нужно было держать под контролем.

– Вон там, за душевой. Третья дверь по правой стороне.

Хоффман поблагодарил и пошел, внимательно отслеживая ширину шага и сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

Спокойно, Хоффман, спокойно.

Едва заперев за собой дверь, он опустился на крышку унитаза. Разрыдаться – вот что нужно было сейчас больше всего. Но Хоффман не умел плакать. А может, просто не мог себе этого позволить, потому что красные глаза не скроет никакой грим.

Один из его мобильников, – действительно миниатюрных, Стивен и здесь оказалась на высоте – был приклеен скотчем к внутренней стороне бедра, почти у самой промежности.

– Пит?

Зофия ответила после первого сигнала.

Как будто так и уснула с телефоном в руке и пальцем на кнопке «принять вызов».

Ее голос – Питу сразу захотелось обнять ее, лечь рядом, коснуться ее теплой кожи.

– Пит, что…

– Я больше не могу.

– Где ты?

– Я сдаюсь, впервые в жизни. Я опустошен, Зо, сил совсем не осталось.

Она молчала, давая ему выговориться, и Пит рассказал все. О тринадцатилетней девочке, которая слишком стара для сексуальных извращений и поэтому должна быть заменена на кого-нибудь помоложе. А пока, раздетая, будет есть что-то перед камерой из кошачьей миски.