Сказание об истинно народном контролере Курков Андрей

Глава 25

Спать урку-емцу Дмитрию Ваплахову определили койку в общей казарме. Но не успел Дмитрий выспаться после отлета Добрынина, как его растормошил невысокий лысоватый солдатик.

— Товарищ гражданин, — говорил солдатик. — Вас командир зовет. Срочно зовет!

Нехотя поднялся Ваплахов с такой удобной пружинистой кровати. Хорошо, что спать он лег не раздевшись, только оленью доху скинув рядом на пол — не пришлось поэтому ему тратить время на одевание. Сразу же и вышли они с солдатом на покрытый гладким снегом двор.

— А! Заходи! — радостно прогремел басом полковник, увидев в дверях своего кабинета заспанного урку-емца. — Я обещал твоему начальнику, что ты здесь скучать не будешь, так что давай научу тебя в карты играть.

Урку-емец согласился учиться и внимательно слушал по-военному четкие названия карт и всяческие правила, но понять ничего не мог.

Полковник, потратив на разъяснения полтора часа, посмотрел пристально на Дмитрия и окончательно спросил:

— Что, совсем ничего не понятно?

— Нет, чуть-чуть понятно, но не понятно, как играть,ответил смущенный урку-емец. — Ну ладно, тогда мы что-нибудь другое устроим для тебя…

И полковник, подперев мощным кулаком свою большую голову, задумался, перебирая мысленно все известные ему способы борьбы со скукой.

— О! — вдруг воскликнул он. — А ты охотиться умеешь, любишь?

— Конечно! — ответил Дмитрий.

— Тогда мы тебе такую охоту устроим — век не забудешь! Ты когда-нибудь порусски охотился?

— А как это?

— А-а, ну тогда увидишь сегодня же! Посиди здесь, а я пойду приказы дам!

И полковник вышел, оставив Дмитрия одного в тепло протопленном кабинете, на одной стене которого висела большущая географическая карта, а на другой портрет человека, показавшегося урку-емцу знакомым.

Приглядевшись, Дмитрий вспомнил и поклонился, прошептав: «Эква-Пырись!» Точно, это был тот же человек, чья деревянная голова возвышалась на деревянном столбе в священном месте, как раз в том, где сожгли они недавно нехорошего русского человека Кривицкого.

Вернувшись, полковник с интересом посмотрел на урку-емца, изучавшего портрет, и спросил:

— А ты знаешь, кто это?

— Конечно! — ответил Дмитрий, и ответ этот обрадовал Иващукина.

— Вот что, товарищ Ваплахов, бойцы уже готовятся к охоте, — заговорил полковник, чеканя слова, как металл. — Сейчас мы здесь обсудим тактику, и, я думаю, нас ждет удача!

В кабинет вошел невысокий и очень худой лейтенант со свернутой в трубочку картой в руках. Карту разложили на столе, придавив ее края тяжелыми книжками воинских уставов.

— Ты с картами знаком? — спросил урку-емца Иващукин.

— Нет, — признался Дмитрий.

— Ну все равно, смотри сюда! — и полковник ткнул пальцем в какую-то красную точку посреди чего-то зеленого. — Здесь у нас засечена одна берлога медведя, а здесь, — он придавил указательным пальцем левой руки вторую красную точку, — другая. И если мы выедем на танке в течение получаса, то через три часа будем у ближней берлоги. Правильно, товарищ лейтенант?

— Так точно! — выкашлянул худой.

— Ну и славно, — задумчиво и мягче вдруг продолжил Иващукин. — А ты приказал взять три взрывпакета?

— Так точно, товарищ полковник! — лейтенант, отвечая, весь натягивался как струна.

— Ну ладно… Так, значит у нас есть три взрывпакета, а значит, подъехав на расстояние выстрела, мы выдвигаем вперед в направлении берлоги одного солдата со взрывпакетами, а они делают что? — и полковник уперся бычьим взглядом в уркуемца.

— Не знаю, — растерянно проговорил Дмитрий.

— Ну в общем наша тактика тебе понятна? — спросил Иващукин.

— В общем, да, —не очень уверенно кивнул урку-емец.

— Тогда вперед! — скомандовал командир. Двое офицеров и Дмитрий Ваплахов вышли из штабного домика. Прямо напротив стоял танк, у которого возились трое солдат, укрепляя между топливными баками какую-то железную решетку.

— По коням! — крикнул им полковник, и голос его был веселым.

И солдаты, и остальные забрались в боевую машину.

Лейтенант снова держал в руках свернутую в трубочку карту, а полковник, проверив строгим взглядом внутренний порядок, окликнул одного из солдат.

— Рядовой Саблин, сколько снарядов получили?

— Два снаряда, товарищ полковник! — выкрикнул солдат, и голос его, отразившийся, видимо, от бронированного металла машины, прозвучал глухо.

— А почему так мало?! — удивился Иващукин.

— Прапорщик Ногтев больше не дал, сказал, что в части всего три снаряда осталось, — доложил солдат. — Сказал, что не имеет права оставлять часть без боеприпасов.

— Жмот! — коротко и понятно выразился полковник и приказал ехать.

Танк загрохотал двигателем, загудел, задрожал, отчего пополз по железному полу зеленый снарядный ящик.

Ехали они долго, время от времени останавливаясь и рассматривая карту с военными обозначениями. Наконец, остановившись в последний раз, выслали рядового Саблина на разведку, и он, сходив, возвратился с хорошей новостью.

— Товарищ полковник! — доложил он. — Берлога обнаружена, неприятель спит!

— Отлично! — бодро похвалил солдата командир. — Приказываю тебе, рядовой Саблин, взять взрывпакет, разбудить неприятеля. И тут же отбежать на пятнадцать метров и окопаться! Ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

— А тебе, сержант Варнабин, произвести предварительное прицеливание таким образом, чтобы снаряд лег в пяти метрах от установленной цели, и выстрелить, когда разбуженный неприятель выйдет из своего укрытия. Ясно?

— Так точно, товарищ полковник.

— Приказываю операцию начать! — громко пробасил Иващукин, и тут же началась неимоверная суета, ошарашившая не привыкшего к военной жизни урку-емца. Солдат Саблин, схватив взрывпакет, выбрался из танка, сержант начал крутить какие-то ручки, то и дело наклоняясь к узкой щели обозрения, лейтенант расстелил на полу карту и, прижимая ее обеими руками, рассматривал. Полковник тоже наклонил к ней голову, но тут сержант, перестав крутить ручки, резко бросился к снарядному ящику и свалил с ног сидевшего на корточках лейтенанта. Лейтенант молча подвинулся, только посмотрел на сержанта строго. Сержант достал снаряд, вложил его в зарядное устройство и снова приник к щели обозрения.

Прозвучал негромкий взрыв. Дмитрий увидел, как рука сержанта легла на какую-то ручку-рычажок и задрожала. Полковник приник ко второй щели обозрения.

— Ну что же он… — нервно бормотал командир. — Сколько можно спать?!

Но, по-видимому, никто не выходил, и напряжение в машине нарастало.

Сержант убрал руку с рычажка. Полковник сплюнул на железный пол и снова приник к щели.

Дмитрий тоже был в напряжении и думал о том, что убивать медведей просто так нельзя — ведь они священные животные, и перед их убиванием нужно попросить у них прощения, бросить им в берлогу что-нибудь вкусное. А так охотиться, как это делали русские военные, было не принято.

И вдруг полковник заорал совершенно невыносимым по громкости голосом:

— Д-д-давай!!!

И сержант вслепую бросил свою руку на рычаг, но ошибся и на мгновение отвлекся отщели, нашел спусковой рычаг и нажал его.

Дмитрию показалось, что танк подпрыгнул. В ушах стоял звон, и даже на какое-то время помутилось в глазах.

— Козел!!! — закричал в этом грохоте полковник. — Заряжай второй!

И тут же сержант снова бросился к снарядному ящику.

— Ну что ты как Иван Сусанин?! — закричал на него командир. — Раз ранил, так добей! Или хочешь, чтобы он твоего боевого товарища разодрал?!

Снова грохнул выстрел, и еще больше звона услышал в своей голове уркуемец.

— Ну все, молодец, — чуть успокоившись, проговорил полковник Иващукин. — Подбил, наконец, со второго выстрела. Объявляю благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — устало проговорил сержант.

Проехав немного вперед и остановив танк у распластанного на снегу бурого медведя, военные и урку-емец выбрались из машины и окружили добычу.

— Хорош! — довольно произнес полковник. — Наш повар его так заделает — пальчики оближем! Давайте, бойцы, грузите!

Солдаты, используя какое-то приспособление, похожее на лебедку, укрепленное между баками, затаскивали тяжелую тушу туда же, на задник танка.

А Дмитрий, отошедший в сторонку, в это время тихо, даже не шепотом, а каким-то внутренним голосом, самим шевелением губ, говорил, неслышимо распевая:

Сатар инэнмэн умунду бигет

Сурурукис бакалдырит эхин савра

Токтокол-Боиголкол Гуниттен ивит эр ая ахи Антага урэлдун анам токин.* * Господин дедушка,

Твою широкую дорогу я не топтал,

По твоему длинному пути

Не бродили ни я, ни мои предки.

Смягчи свой гнев и не обижайся на то, Что тебе причинили, (урку-емецкий язык).

Медведя солдаты укрепили на заднике танка, прикрутив проволокой к решетке между топливными баками.

— Эй, товарищ Ваплахов! — окликнул Дмитрия полковник. — Пора в часть возвращаться, а то оставили мы Север без защиты — самолет улетел, танк уехал, остался на страже Родины один жмотистый прапорщик Ногтев с одним снарядом! — и полковник расхохотался.

Солдаты были тоже в хорошем настроении, улыбались, негромко шутя между собой. И даже худой лейтенант вроде бы просветлел лицом, и взгляд его оттаял, хотя также держал он в руках свернутую трубочкой карту.

Забрались все в боевую машину. Тронулись в обратный путь.

Дмитрий задвинул в задний угол пустой снарядный ящик и уселся на него. Закрыл глаза и стал грустить, вспоминая свое детство в кругу родных. Вспоминал медвежьи праздники, которые устраивали они в урку-емецких селениях каждую весну. Разве так они относились к медведю?! Нет, они знали, что медведь такого убийства не прощает и дух его обязательно отомстит. Ведь как надо было?! Надо было совсем по-другому делать. Но откуда русским об этом знать?! Надо было выкрасть маленького медвежонка у медведицы. Сначала дать его самой лучшей девушке селения, чтобы она его за медведицу грудью докормила, а потом сделать для него деревянную клетку, посадить его туда и кормить, никуда из клетки не выпуская. А по прошествии двух лет надо было вывести его из клетки, посадить на землю и наложить на его грудь и живот ременные петли, которые тут же надо было затянуть потуже, и уже после • этого вести дедушку зверей к расщепленному стволу обо-юдонаклоненной лиственницы, на ходу громко его оплакивая. А подойдя к этому месту, надо было втолкнуть его голову в широкую щель ствола, и сразу же отпустили бы половинки ствола люди, державшие дерево, и, задушенный, быстро бы умер медведь. Подошел бы тогда старейшина, извинился перед большим зверем, а уже потом положили бы медведя на землю под лиственницей, и, пока теплый он, легли бы на него сверху самые уважаемые жители селения и тоже оплакали бы его. Только после этого разрезали бы люди его жирное тело на куски, а голову дедушки зверей подняли бы на самое высокое дерево и похоронили бы там между двух крепких ветвей…

«Жалко, русский человек Добрынин улетел, — подумал под конец своих мыслей Дмитрий. — Он умный, он объяснил бы, как надо делать, его бы они послушались…» Грохоча и безжалостно давя гладкий нетронутый снег, несся по северному лесу большой зеленый танк, распугивая немногочисленных зверей и птиц и струшивая с высоких лиственниц белоснежную труху прилипшего к веткам мороза.

Глава 26

Время шло. Росла пшеница на поле у холма, и — как все-таки оказалась права учительница Катя! — на бывшем кладбище была она в два раза выше и гуще, чем в других местах, хотя и в других местах выгодно отличалась она от той, которую бывшие колхозники помнили из прошлых урожаев.

По вечерам, а теперь наступали они быстрее, ведь осень была уже в золотом разгаре, собирались труженики всех мастей у речки, где из крепких бревен построена была большая баня. Собирались они: и строители, и красноармейцы и, конечно, крестьяне, и парились от души, время от времени выбегая по одиночке, а то и по многу людей и бросаясь в речку, которая чуть обмелела, однако же все равно при желании могла накрыть в некоторых местах с головой своими зеленоватосиними водами.

Новые Палестины уже разбогатели и трудом, и случаем. Завязалась странная приятельская связь между красноармейцами и колхозниками из какого-то недалекого, но большого села. Приходили колхозники с телегами по ночам и устраивали с красноармейцами всяческий обмен. И чего только там не менялось! А в иные дни красноармейцы всем своим бывшим отрядом вдруг отправлялись за поле и приносили оттуда множество набитых добром мешков.

Ангела это очень удивляло, но однажды горбун-счетовод объяснил ему, что рядом с тем местом, откуда красноармейцы рельсу для собраний отвинтили, упал на бок длинный товарный поезд, а люди, в нем ехавшие, почему-то разбежались. И оттуда нанесли красноармейцы в Новые Палестины множество разного, включая и десяток мешков соли.

Подружились приходившие по ночам колхозники и с печником-коптильщиком Захаром и часто приносили всякого мяса, чтобы он скоптил для них. Большущая коптильная печь Захара стояла на берегу речки чуть дальше бани, и почти всегда из ее трубы выносился вкусный соленоватый дымок, сразу же растворявшийся в свежем воздухе.

Работала теперь в Новых Палестинах и школа, и была в ней настоящая школьная доска и мел, украденные по просьбе красноармейцев из настоящей сельской школы ближайшего колхоза. И выводили по вечерам на этой доске пришедшие по «графику грамотности» пятеро бойцов, пятеро строителей, пятеро крестьян и восемь разновозрастных детей, из которых самому младшему было годика три с половиной, выводили разные письменные мысли, среди которых чаще всего встречались «мы не рабы, рабы не мы».

В скором будущем в Новых Палестинах ждали прибавления населения: три бабы, все молодые, ходили толстые И беременные, и только про одну из них было известно, что является она как бы женой горбуна-счетовода. А чьи были остальные жены, никто не знал; Архипка-Степан от общественных дел отдалился. Днями спал, а по ночам сидел на траве, кутаясь в подаренное Трофимом одеяло, выменянное перед этим на две пары сапог у крестьян ближайшего колхоза. Сидел он так на траве и всегда в небо глядел, выискивая глазами всякие звезды и что-то думая.

Приходил к нему однажды главный дезертир, с которым вместе путь начинали к Новым Палестинам. Спрашивал, не знает ли он еще какой-нибудь звезды путеуказующей. Показал ему Архипка-Степан одну маленькую Неприметную, и той же ночью ушел главный дезертир, навсегда ушел, потому как не почувствовал он вроде в Новых Палестинах ничего радостного.

Так и время подкатывалось постепенно к глубокой осени, и стали подумывать уже многие крестьяне о грядущем урожае, а для того, чтобы собрать его и спрятать в построенных строителями амбарах, договорились уже крестьяне с соседскими колхозниками о том, что по ночам будут к ним в помощь трактора приезжать.

Так и длилась жизнь новопалестинская, если и не совсем иногда справедливая и счастливая, зато понятная каждому и простая, как человеческая пятка.

Глава 27

Винты грязно-зеленого бомбардировщика громко пели свою бессмысленную песню. Эта песня сотрясала железную машину, сотрясала и все находившееся в ней, включая летчика, уверенно державшего штурвал, и народного контролера, сидевшего сзади у иллюминатора. От этого мощного пения даже котомка Добрынина, заполненная его личным топором и доказательствами преступлений Кривицкого, ездила с глуховатым бренчанием по железному полу. Но не смущало это Добрынина. Второй полет воспринимался народным контролером как уже что-то обычное и обыденное, как чтение хорошей книги или поедание пищи. И поэтому занят был Павел Александрович Добрынин больше размышлениями, чем ощущениями полета.

Думал он о погибших контролерах, тела которых так и остались во льду речки Омолой, думал о хороших военных, всегда готовых прийти на помощь, и, конечно, о своем спасителе — человеке-народе Дмитрии Ваплахове. Удивительно было Добрынину, что такой простой, но честный человек, как он сам, смог, прибыв в чужое и чуждое по своей погоде место, навести в нем справедливый порядок, и хотя был он уверен, что справедливость, созданная им, еще далеко не полная, но то, что это все-таки была справедливость, — его радовало сильно и искренне.

«Враг коварен, — думал он, — и готов на все!» И мысль эта прямо во время полета закаляла сознание народного .контролера, и начинал он понимать, как тяжело придется ему в жизни, особенно если жизнь его будет от начала до последнего конца посвящена служению своей великой Родине.

И вот так, думая о вещах, далеких от этого полета, по-, смотрел Добрынин в иллюминатор с тем, чтобы дотянуться взглядом до родной Советской страны.

Самолет пролетал над жизнью: над природой, разбросанной пятнами лесов и квадратами полей по бескрайней тверди, прожиленной водяными лентами рек и зеркалами озер; над городами и стройками, над дорогами. И понравилось Добрынину смотреть вниз, скользить, не поворачивая головы, взглядом по цветастой земляной столешнице. Воспылал он изнутри чувством сильным, как броня танка, чувством, способным командовать не только его умом, но и телом. И пришло с этим чувством совсем новое понимание смысла своей жизни. А внизу, туда же, куда летел грязнозеленый бомбардировщик, ехал необычный состав, ведомый двумя сцепленными паровозами. Состоял состав из ярких красных цистерн большого размера, и было в нем цистерн этих такое количество, что и не сосчитать сразу. А из-за того, что ехал состав в том же направлении, хоть и медленнее, получалось некоторое время, что летел самолет прямо над цистернами, и очень заинтересовало это Добрынина, глядевшего вниз и радовавшегося в мыслях за такую видимую и ощутимую индустриализацию Родины.

Насмотревшись вдоволь, достал Добрынин из котомки заветную книжку, подаренную ему в Кремле, открыл начало третьего рассказа и, потерев ладони для сосредоточения, принялся читать.

И вдруг на, казалось бы, самом интересном месте самолет тряхнуло с такой силой, что слетел Добрынин с сиденья и оказался на железном полу. Страшно стало так, как еще ни разу не бывало. Посмотрел народный контролер вперед, туда, где летчик сидел, и увидел он выглядывавшую из-за высокой спинки пилотского сидения шлемоносную голову летчика. Так как новых толчков не последовало, приподнялся народный контролер, дотянулся до своего сидения и осторожно, словно было оно заминировано, вскарабкался на него и тут же снова прильнул к иллюминатору.

Внизу все так же продолжалась цветастая земля, и ничего необычного не было, за исключением шедшего наперерез полету по железной дороге еще одного длинного как красный дождевой червяк состава цистерн, ведомого двойной паровозной сцепкой.

Состав этот, перерезавший зелень и коричневость земли красной линией, отвлек внимание Добрынина от непонятного и неприятного происшествия, и, медленно поворачивая голову назад вследствие движения самолета вперед, залюбовался Добрынин ездящими по земле достижениями человеческого разума.

И тут снова тряхнуло, но послабее, и в этот раз удержался Павел Александрович на сидений, крепко вцепившись в него руками.

Самолет закачался, словно летчик решил машинисту поезда крыльями помахать в знак чего-то.

Пришедший в себя Добрынин, дождавшись, когда уехал в неведомую даль красный состав, прошел к пилоту и спросил его прямо:

— Мотор что ли?

Пилот не сразу услышал вопрос — был он занят штурвалом, да и шлем не пропускал в уши лишние звуки. Но все-таки ощутив боковым зрением присутствие человека, он стянул с себя шлем и на повторенный Добрыниным вопрос ответил так:

— Да нет, все в порядке, товарищ Добрынин. Просто попали в полосу метеоритного дождя. Но проскочили. Можно сказать повезло!

— А что это за дождь такой? — поинтересовался Павел Александрович.

— Это из космоса идет, — задумчиво ответил летчик. — Ученые писали, будто это осколки камня и железа, отколовшиеся в свое время от звезд и планет.

— Так они что, яркие? Раз они от звезд-то?

— Да нет, — сказал летчик решительным голосом. — Они ж потухшие. Это ж все равно, что человек, отколовшийся от массы. В массе — он вместе с остальными светится, созидает, строит, а отколовшись, ничего не может и по этой причине тухнет. Я вот поэзию люблю читать, так там много об этом.

— А что там об этом? — залюбопытствовал Добрынин, поняв, что надо было с самого начала сесть рядом с пилотом, раз он такой умный, чтобы с пользой для будущего потратить время.

— Горе одному, — процитировал летчик, и голос его на фоне общей бессмысленной песни винтов и металла прозвучал уверенно и призывно. — Единица — ноль, один, даже если очень важный, не поднимет простое пятивершковое бревно. Вот!

— Да-а-а… — протянул Добрынин. Первый раз столкнула его судьба с настоящими военными людьми, и сколько чувств и мыслей они сразу в нем породили! Простые, честные, любящие и уважающие порядок, готовые всегда защитить часть Родины, порученную им, готовые прийти на помощь, а кроме того образованные и начитанные! Даже произошел какой-то захлеб в чувствах Добрынина, заклокотало что-то в его душе, но высказать это клокотание он то ли не смог, то ли постеснялся. И хотя в только что услышанном стихотворении говорилось, что «единица — ноль», а значило это, что и сам Добрынин как единица — ноль, и было это, конечно, не очень приятно и не очень понятно в смысле счета, народный контролер все-таки с готовностью согласился с незнакомым поэтом. Думал он и о том, что живи в Хулайбе только военные — не произошло бы там ничего плохого и преступного. Да и вообще, — продолжал он свою мысль, — надо было бы сначала эти северные народы принимать в армию, чтобы учились они жить по порядку, а потом уже и в партию, и тогда бы уж точно наступило время, когда просто нечего было бы делать народным контролерам и не гибли бы они в борьбе с врагами, оставшись навечно во льду.

Летчик, не услышав продолжения разговора, натянул снова шлем на голову и устремил свой взгляд вперед по ходу полета.

Добрынин же понял, что нельзя так долго отвлекать летчика, и вернулся назад, сел на свое сиденье, поднял с полу книжку и, отыскав место, на котором оборвал его чтение метеоритный дождь, дочитал рассказ.

Самолет начал снижаться. Приблизилась земля, усеянная следами человеческой деятельности. И с жадностью всматривался Добрынин в российские леса и поля. На душе теплело — не было видно внизу ничего, что могло напомнить ему о Севере, — ни снега, ни льдов, ни замерзших рек. Здесь все было по-другому, все было человечнее и роднее.

По желтым лентам проселочных дорог медленно передвигались точечки людей, едва заметные деревянные столбы, разносившие на своих проводах электричество по домам и заводам, отбрасывали недлинные тени, где-то неспеша тянули повозку две лошади. А вот и деревенька, обычная русская деревенька домов в сорок-пятьдесят, такая по якутским меркам называлась бы местной Москвой!

По-иному зазвучала песня винтов — стала она чуть тише, словно замедлили они свои обороты. И земля стала приближаться быстро и неотвратимо. Самолет стремился к посадочной полосе, за которой, разрушая замутненную линию горизонта, поднимались очертания белокаменного сердца Родины.

Наконец колеса самолета коснулись земли, и покатилась боевая машина по полосе, подпрыгивая, и от этого сотрясаясь.

Добрынин снова приник к иллюминатору, придавив одновременно ногою свою котомку, чтобы больше не отползала она.

Погода за стеклом иллюминатора была солнечной и яркой. По обе стороны от полосы густела зеленая трава, усыпанная звездочками одуванчиков. Чуть дальше строго стояли невысокие кирпичные строения с антеннами на крышах.

Самолет остановился, и пейзаж, наблюдаемый народным контролером, замер и стал как бы картиною, довольно приятной глазу.

— Приехали! — долетел до Павла Александровича бодрый голос пилота.

Услышав этот голос, Добрынин вспомнил, что «единица — ноль», поднялся с сидения и, прихватив котомку, подошел к уже открытому летчиком люку выхода.

Спрыгнув на землю, Добрынин первым делом отошел к траве и присел там на корточки. Голова у него от долгого пребывания в воздухе кружилась, а здесь еще к этому кружению добавились запахи трав, и совсем было почувствовал себя Добрынин нездоровым и нетвердо стоящим на ногах.

В ушах еще шумело, но вокруг было тихо, и тишина эта постепенно вытесняла из памяти ушей шумы прошлого. Приходило успокоение и даже негромкая радость, связанная, конечно, с тем, что долетел он, Добрынин, до Москвы без особых трудностей, преодолев вместе с летчиком все опасности перелета. И вдруг в уже окончательно наступившей в ушах Добрынина тишине что-то бибикнуло, и поднявший голову народный контролер увидел у одного из строгих кирпичных строений черную машину и человека, упорно махавшего рукой. С неохотой встал народный контролер на ноги и зашагал к машине.

Уже подойдя, рассмотрел Павел Александрович лицо человека, махавшего ему рукой, и показалось Добрынину это лицо очень знакомым. Во всяком случае, он тоже помахал рукой в ответ и искренне улыбнулся, а когда подошел вплотную, то и руку пожал этому человеку.

— С приездом вас, Павел Александрович! — говорил человек довольно восторженным голосом. — А вы совсем не изменились! Хотя столько времени прошло!

«Сколько времени?!» — подумал Добрынин, и тут же проявилась в его памяти картинка из не совсем давнего прошлого: его приезд на московский вокзал, встреча с корреспондентами, и — точно — этот человек встречал его там и отвозил на машине на служебную квартиру. Только как же его звали?!

— Ну садитесь, садитесь, пора ехать! — говорив мужчина, и тут вдруг он на мгновение замер, уловив, видимо, печать раздумий на лице народного контролера, а потом заговорил снова, еще более бодрым голосом: — Ну вы ведь меня помните, я — Виктор Степанович!

— Да, да… — Добрынин кивнул. Уселись в автомобиль. Виктор Степанович бросил взгляд на шофера, и тот сразу же завел двигатель.

— А летчик… самолет?.. — взволнованно спросил Добрынин.

— Не беспокойтесь, мы все знаем. Все будет в порядке! — ответил на это Виктор Степанович. — Да, а что у вас котомка такая набитая? Сувениры с Севера?!

Добрынина вопрос рассердил, но виду он решил не показывать — все-таки откуда этому человеку знать обо всем, что произошло с народным контролером.

Выехали на дорогу. С одной стороны от машины неслись навстречу высаженные остроконечные тополя, с другой — клены. Солнце мигало прямо в глаза ехавшим, заполняя лучами каждый просвет между деревьями.

— Вы помните мой галстук?! — спросил вдруг Виктор Степанович.

Добрынин кивнул. Конечно, он помнил.

— Такие перипетии у меня из-за него вышли! — пожаловался Виктор Степанович. — Трудно поверить!

— А что? — сдержанно поинтересовался Павел Александрович.

— Да ведь действительно краденным оказался. — Виктор Степанович тяжело вздохнул. — Я чуть всего не лишился. Хорошо, что Политбюро меня на поруки взяло. Ну а этот Петренко! Это просто поразительно, как люди перерождаются: в девятьсот пятом революцию организовывал, а в тридцать третьем у зампреда Совнаркома галстук украл!

— Его наказали? — спросил Добрынин.

— Расстреляли.

Автомобиль пронесся мимо какого-то подмосковного поселка и выехал на широкое шоссе, а по сторонам шоссе . выросли здания заводов и фабрик, украшенных портретами и транспарантами.

Виктор Степанович молчал. Добрынин тоже. Машина неожиданно въехала в тень, и на лобовое стекло упали первые капли дождя. Шофер снизил скорость. Сразу стало темнее и сумрачнее.

— Третий день дождь! — пожаловался Виктор Степанович.

Зажужжали «дворники», смахивая капли с лобового стекла.

— Даже непонятно, почему это в Мытищах солнце, а в столице дождь! — произнес Виктор Степанович.

Добрынин не ответил. Он смотрел в окно на большие серые и черные дома, на редких прохожих, идущих под зонтиками по своим делам. И вдруг что-то остановило скольжение его взгляда, и он встрепенулся.

— Остановитесь! — попросил он заторможенно, еще сам не понимая почему.

Шофер нажал на тормоза, и машину на скользкой дороге чуть занесло.

— Что, вам нехорошо? — заволновался Виктор Степанович.

— Нет, — замотал Добрынин головою. — Я хотел сюда зайти…

Виктор Степанович проследил за взглядом народного контролера и увидел широкие открытые двери центрального гастронома. Витрины этого магазина светились с такой силой, что освещали кусок улицы лучше всяких дорожных фонарей.

— Ну пойдемте, зайдем! — предложил Виктор Степанович.

В гастрономе было уютно и тепло. Его просторный зал, люстры, излучавшие свет, пирамиды неведомых товаров, яркие краски — все это напоминало Добрынину внутреннее убранство церкви и заполнило Павла Александровича внутренним благоговением. В стеклянных коробках касс . сидели красивые, все в белом, женщины, и, как показалось Добрынину, все они смотрели на него, ну и, конечно, на Виктора Степановича. Наверно, потому, что они были единственными посетителями гастронома.

— Ну что, вам что-то нравится? — спросил Виктор Степанович.

Не ответив, Добрьмин подошел поближе к высокому и чистому прилавку, за которым стояла и открыто улыбалась ему очаровательная девушка с волнистыми каштановыми волосами, стройная и розовощекая. А за девушкой на зеркальной стене висели полки, уставленные пачками и цветастыми коробками, с этих же полок струились вниз связки больших и маленьких баранок, и все это кроме прочего было украшено цветами. Там же среди этих коробок увидел Павел Александрович и одну знакомую глазу упаковочку. Рассмотрел повнимательней — точно, на упаковке был изображен красноармеец с винтовкой, а под ним хорошими жирными буквами чернело название «НА ПОСТУ». То самое печенье, которое он ел на Севере, кажется, в домике у комсомольца Цыбульника.

— У нас все очень свежее! —сладким голоском произнесла продавщица.

— Спасибо, — почему-то сказал Добрынин и, посмотрев на девушку, вернул свой взгляд на знакомое печенье. — Сколько стоит?

— Что? — спросила продавщица.

— «На посту»…

— Четыре копейки… в кассу, пожалуйста. Добрынин отошел от прилавка, механически роясь в карманах штанов. Потом он проверил карманы гимнастерки и вытащил оттуда вместо денег свой мандат контролера и тут же вспомнил, что денег у него нет, да и не нужны они ему. Снова подошел к девушке и протянул ей казенную бумагу. Девушка, прочитав, посмотрела на Добрынина очень уважительно.

— А что вы хотите проверить? — спросила она.

— Баранку! — быстро нашелся народный контролер. — И пачку этого, «На посту»…

— Пожалуйста! — девушка завернула баранку и пачку печенья вместе и подала Добрынину.

Взяв в руки «покупку», Павел Александрович вдруг почувствовал себя в магазине очень неловко, и хоть хотелось ему внимательно осмотреть все многочисленные полки товаров в разных отделах гастронома, но нехорошее ощущение выгнало его на улицу, под дождик, к ожидавшему его и Виктора Степановича автомобилю.

Виктор Степанович вышел из магазина следом и сразу же уселся на переднее сиденье машины рядом с шофером.

В руках у него был большой сверток.

— Вот, — заговорил он, обернувшись лицом к Добрынину. — Купил себе еды на ужин, жена в командировку уехала.

— А у вас тоже мандат есть? — поинтересовался: народный контролер. — Ну чтоб просто брать… без денег…

— Не-ет, — замотал головой Виктор Степанович. —За все платить приходится. Я ведь простой ответраб, у нас таких прав нету.

Машина ехала по вечерней Москве. Может, еще и не было поздно, но из-за погоды, сумрачной и дождливой, темнело на глазах, и загоревшиеся уличные фонари еще больше подчеркивали надвигающийся вечер.

— Я вас на служебную квартиру отвезу, — говорил Виктор Степанович. — А утречком заеду за вами, и тогда уже — в Кремль.

Очень скоро машина остановилась, свернув с дороги в какой-то переулочек. Виктор Степанович и Добрынин вышли. Дождь едва моросил. Зашли в подъезд уже знакомого Добрынину дома, украшенного двумя статуями трудящихся. Виктор Степанович разбудил задремавшего в своей комнатке-сторожке дворника, и тот, на ходу извиняясь за сон на посту, повел их на третий этаж к квартире номер три. Отпер двери. Вручив ключ Добрынину, пошел вниз по лестнице.

— Ну, вы отдыхайте пока, — не заходя в квартиру, говорил Виктор Степанович. — Марии Игнатьевны, кажется, нет сегодня, так что по телефону закажете ужин, а я утречком заеду за вами! Доброй ночи!

— До свидания! — сухо ответил Добрынин. Закрыл двери и, не разуваясь, с котомкой в руках, направился в свой кабинет. Включил там настольную лампу и уселся в кресло.

Было ему, с одной стороны, грустновато и одиноко из-за отсутствия служебной жены Марии Игнатьевны, но, с другой стороны, этот же факт его успокаивал, так что не мог он окончательно разобраться со своим состоянием, и из-за этого занялся Добрынин проверкой содержимого котомки. Выложил все на стол, рассмотрел еще раз портрет Кривицкого, заглянул в желтый портфель, но документы из него доставать не стал — боялся, что снова одолеет его злоба к врагам и настроение вследствие этого испортится. Полистал любимую книжку, но и к ней сердце у него в этот момент не лежало, и поэтому, разувшись в кабинете, нашел он тут же тапочки, оставленные в прошлый свой приезд, и прошлепал в них на кухню.

На кухне, как и во всей квартире, был полный порядок, все убрано и вычищено. Набрал Павел Александрович в чайник воды и поставил его греться. А сам прошел в большую комнату, включил свет, потом прошел в спальню и там тоже свет включил. Хотел прилечь на пару минут, но внимание его привлекла фотография в рамочке под стеклом, стоявшая на тумбочке с зеркалом с другой стороны кровати, со стороны Марии Игнатьевны.

Подошел ПавелАлександрович к этой тумбочке, взглянул на портрет: изображен там был красивый мужчина в форме.

«Ну что ж, — подумал Добрынин. — Все-таки я ей муж не настоящий, так что ничего…» Даже глубоко задумываться об этом мужчине не стал народный контролер, тем более, что мужчина был военным, офицером, а это для Добрынина значило многое. И единственное возникшее в нем чувство было чувством одобрения выбора Марии Игнатьевны.

В дверь позвонили, и Добрынин, враз забыв о фотопортрете, пошел в прихожую.

Пришел дворник. Он стоял в дверном проеме и спрашивал, не принести ли чего-нибудь поесть из подвальной кухни.

— Ну принеси! — сказал ему Добрынин вполне дружелюбно, и дворник живо развернулся и заспешил вниз по лестнице — видно, тоже очень любил быть полезным людям.

Добрынин, оставив двери открытыми, вернулся на кухню, снял с плиты вскипевший чайник. Высыпал прямо в него полпачки заварки, найденной в кухонном шкафчике. И сел за стол.

В тишине служебной квартиры мягко тикали ходики, и затаил дыхание народный контролер, следя за ними, висевшими на кухонной стене.

Заоконный мир заполнила темнота. В ожидании ужина пробудилось притупленное за время полета чувство голода, и тут же, подумав о голоде, вспомнил Добрынин о своей родной семье, о деревне Крошкино, о псе Митьке и о звездном небе, с которого то и дело срываются ненужные звезды, и падают они вниз, затухая по дороге.

— Можно? Эй? — донесся негромкий голос из прихожей.