Сладких снов Рослунд Андерс

Голос Хюго из смежной комнаты.

– Навестить, папа, спустя столько времени?

– Ну, видишь ли…

– За кого ты нас принимаешь, папа?

Наконец они уснули, а Пит спустился по лестнице на кухню, где они с Зофией обычно сидели в это время. Последний бокал вина на сон грядущий – эти минуты стоили любого суматошного дня.

Только не сегодня. Зофия накрыла на стол, наполнила два бокала, села на простой кухонный стул. Но сегодня она была не такой, как обычно. Потому что сегодня все получалось не таким, как обычно.

– Пит?

– Да?

– Я повторю вопрос Расмуса и Хюго. Зачем он приходил?

Пит смотрел на жену – единственного человека на свете, которому он не мог солгать.

– За этим.

Конверт, которым Гренс тыкал ему в лицо. Пит выложил его на сосновый стол и перевернул, спустя некоторое время рассыпав по столешнице содержимое.

Зофия быстро оглядела снимки.

– Что…

Брезгливо поморщилась.

– …это?

– Лишь малая часть и не самое худшее. Так он сказал. Эверт… В общем, ты сама все видишь. Фотографии, тексты – я просмотрел, – распечатки чатов…

Зофия смотрела на кучу снимков пустыми, невидящими глазами.

– Он размахивал ими перед моим носом, хотя мы и договаривались, что прошлый раз последний. Он должен был оставить меня в покое, черт возьми! Но вместо этого приперся сюда с этой дрянью. Совсем как когда-то в Западной Африке. Тогда он притащил мне другую дрянь, чтобы заставить внедриться в банду. Он не хуже меня знает, что теперь такие вещи со мной не проходят. Что я покончил со всем этим… Что я теперь частное лицо! Что у меня нет ни малейшего желания снова лезть во все это! Ни малейшего!

Пит поднялся, подавляя в себе желание закричать. Он не хотел будить детей.

– И это все, Пит?

– Разве этого недостаточно?

– Нет. Раньше, может быть, но не сейчас. По тебе не скажешь, во всяком случае, чтобы тебе этого было достаточно.

Единственный человек на свете, которого невозможно обмануть.

– Мы плохо расстались. Он ушел… В общем, мы расстались не как друзья.

Зофия остановила взгляд на верхней фотографии. Пролистала кипу. Пит видел, как она изменилась в лице.

Воспоминания. Два раза, пока она перебирала снимки, Пит был вынужден извиняться и подниматься на второй этаж, чтобы убедиться, что дети действительно спят. Потому что он беспокоился за них, как и всегда, несмотря на все свои попытки думать о чем-то другом. Но не в последнюю очередь он делал это ради того, чтобы отстраниться от ее реакции, причину которой понимал слишком хорошо.

Однако Зофия выглядела спокойной. Пыталась за несколько минут вникнуть в то, к чему Пит решился приблизиться лишь под конец дня.

А потом она сделала то, чего Пит не умел и чему так хотел бы научиться.

Она заплакала.

– И что ты об этом думаешь?

Зофия не отвечала, и Пит решил дать ей возможность выплакаться.

– Что ты об этом думаешь, Зофия?

– Что я должна об этом думать, как ты считаешь?

– Ты хочешь…

– Нет.

Они уже много раз пытались избавиться от ее прошлого. Понять наконец, что происходит, уже давно.

– Наверное, мне не стоило показывать тебе это…

– Но ведь я сама тебя попросила.

– Я не понимаю, Зофия. После пятнадцати лет совместной жизни? После троих детей? Взорванного дома, киллеров… – после всего этого ты все еще не можешь поговорить со мной… О себе?

– Извини, Пит… Я действительно не могу. Мне… трудно это сформулировать. Прежде всего для себя самой.

Пит собрал со стола фотографии и распечатанные тексты. За эти годы он сделал все возможное, чтобы завоевать ее доверие, и больше не мог ничего придумать. Он получил ее любовь и знал это, каким бы чудом это ему ни казалось. Но только не доступ к тому, что произошло когда-то в ее детстве и до сих пор так много для нее значило.

– Так что ты ему сказал, Пит?

Тишина в комнате уплотнилась. Зофия смотрела на него сквозь тишину.

– Кому?

– Эверту.

По ее глазам он понял, что оба они готовы к тому, чтобы наконец объясниться.

– Что мы дали друг другу слово и оно остается в силе. Прошлый раз был последний.

Эверт Гренс вытянул ноги на вельветовом диване и поправил чашку кофе на груди, вслушиваясь в вечернюю тишину полицейского здания.

Покинув Эншеде в утренний час пик, комиссар повернул на Нюнесвеген, в сторону центра и больницы «скорой помощи» на Кунгсхольмене. Перелом носа – таков был вердикт рентгенолога. Комиссар прекрасно понимал, чего требовал от него Хоффман – ради себя и ради самого Гренса, – но продолжал настаивать на своем. Опухшее лицо с темно-синими подтеками, – вот во что вылилось его упрямство. Плюс окончательное закрытие всех путей к примирению.

Гренс с трудом оторвал затылок от подлокотника дивана. Глотнул кофе, стараясь не думать о боли, поставил полупустую чашку на грудь. Проникнув час назад в пустое здание отделения полиции, Гренс четыре раза останавливался перед разными дверями. Хотел постучаться, хотя и знал, что там никого нет.

Первым был кабинет Элизы Куэста, где Гренсу так уютно сиделось на нераспакованных ящиках. Элизе было известно о девочке Альве и странных похоронах и – кто знает? – может, с ее помощью Гренсу и на этот раз удалось бы понять больше.

Следующей была дверь Марианны Херманссон, где можно было отпустить мысли, с тем чтобы потом направить их в нужное русло. Пока Гренс наконец не позволил себе вспомнить, что в бывшем кабинете Марианны давно уже работают другие люди.

В третий раз комиссар задержался у двери Эрика Вильсона, чтобы продолжить разговор о девочке Линнее, из-за которой Гренс был отстранен от работы, – той самой, которая будет продолжаться до тех пор, пока ее делает Гренс, на свой страх и риск, не далее того.

Четвертой была дверь Свена Сундквиста. Выглядело вполне логичным посоветоваться со Свеном, после того как Хоффман оказался вычеркнут из списка потенциальных помощников. Но Гренс не желал делиться своими тайнами даже с ближайшим другом, поэтому просто проследовал дальше по коридору.

Он заперся в своей комнате, чтобы попытаться обдумать все то, что хотел обсудить с коллегами, сидя на вельветовом диване. Но спустя некоторое время, когда терпение лопнуло, он набрал номер полицейского участка в датском городке Лердаль.

Бирте ответила далеко не сразу, и Гренс задался вопросом, что могло послужить тому причиной.

– Здравствуйте, это Гренс. Звоню из своего кабинета в Стокгольме.

– Эверт? Это… вы?

– Да, я.

– Плохо вас слышу, наверное, что-то с линией. Можете перезвонить?

С линией… Скорее дело в сломанном носе.

И во второй раз Бирте понадобилось некоторое время, чтобы взять трубку, и Гренс снова спросил себя, насколько это намеренно.

– Простите, выпадаю из реальности. Приятная неожиданность: обнаружила еще двоих, которые обменивались видеоматериалами с Хансеном и при этом не входили в узкий круг. Думаю, мне удалось их идентифицировать.

Итак, Бирте не избегала его. Гренс обрадовался, когда это понял.

– Под ником Друг скрывается некто Антони Т. Феррара, приговоренный к длительному тюремному заключению за то, что на протяжении многих лет насиловал собственную дочь. Каким образом он получил доступ к Интернету в итальянской тюрьме, можно только догадываться. Того, кто называет себя Шерлоком, на самом деле зовут Джон Дэвидс, и он отсидел два года в тюрьме в Северной Англии за изнасилование ребенка. Похоже, исправительные учреждения не идут им на пользу.

Гренс слышал, как пальцы бегают по клавиатуре, – звук, выдававший ее нетерпение.

– И сейчас на подходе еще двое. Совсем скоро я до них доберусь. Оба из узкого круга. Немец Мейер и Ленни, детский врач из США, у которого, как я недавно узнала, десять человек собственных детей.

Десять – одна эта мысль повергла Гренса в ужас. Тем не менее это было так.

– А их фотографии?

– Ничего такого, что вам необходимо было бы видеть.

– Все то же?

– Да.

Она дописала еще что-то. По крайней мере, простучала на клавиатуре.

– И как вы только так можете, Бирте?

– Я, как и вы, совсем мало сплю.

– Как вы это выдерживаете, я имел в виду?

– Я давно привыкла к таким вещам. Думаю, для меня это что-то вроде… трупов. Ужасное, да. Тем не менее находятся люди, которые только тем и занимаются, что днями напролет препарируют мертвые тела. Мне кажется, со временем человек просто приучает себя к иному восприятию таких вещей. Не такому, как у всех.

– Как у всех вроде меня?

– Вы все-таки полицейский, Эверт… Что там с агентом?

Он медлил с ответом, и Бирте продолжила:

– Я имею в виду того, кто может к ним внедриться. Когда он сможет приступить к работе? Или это она?

Снова этот нетерпеливый стук. Она действительно хотела это знать.

– Это он.

– И?

– Я… занимаюсь этим. Скоро мы приедем.

Эверт Гренс лег на вельветовый диван, но рассчитывать на отдых теперь было бы наивностью.

Безликий итальянец, приговоренный к длительному тюремному сроку за то, что в течение долгого времени насиловал собственную дочь, и американский врач с десятью детьми для сексуальных утех не давали комиссару покоя. Они не оставили Гренса и после того, как он задремал.

Спустя полчаса зазвонил мобильник, но, увидев номер на дисплее, комиссар отвернулся. Мобильник не унимался, звонил снова и снова. Потом проснулся и стационарный телефон. На шестой раз Гренс начал считать сигналы – четыре, пять, шесть, семь, восемь – и напрягся всем телом, пока все снова не стихло.

У него не было ни малейшего желания с ней разговаривать, но что он мог поделать?

У него была своя задача. В то время когда Бирте, запершись в комнате в полицейском участке заштатного датского городка, круглые сутки работала над тем, что идентифицировала пользователей педофильского чата, вытаскивая их на свет одного за другим из зловещего теневого мира, Гренс, в шведской столице, делал все возможное, чтобы вернуться в Данию в сопровождении обещанного агента – цель, к которой он до сих пор не приблизился ни на йоту.

Она продолжала звонить, снова и снова. Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать сигналов – рекорд на сегодняшний день.

У Эверта Гренса имелись и другие знакомые агенты, которые работали на полицию, внедряясь в криминальные организации, но Хоффман был лучшим. И ему Гренс доверял как никому другому, что казалось не менее важным, поскольку речь шла о неофициальном расследовании. Это был тот случай, когда агент просто не мог позволить себе засветиться или совершить какую-либо другую ошибку. И поскольку вариант Хоффмана отпадал начисто, Гренс просто не знал, о чем будет разговаривать с Бирте.

– Гренс? – спросил кто-то из коридора, по ту сторону запертой двери. – Эверт Гренс, вы там?

Неизвестный Гренсу мужской голос, похоже, совсем молодой.

– Кто спрашивает?

– Охранник.

Кто-то из новых. И не уходит.

– Да, я здесь.

– Извините, если помешал, но только что звонила одна ваша коллега – очень любезная, помимо прочего, – из какого-то городка возле Нюкёбинг-Фальстер. Говорила по-датски, но я почти все понял. Якобы пыталась связаться с вами всеми мыслимыми способами: и по электронной почте, и по мобильнику, и по стационарному телефону. И еще она сказала, что вы знаете, кто она и у вас есть ее номер.

Гренс вздохнул – не настолько громко, как будто, чтобы можно было расслышать по ту сторону двери. Избегать ее и дальше не получится. Похоже, проблемы и в самом деле не исчезают от того, что мы делаем вид, будто их больше не существует.

Комиссар набрал ее номер, и Бирте, в отличие от него самого, ответила после первого сигнала.

– Я хотела поговорить с вами, Гренс.

– Да… Это я уже понял.

– Потому что у меня появилась идея. Теперь я знаю, для чего нам нужен этот ваш агент.

Гренс должен был рассмеяться в ответ. Потому что Бирте и в самом деле верила, что нашла выход, точнее вход.

– Вот как…

Но такого рода фальшивый смех редко когда бывает приятен на слух.

– Тех двоих, из узкого круга, я тоже идентифицировала. Мейера на самом деле зовут Ханс Педер Штайн, и он приговаривался к двадцати годам за изнасилование детей в маленьком городе к северу от Мюнхена. Был освобожден досрочно. Как видно, умел держать себя в руках, чем внушил немецкой полиции, что действительно исправился. Ленни, отец десяти детей и врач, в чате хвалился тем, что задокументировал сорок случаев изнасилования несовершеннолетних. Теперь мы знаем, что его настоящее имя Джеймс Л. Джонсон и проживает он в городе Висейлия, где-то между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско.

Бирте была чудо. Гренсу хотелось прокричать ей это в ухо. Они расстались какие-нибудь сутки назад, и за это время она идентифицировала четверых.

Но он ничего не сказал.

– И все-таки я искала вас не за этим. Есть кое-что еще. Из одного чата я узнала, что Мейер и Ленни собираются снова встретиться, лично. И не только они, Оникс, лидер, тоже должен быть там! Один из тех двоих, о которых я ничего не знаю. Тот самый черт, про которого я говорила, что не переживу, если нам не удастся его заполучить. Мейер, Ленни и Оникс, если я правильно истолковала их закодированные реплики, собираются приехать с детьми, которыми будут обмениваться, чтобы каждый мог наиграться со всеми. Встреча планируется чуть меньше чем через четыре дня в Калифорнии, и это наш шанс. Если к тому времени нам удастся идентифицировать всех остальных, скоординировать работу полиции, если мы только…

О боже… Бирте была не просто чудо, но нечто гораздо большее.

– Вы говорили об агенте, Эверт, незадолго до отъезда. Вы сказали, что у вас есть человек, который поможет нам приблизиться к лидеру, и что вы точно знаете, как это сделать.

Теперь Гренс жалел, что послушал охранника. Ему ни в коем случае не следовало набирать ее номер.

– Эверт? Вы слышите меня?

– Карл Хансен.

– Да?

– Лацци.

Она ждала продолжения.

– Эверт, куда вы все время…

– Карл Хансен, вот наш ключ. Наш пропуск в узкий круг и ко всем контактам, которые идут через него. Он же главная фигура нашей операции, потому что заперт в тюрьме Версте в Копенгагене. И потому что ни один из них не знает, как выглядит Лацци. Они общаются под никами и видели друг друга только на фотографиях, где появляется то часть руки, то нога, но только не лицо. Лицо Лацци видели только те, кто встречался с ним вживую. Но в наших материалах нет никаких указаний на то, что Лацци когда-нибудь виделся с кем-нибудь из них. Он и мать девочки только собирались на свою первую встречу за границей, где-то в Бельгии, когда мы их взяли.

Легкое, равномерное дыхание. Она ждала.

– Гренс?

– Для этого и нужен агент, о котором я говорил. Он станет нашим Хансеном. Лацци.

Тишина в трубке стала другой.

– И в качестве Лацци сможет приблизиться к лидеру.

Дыхание углубилось.

– Предлагаю отправить его уже на ближайшую встречу.

Она как будто задумалась. Взвешивала «за» и «против».

– Мы получим все, Бирте. Их фамилии, адреса, описания внешности.

– И этот агент, он…

– Профессионал высочайшего класса. В том числе и по международным меркам.

– То есть эта их встреча, о которой я только что узнала, и есть наш шанс. Но этот ваш…

Голос выдавал ее радостное возбуждение.

– …агент, Эверт. Это действительно наш шанс.

Она как будто поскребла по трубке кончиками пальцев. Вернулась к клавиатуре, Гренс снова услышал оживленный перестук.

– Начиная с этого момента я буду пересылать вам все сообщения, которые, по моему мнению, могут представлять интерес. Ваш агент должен прибыть сюда подготовленным. Когда это произойдет?

И снова ночь.

Эверт Гренс, как обычно, не спит, но на этот раз он по крайней мере знает причину.

Когда это произойдет?

Сейчас ему как никогда раньше хотелось бы сидеть рядом с ней. Тем не менее Гренс благодарил судьбу за то, что находится в шестистах пятидесяти километрах от Лердаля, в другой стране, и Бирте не может видеть его лица. Каждое новое письмо от нее повергало его во все большее отчаяние. Переписка в педофильских чатах, которые Бирте изучала на предмет идентификации участников, раз от разу казалась все абсурднее.

05–10–2019 03:11:36 Сообщение от 433228295: Свеча.

05–10–2019 03:13:02 Сообщение от 135311671: Свеча?

05–10–2019 03:1324 Сообщение от 433228295: Подожги с обеих сторон и пусть воск капает на ее голое тело.

05–10–2019 03:14:07 Сообщение от 135311671: Отлично! Думаю, ей понадобится еще неделя, чтобы к этому подготовиться.

Эверт Гренс сделал то же, что и обычно, когда то, что бушевало внутри, искало выхода наружу…

Черти, они думают, что надежно заперлись там, у себя.

… – стукнул кулаком по столу.

Конечно, там, у себя, они короли.

Вскочил, ударил в стену с той же силой.

Костяшки пальцев кровоточили, поэтому следующий удар был другой рукой.

То, что они пишут, – что-то вроде совместного дневника, издеваются над собственными детьми и состязаются друг с другом в изощренности.

– Эй!

Новый голос со стороны коридора.

– Эверт! Все в порядке?

Дверь открылась. На пороге стояла уборщица. Гренс знал эту женщину, здоровался с ней при встречах и мог перекинуться парой фраз, лежа на вельветовом диване, пока она опорожняла мусорные корзины в его кабинете.

– Все в порядке, – ответил он.

– Но вы кричали. Я слышала звук удара. И потом, ваше лицо… Вы не слишком хорошо выглядите.

– Я никого не бил.

– Да, но вы кричали. И этот звук…

Стеариновая свеча. Подожги с обоих концов и пусть воск капает на ее голое тело.

Гренс запер дверь и снова остался в одиночестве. Выходит, он опять закричал, сам того не осознавая. Как в полицейском участке в Лердале, когда слушал записи первых допросов.

Неужели он теряет рассудок?

Что есть такого в этих детях, чего он не видел до сих пор? С чего он так разволновался, в конце концов?

Чтобы не упасть, после того как пол ускользнул из-под ног, Гренс опустился на диван и стал дышать животом – техника, которую он специально осваивал.

Он не понимал этих людей, несмотря на кровоточащие костяшки. Ему следовало остановиться, сделать передышку, потому что следующего письма он мог не выдержать.

Собственно, оно резюмировало переписку одного из двоих участников чата, чьи адреса невозможно было отследить. А именно лидера по имени Оникс, откуда-то из США. Резюме давало не так много, разве лишний раз подтверждало статус Оникса. То, что именно Оникс наблюдал за тем, чтобы участники соблюдали неписаные законы педофильского сообщества и использовали кодировки, надежно предохраняющие от разоблачения.

Пока Гренс читал, внимательно отслеживая собственные бессознательные реакции, – на сегодня было достаточно людей, которые спрашивали, почему он кричал, в то время как он и не думал этого делать, – пришло еще одно письмо от Бирте. Оно начиналось со вступительной части, в которой Бирте сообщала, что продолжает работать не покладая рук в ожидании, когда Гренс прибудет со своим агентом, и что посылает подборку интересных фрагментов из последних чатов.

В ожидании, когда он прибудет со своим агентом.

Одна эта фраза – гарантия бессонницы.

Гренс вышел в коридор, к кофейному автомату и двум чашкам черного кофе. Все равно уснуть не удастся. Вернувшись, погрузился в чтение в общей сложности двадцатистраничного файла, прилагаемого к письму.

На одиннадцатой странице у него кольнуло в груди. Импульс – из тех, что одновременно распространяются вверх и вниз, в глубину живота. И проявляются в мозге в чем-то вроде вспышки осознания.

В одном из сообщений от некоего Спирита – Бирте полагала, с высокой степенью вероятности, что Спирит и Ленни одно и то же лицо, – Эверт Гренс наткнулся на два слова, которые снились ему в последние недели каждый раз, когда, несмотря ни на что, все-таки удавалось заснуть.

14–08–2019 02:23:33 Собщение от 763923245: Что-нибудь белое, туфли с серебряными блестками и голубая бабочка в волосах.

Гренс перечитывал эти слова снова и снова.

В сообщении Ониксу Спирит-Ленни описывал свой заказ Лацци. В чем он хотел бы видеть его девочку в следующей серии снимков.

Голубая бабочка – наконец.

Заколка, державшая волосы шведской девочки Линнеи, а потом обнаруженная над левым ухом куклы в комнате датской девочки Катрине, с которой вся эта история началась заново. Голубая бабочка, существовавшая в единственном экземпляре, теперь лежала в нижнем ящике его письменного стола. Спирит-Ленни, Джеймс Л. Джонсон из городка между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, высылал ее в качестве реквизита для будущей фотосессии. Теперь Гренс по крайней мере знал, как бабочка оказалась в комнате Катрине Хансен.

Ситуация вынуждала к безотлагательным действиям. Несмотря на разбитое лицо и то, что исход вчерашней встречи не оставлял надежд на примирение.

Гренс поднялся с дивана, подхватил пальто и побежал к машине, припаркованной чуть поодаль, на Кунгсхольмсгатан. Гренс хорошо помнил эту квартиру и дом в Сёдермальме с недавнего прошлого визита.

– Комиссар?

На пороге возник сонный Билли, все в тех же потрепанных джинсах и застиранной футболке.

– Ты, наверное, и спишь в этой одежде.

– Случается, но… Что с вами, комиссар?

Билли испуганно смотрел на его лицо.

– Ваш нос, эти синяки, пластыри.

– Мне нужна твоя помощь, Билли.

– Вам нужно к врачу.

– У него я уже был.

– Ну, тогда… В любом случае, будет проще, если вы войдете.

– Будет еще проще, если ты сейчас поедешь со мной.

Он как будто даже не удивился. Слишком часто ему приходилось решать проблемы через чужие компьютерные сети. Гораздо чаще, чем через свои собственные. Билли удивился позже, когда они проехали некоторое расстояние и Гренс сказал, что на этот раз речь пойдет не о компьютерах.

– Не о компьютерах? Но я мало в чем разбираюсь, кроме них. Почему, вы думаете, я работаю из дома и выхожу только за едой в 7-Eleven? Именно потому, что мне не очень уютно с людьми. Потому что в девять лет, когда мои ровесники гоняли в футбол, я написал свою первую компьютерную программу. А в том возрасте, когда нормальные люди впервые пробуют алкоголь, я уже выходил в Сеть с разными продвинутыми кодами. И дело здесь не в том, что я такой умный. Кое-кто из моих коллег-хакеров подрабатывает на кассе в свободное время. Но такие вещи не для меня.

– Значит, мы с тобой кое в чем похожи.

– Что за помощь вам нужна, комиссар? Если речь не идет о компьютерах, то о чем?

– Именно о том, в чем ты мало разбираешься, как только что сам сказал.

– То есть?

– Потому что все это должно целиком и полностью остаться за стенами отделения полиции. И ты единственный в этой стране знаешь, чем я занимаюсь.

– О чем вы, комиссар?