Сказание об истинно народном контролере Курков Андрей

— Сюда иди! — крикнул в ответ народный контролер..

Дворник зашел, опустив на стол сложный прибор для переноски обеда, стянутый какими-то жестяными укреплениями. Умелыми руками он разобрал этот прибор на три отдельных кастрюльки-миски и поставил их в порядке установленной очередности перед сидевшим Добрынин ным. Потом достал столовые приборы и тоже положил их на стол как положено.

— А ты что? — спросил, глядя на дворника, народный контролер. — Будешь есть?

— Спасибо… — дворник улыбнулся, показав желтые прокуренные зубы. — Я люблю пищу простую, а от этого меня пучит…

— Ну посиди все равно, — попросил Добрынин. — Скучно одному.

И он, придвинув к себе миску с супом, занялся едой.

После второй ложки супа лицо Добрынина приняло озадаченное выражение. Он посмотрел на дворника вопросительно, проглотив то, что было во рту, и спросил:

— Это русский суп? Или, может, какой национальный?

— Национальных здесь не готовят. Должно быть, русский… — ответил дворник.

Добрынин решительно отодвинул от себя миску и принялся за второе, выглядевшее вполне пристойным, — жареное мясо и немного картошки.

Дворник сидел и смотрел на ужинавшего контролера с сочувствием во взгляде. А когда Добрынин отодвинул от себя и второе, не доев его, дворник предложил: «Может, сала принести? А?» Павлу Александровичу предложение дворника пришлось по душе, и он, все еще имея н лице недовольное выражение, кивнул этому доброму человеку.

— Тебя как звать? — спросил Добрынин дворника, когда тот уже вернулся, принеся с собой большой кусок сала и бутылку водки.

— Вася я, — охотно представился дворник.

— А я — Павел.

Нарезав толстых ломтей хлеба и уложив поверх ломтей аппетитные кусочки настоящего деревенского сала с тонюсенькими мясными прожилочками, и дворник, и народный контролер одновременно усмехнулись и вздохнули с облегчением.

Вася достал стаканчики из кухонного шкафчика, разлил водку.

— Только вы не говорите никому, что мы тут это… — и свою просьбу дворник закончил, показав указательным пальцем на сало и бутылку. — А то ведь выгонят к чертям.

— Да не скажу! — успокоил его Добрынин, думая одновременно, что если это серьезное нарушение порядка, то и его за такое дело выгнать могут.

— Ну, за ваше возвращение! — поднял стаканчик Вася. Чокнулись, выпили. Вгрызлись в толстые жирные бутерброды.

— А ты здесь давно работаешь? —Спросил у Васи Добрынин.

— Годика четыре, — рассказывал дворник. — Меня сюда по рекомендации колхоза отправили. У меня ведь зрение плохое. Хотя, конечно, жильцов всех в лицо знаю и вижу издалека, но жильцов-то тут четыре человека сейчас. Ваша жена, Мария Игнатьевна, потом этот со второго этажа, прокурор Ложкарев, потом Фельдман из театра Советской Армии — он на четвертом этаже живет и немец Шлоссе или Флоссе — он на пятом. А остальные квартиры пустые…

Павел Александрович действительно хотел поговорить, но говорить ему хотелось как-то по-умному, с пользой для себя или хотя бы для собеседника, и изза этого оборвал он рассказ Васи о жителях дома.

— Ты мне лучше вот что скажи! — обратился он к дворнику. — Ты книги читать любишь?

Дворник запнулся и глянул на Добрынина испуганно.

— А зачем? — спросил он.

— Да нет, я так… Я вот хотел тебе историю одну рассказать, которую в книге вычитал. Знаешь, был такой человек — Ленин?

— Ну да, знаю, как же!.. — все еще настороженно отвечал Вася.

— Так вот эта история как раз про него и про один суп…

И рассказал народный контролер первую историю из книжки, о невкусном национальном супе.

Дворник выслушал все до конца с открытым ртом. А когда Добрынин окончил рассказ, Вася разлил водку по стаканчикам и негромко, почти шепотом спросил:

— А это что, все правда?

— Да-а! — подтвердил Добрынин, удивившись возникшему в дворнике сомнению.

— Я бы так не смог! — покачал головой дворник. — Меня бы враз вспучило, и я это… в общем не стал бы…

— А я думал, что смог бы так, — заговорил Павел Александрович. — Но еще не знаю… Это же русский суп, — Добрынин показал взглядом на принесенною миску, — этот я бы не съел, если б даже он был национальным, а вообще думаю, может, и съел бы. Я ведь на Севере холодец из оленьих органов ел…

— Да ну! — воскликнул дворник. — Это там едят такое?!

— Едят, — Добрынин кивнул. — Но то ж национальная еда, ее все равно надо есть: нравится тебе или не нравится…

И не договорив, замолк Добрынин, запутавшись немного в своих мыслях и понимая, что будь здесь на его месте Ленин — съел бы он и этот суп и еще б и добавки попросил, лишь бы хозяйку или просто человека, сварившего такое дерьмо, не обидеть. И от этого понимания загрустил народный контролер, и одновременно на себя, на свою слабость разозлился.

— Давайте выпьем, а? — попросил дворник, которому надоело держать в руке хорошо налитый до краев стаканчик.

— Давай! — согласился Добрынин и левой рукой решительно пододвинул к себе ранее отвергнутый суп. — За Родину! — провозгласил Павел Александрович, и в голосе его прозвучала злость на самого себя.

А как только выпил он стаканчик, так собрался с духом, и за несколько минут супа в миске не стало.

Дворник смотрел на него с изумлением. Он хотел было что-то сказать, но какое-то слово стало поперек горла, и, только клокотнув негромко, Вася замолчал. А когда Добрынин придвинул к себе остывшее второе, тоже ранее отвергнутое, дворник поднялся из-за стола и, невнятно извинившись, ушел.

Может, он и правильно сделал — видимо, почувствовал, как нарастала внутри Добрынина злость, — но не знал он, что злился народный контролер только на самого себя, а значит для окружающего мира никакой опасности эта злость не таила.

После того, как дворник вышмыгнул из квартиры, Добрынин допил водку, потом кисель, также входивший в обед, и пошел в кабинет, где оставленная настольная лампа мягко светила сквозь зеленый абажур.

Усевшись за стол, снова открыл народный контролер любимую книгу и снова попробовал начать чтение следующего рассказа, но и на этот раз ничего у него не вышло. Слова читались легко, но ничего в голове Добрынина не оставляли, и поэтому пришлось народному контролеру закрыть книгу и, выключив свет, пойти в спальню.

Широкая кровать в этот раз показалась слишком большой и неуютной, и, несмотря на усталость, ворочался Добрынин еще часа два, прежде чем уснул всерьез и надолго.

Разбудил его утром настойчивый звонок в двери. С трудом поднявшись с кровати, Добрынин пошел в коридор и, щелкнув замком, обнаружил на лестничной площадке Виктора Степановича, тоже сонного, но твердо стоявшего на ногах.

— Извините, что я так рано, — заговорил Виктор Степанович. — Приказали, Павел Александрович. Товарищ Калинин вас ждет.

Добрынин кивнул и пошел одеваться.

Минуты через три он вышел одетый и с кoтомкой в руках.

— Да оставьте вы ее, — посмотрев на котомку, сказал Виктор Степанович. — Вы же после Кремля сюда приедете!

— Там для товарища Калинина, — не вдаваясь в подробности, ответил на это народный контролер.

Погода по-прежнему была сумрачной. Моросящий дождик лепился к стеклам автомобиля. Неугомонные «дворники» еще давали возможность шоферу и пассажирам смотреть вперед, а в окошках дверей вообще ничего, кроме размытого сумрака, видно не было. Все еще горели уличные фонари, стараясь ускорить запаздывавший рассвет.

Шофер то и дело зевал. За каждым его зевком следовал зевок Виктора Степановича, сидевшего рядом на переднем сидении. Павел Александрович, сидевший за спиной шофера, чувствовал себя уже довольно бодро, несмотря на погоду и на столь неожиданно раннее пробуждение.

Перед въездом в Спасские ворота Кремля машина на мгновение остановилась. Открылась дверка со стороны Виктора Степановича, и в автомобиль заглянуло вежливо-сдержанное лицо постового милиционера. Проверив всех своим взглядом, он кивнул шоферу и, ни слова не сказав, захлопнул дверцу.

Въехали в Кремль и после нескольких поворотов остановились.

Там, на территории Кремля, дождь шел посильнее. Капли барабанили по машине с такой силой, что казалось, это град сыплется с неба.

Выскочив из автомобиля, Добрынин и Виктор Степанович быстренько добежали до торцевой служебной двери уже знакомого здания, но сухими выйти из-под дождя им не удалось, и милиционер, стоявший там на посту, встретил их искренним сочувственным взглядом.

Кряхтя из-за неприятных ощущений попавшей за шиворот воды, Виктор Степанович показал милиционеру свое удостоверение. Добрынин достал мандат, народного контролера и тоже протянул его стоявшему на страже человеку. Прочитав мандат, милиционер пристально посмотрел на котомку в руках Добрынина.

— Там что? — спросил он.

— Документы для товарища Калинина, — ответил народный контролер.

— Проходите, — кивнул милиционер.

Виктор Степанович и Добрынин поднялись по неширокой мраморной лестнице, покрытой истоптанной тысячами, а может быть, даже миллионами сапог бывшей красной ковровой дорожкой.

Добрынин внутренне улыбнулся тому, что в этот раз милиционер не стал обыскивать его котомку, в которой, кроме портфеля с документами, лежал и топор, и портрет Кривицкого. Внутренняя радость Добрынина была простой и по-крестьянски невинной.

Прошли длинным коридором. Остановились у двери. Тот же скромный кабинет, почти лишенный мебели — только большой рабочий стол, заваленный бумагами и папками, и маленький приставной столик с тремя стульями, да еще книжный шкаф, стоящий под стенкой напротив.

— А-а! — обрадовался товарищ Калинин, увидев Добрынина. — Паша! С приездом! Давненько тебя не видел! Добрынин растерялся и даже не сразу поздоровался — никак не ожидал он, что товарищ Калинин так хорошо его помнит.

— Ну что ты стал в дверях! — шутливо возмутился хозяин кабинета. — Проходи, дорогим гостем будешь! — И сразу же, обернувшись к Виктору Степановичу, сказал Калинин уже совсем другим голосом: — А ты, Степаныч, пойди, скажи, чтоб чай принесли, и можешь пока отдыхать!

Прошел Добрынин к приставному столику, уселся на стул. Котомку опустил на пол, под ноги. Калинин уселся напротив и уставился своим проницательным взглядом в глаза народному контролеру. А контролер смотрел на товарища Калинина и удивлялся — совсем не изменился товарищ Калинин, только на лацкане того же пиджака появился еще один орден, а кроме этого и две заметных заплатки, сделанных грубо, из-за чего Добрынин решил, что их сам хозяин кабинета себе нашил. Одна заплатка выглядывала из-под левой мышки, вторая — справа над карманом.

— Ну что, как там работа? — заинтересованно спросил товарищ Калинин.

Добрынин сожалеюще чмокнул языком — понимал он, что как только начнет свой рассказ, так сразу и испортится настроение у товарища Калинина, но говорить надо было, ведь именно по этой причине прибыл он сюда, пролетев на бомбардировщике почти над всей страной.

— В общем по-разному… — нерешительно начал Добрынин.

— Ты не бойся, говори все как есть! — перешел на серьезный тон хозяин кабинета.

— Тогда дела плохие, — признался ободренный словами Калинина народный контролер.

И рассказал Добрынин о гибели коня, летчика и Федора, о безобразиях, организованных в Хулайбе Кривицким, о казни Кривицкого и, конечно, о таинственной истории с передачей партвзносов японцам. С особой грустью рассказал Добрынин о вмерзших в лед народных контролерах и о том, как сам он чуть не разделил их судьбу.

Товарищ Калинин слушал рассказ народного контролера внимательно и ни разу не перебил его. Под конец рассказа заметил Павел Александрович, как наполнился взгляд Калинина справедливой злобой.

В кабинет постучали. Красноармеец принес чайник, два стакана в подстаканниках, жестяную коробку с рубленым рафинадом. Поставил все на столик и, взяв под козырек, вышел.

— Да-а, — скорбно протянул Калинин. — Ну давай чая выпьем. Правда, к чаю ничего нет… Время тяжелое у нас.

— У меня тут печенье есть, — сказал на это Добрынин и, наклонившись к котомке, вытащил оттуда пачку «На посту».

Выложил печенье на стол, потом сам разлил чай по стаканам.

— Хорошее печенье! — заметил Калинин. — На Севере купил?

— Да нет, тут, в Москве, в Центральном магазине.

— Ну, тогда не так уж плохо. Я-то сам и не знаю, что там, за Кремлевскими стенами. Нет времени спать, не то, что в город выходить! Ну а портфель, о котором ты сказал, он у тебя с собой?

— Да, тут. — И Добрынин снова наклонился к котомке, вытащил желтый портфель и меховой портрет Кривицкого.

— Ну и зверюга! — замотал головой Калинин, взяв портрет в руки. — И как такого могли выбрать?! Надо будет с этим серьезно разобраться! Я это отдам кому следует, а ты не беспокойся, Паша. За контролеров мы отомстим!

Пили чай. Грызли сахар и печенье. Молчали.

Добрынин вспомнил об урку-емце.

— Товарищ Калинин, — нарушил он тишину. — Как бы мне того местного парня, что спас меня, помощником сделать? Чтобы он со мной ездил…

— А ты ему полностью доверяешь? — строго спросил Калинин.

— Да.

— Ну, тогда все в порядке. Выпишем для него мандат. Как его зовут?

— Дмитрий Ваплахов.

— А отчество?

— Не знаю, — признался Добрынин.

— Ну, пусть будет Иванович! — записывая на листе бумажки, проговорил хозяин кабинета.

— Пусть, — согласился народный контролер. Сделав необходимую запись, положил Калинин бумажку на свой рабочий стол и вновь возвратил свой взгляд на Добрынина, — Паша, — сказал он. — Хотел я с тобой посоветоваться…

— Да?! — искренне удивился Добрынин.

— Да. Ты ведь как бы представитель народа. Ко мне через Верховный Совет пришла бумага от жителей города Тверь, есть такой город тут недалеко… Так вот, просят они, чтобы я переименовался в честь их города…

— Как это? — не понял Добрынин.

— Ну, просят, чтобы я взял себе фамилию Тверин… В общем-то город хороший, пятилетку на два года раньше закончил, но я просто не знаю…

— Ну, если город хороший, то чего!.. — немного разобравшись в проблеме, заговорил Добрынин уже увереннее. — Да и звучит хорошо, по-русски: Тверин! Всетаки не Бродский! Не Кривицкий!

— Да?! — задумчиво произнес Калинин. — Ну, может, ты и прав… Ладно. Оставь мне портфель и портрет, и я сейчас дам приказания, чтобы с этим разобрались. А тебя сейчас домой отвезут, так ты, пожалуйста, побудь дома. Если что, так за тобой приедут. Я, понимаешь, в таких вопросах не силен, но у нас есть чекисты, которым все это по зубам. Может, они захотят, чтобы ты им все это еще раз рассказал. Хорошо?

— Конечно, — ответил Добрынин, поднимаясь из-за столика.

— Ты извини, мне работать надо. — Калинин тоже поднялся. — Но мы с тобой еще в этот раз чайку попьем!

Товарищ Калинин вывел народного контролера в коридор, криком вызвал красноармейца, дежурившего где-то рядом, и тот уже вывел Добрынина из здания.

На улице немного распогодилось, но солнца еще не было. Вместо черных туч на небе висели голубоватые облака. Дождь кончился, но было довольно ветрено.

Добрынин уселся в ожидавший его автомобиль и поехал на служебную квартиру.

Дома было тихо, и в тишину эту негромко стучалось тиканье ходиков, висевших на кухне. За окном продолжался день, а на душе у Добрынина уже вечерело. Был он после разговора с товарищем Калининым довольно уставшим, и, несмотря на ощутимое облегчение, связанное с тем, что передал он Калинину портфель с документами, и портрет врага, да и рассказал наконец обо всем пережитом, хотелось все-таки прилечь и подремать. Стянув с ног сапоги и оставив их в коридоре, прошел Павел Александрович в спальню и прилег, не раздеваясь, на широкую кровать.

Разбудили его через некоторое время хлопнувшие входные двери. Приоткрыл он глаза и от этого будто бы лучше слышать стал. Донеслись до него два голоса: один женский, другой — военный. Разговор этих двух голосов длился недолго, потом две пары ног громко прошлись по коридору, скрипнула дверь в кабинет, два раза что-то глухо ухнуло, словно мешки с солью на пол упали, еще раз протопали по коридору ноги, но в этот раз уже в сторону выхода. А потом уже входная дверь щелкнула замком, и снова тихо стало.

Добрынин поднялся на ноги и выглянул из спальни.

В конце коридора, впадавшего, как ручей в речку, в большую комнату, промелькнула легкая тень.

Добрынин задумался, потер разок глаза и, все еще немного сонный, направился навстречу этой тени.

В большой комнате он увидел свою служебную жену Марию Игнатьевну. Она расслабленно сидела на диване и, как было видно, отдыхала. Увидев же Добрынина, вскочила на ноги, всплеснула руками и, ласково выдохнув: «Павлуша!», подбежала к народному контролеру и обняла его. Павел Александрович тоже обнял ее за плечи.

— Вернулся! Вернулся! — уткнувшись лицом в грудь Добрынина, всхлипывала Мария Игнатьевна. — Долгожданный мой!..

Павел Александрович, слушая эти всхлипывания, чувствовал себя озадаченно. С какой это стати он вдруг стал «долгожданным», когда у нее там на тумбочке портрет совсем другого мужчины? Или, может, это порядок такой? Может, именно так обязана встречать своего служебного мужа каждая служебная жена?! Добрынин терялся в мыслях, а тут еще сладкий запах духов, шедший от ее каштановых волос, задурманил голову. И ладони все норовили соскользнуть вниз по фиолетовому шелку ее платья.

Наконец жена ослабила объятия — видно, тоже руки устали, посмотрела с теплым чувством в глаза народному контролеру и широко улыбнулась улыбкой счастливого человека.

Добрынин охотно отстранился и сделал полшага назад, глядя на Марию Игнатьевну и замечая в ней перемены. Стала его служебная жена еще более приятной по наружности. И лицо еще больше округлилось, розовые щечки дышали свежестью. И сама она немного пополнела, отчего ее привлекательность только увеличилась.

— Когда вернулся, Павлуша? — спросила она бархатным тихим голосом.

Добрынин сглотнул слюну и сдавленно произнес:

— Вчера еще.

— Ну садись! — она показала рукой на диван. — Мы же с тобой столько не виделись!

Добрынин сел. Служебная жена присела рядом и придвинулась к нему вплотную, из-за чего народный контролер сразу ощутил в ближнем к жене боку прилив тепла.

— Ну рассказывай: где был, что делал? — попросила Мария Игнатьевна, склонив голову на плечо Павла Александровича.

Подавляя возникшее внутри волнение, Добрынин задумался. Рассказывать служебной жене обо всем, что с ним приключилось, особого желания не было. Но опять возникли сомнения: а вдруг это порядок такой, и каждый служебный муж обязан рассказывать все своей служебной жене?! Поразмыслив пару минут, народный контролер решил осторожно уточнить и спросил:

— Ну а как рассказывать: по порядку или самое главное?

— Главное, — жена кивнула, и лицо ее стало серьезным в ожидании рассказа.

Добрынин нехотя поведал ей об основных своих злоключениях, о гибели белого коня и двух товарищей по пурговой зимовке, о загадочном исчезновении целого народа, о надежных военных людях.

Жена слушала с нескрываемым интересом. Лицо ее настолько оживилось во время рассказа, что казалось Добрынину — с трудом сдерживала она себя от желания расспросить своего мужа поподробнее. Но все-таки ни разу она не перебила Добрынина и, когда он уже закончил, подняла голову с его плеча и поцеловала народного контролера в висок.

— Ты у меня — герой! — сказала ласковым теплым голосом.

Добрынину нежности служебной жены были вообще-то ни к чему, а от поцелуя в висок он весь сжался и напряг мускулы, чтобы подавить ненужное желание. Но слова служебной жены, а точнее — слово «герой» мягко легло на душу, и сделалось от этого Павлу Александровичу приятно. Сразу смягчилось его отношение к этой женщине, и, преодолевая свое стеснительное скудословие, он спросил:

— А ты, Мария Игнатьевна, где была?

— В командировку ездила, — спокойно ответила служебная жена. — Военным помогала…

Добрынин, услышав это, удивился и понял, что он о своей служебной жене совершенно ничего не знает.

— А по какой части командировка? — выдавил он из себя еще один вопрос.

— Я ведь председатель женкомиссии Верховного Совета по вопросам материнства и счастливой семейной жизни…

Добрынину при этих словах стало нехорошо, голова закружилась, и он встал на ноги.

— Что с тобой, Павлуша?! — обеспокоенно спросила Мария Игнатьевна.

— Что-то с головой…

— Ты устал, наверно. Сколько пережил-то! Может, немного водочки выпьешь? — удивительно ласково пропела жена.

Павел Александрович закивал.

— Садись, садись, Павлуша, я сейчас! — и Мария Игнатьевна, вскочив, вышла на кухню.

Добрынин снова сел на диван. В голове его царил сумбур.

Мария Игнатьевна, возвратившись в комнату, поднесла мужу стопочку водки и маленький соленый огурчик. Павел Александрович выпил и закусил. Немного полегчало;

— Давай я тебе о своей командировке расскажу! — предложила служебная жена и тут же, не дожидаясь согласия Добрынина, начала: — Я по Белоруссии ездила, по военным частям. На пограничных заставах была. Восемь тысяч декалитров крови собрала…

— Чего? — напуганно переспросил муж.

— Крови, — повторила Мария Игнатьевна и пристально посмотрела в глаза Добрынину. — А ты… ты, может быть, не знаешь ничего?! Ты ж там был, где ни радио нет, ни газет… Конечно, ты не знаешь!

— Что я не знаю?

— Ну… о всесоюзной кампании по сбору крови.

— А зачем кровь собирать? — все еще озадаченно спросил народный контролер.

— На случай войны, — ответила Мария Игнатьевна. — Международная обстановка очень напряженная. Вот и взял советский народ обязательства: дать Родине миллион декалитров крови. В первую очередь, конечно, военные и коммунисты сдают. С ними проблем никаких нет. А вот крестьяне-колхозники… — и Мария Игнатьевна неодобрительно покачала головой. — Они не понимают… Еще не изжит собственнический инстинкт.

— А как это кровь можно у человека взять? — задумался вслух народный контролер. — Это же трудно…

— Да нет в этом ничего трудного! — разубедила его служебная жена. — Очень даже легко, медицинский способом из вены. Для этого специальный пятидесятитысячный отряд фельдшеров подготовлен. Они так и называются — пятидесятитысячники. А ты, наверно, Павлуша, еще кровь не сдавал, раз не знаешь об этом?

Добрынин почувствовал, как похолодели его ноги. Крови он не сдавал, да и не очень-то хотелось ему ее кому-то отдавать. Однако надо было отвечать на вопрос жены и отвечать так, чтобы она ничего плохого о нем не подумала.

— Нет еще… — вымолвил Павел Александрович. — Я не знал…

Прозвучало неубедительно, Добрынин сам услышал нотки трусости в своем голосе и скривил губы. А тут еще почему-то, может быть от мыслей, на языке ощутился вкус крови.

— Ничего, не бойся! — успокоила его Мария Игнатьевна. — Еще пять месяцев можно сдавать!

— А-а, — сказал Добрынин. — Хорошо…

— Павлуша, может, ты пообедать хочешь? Ты обедал сегодня?

— Нет, — ответил народный контролер. — Но не хочется…

— Так нельзя относиться к собственному здоровью! — строго произнесла служебная жена. — Ты же себе не принадлежишь! Ты принадлежишь Родине, а значит любая болезнь твоего организма — вредительство! Понимаешь?

Добрынин кивнул.

Мария Игнатьевна пошла в кабинет, чтобы по телефону заказать обед.

Народный контролер, оставшийся наедине с собою, ощутил в голове неприятное движение мыслей, из которых все или почти все оканчивались вопросительными знаками. Что делать? Как вести себя со служебной женой, особенно если принять во внимание то, что она — председатель комиссии женсовета Верховного Совета? Надо ли докладывать ей о проделанной работе? Обязательно ли надо ее обнимать, если она обнимает его первая? Десятки вопросов, от самых, казалось бы, простых и глупых до полностью непонятных, блуждали по утомленному, а оттого и сумрачному сознанию народного контролера. От этого блуждания уже начинала по-настоящему болеть голова.

— Сейчас принесут! — радостно сообщила Мария Игнатьевна, вновь появившись в большой комнате. — Я пойду на кухне стол вытру.

Добрынин проводил служебную жену взглядом и снова, к своей кратковременной радости, остался один.

В кабинете зазвонил телефон.

Народный контролер подумал, что жена услышит и сама побежит туда, чтобы снять трубку. Ведь это ей звонят. Это она здесь живет постоянно. Но Мария Игнатьевна не шла, а телефон звонил и звонил, и пришлось Павлу Александровичу встать и самому пойти к этому монотонно дребезжащему аппарату. Зайдя в кабинет, Добрынин подошел к столу и взял трубку.

— Алло! Алло! Это квартира товарища Добрынина? — вырвался из трубки резкий мужской голос.

— Да, — ответил Павел Александрович.

— А кто у аппарата? — спросил голос, — Я… Добрынин…

— А, здравствуйте! За вами выехал автомобиль! Собирайтесь! Через пять минут спуститесь к подъезду!

— Хорошо, — согласился Добрынин и тихо обрадовался возможности избежать «семейного» обеда.

Из трубки уже неслись короткие гудки, а Добрынин все держал ее и держал, думая о чем-то своем, сокровенном и родном, как прошлое.

— Павлуша! — долетел из глубин квартиры голосок жены.

Народный контролер опустил трубку на рычаги аппарата, вышел в прихожую и, обув сапоги, заглянул на кухню.

— Я это… обедать не смогу… За мной автомобиль послали… Мария Игнатьевна, вы уж…

— Что с тобой, Павлуша?! — искренне удивилась служебная жена. — Что это ты со мной так разговариваешь, будто я тебе не самый близкий человек!

— Извини… — выдохнул Добрынин. — Мне вниз идти надо. Автомобиль послали.

— Ну ничего, я попрошу, чтобы твой ужин на плите держали, пока не вернешься! — пообещала Мария Игнатьевна и, легкой походкой подойдя к нему, опять поцеловала в висок.

— Я пойду! — уже более решительно произнес народный контролер и быстро вышел из квартиры, прихлопнув за собой двери покрепче, чтобы сработала механическая защелка английского замка.

Навстречу Добрынину поднимался дворник Василий. Увидев Добрынина, он радостно улыбнулся, потом вдруг озадачился и в связи с этим спросил:

— А вы что, товарищ Добрынин, я же обед несу…

— Мне, Василий, в Кремль срочно надо. Вызвали, — отчеканил уже совершенно другим, смелым голосом народный контролер.

Василий покачал головой, выказывая одновременно и сочувствие, и уважение Добрынину.

— Жалко, — сказал он. — Такой суп хороший, совершенно русский, скапусточкой. На второе кровянка с гречкой, а вы — в Кремль. Кровяночка такая, что пальчики оближешь, меня только что повар угостил…

Добрынин после упоминания о кровянке вновь ощутил вкус крови на языке, рассердился из-за этого, сплюнул некрасиво и, ни слова не сказав дворнику, сбежал вниз по лестнице.

Как раз к подъезду подъехал автомобиль, и, усевшись с ходу на переднее сидение рядом с шофером, Добрынин буркнул: «Давай!» Все еще было светло на улице. На тротуарах появились пешеходы в больших количествах. На перекрестках стояли постовые милиционеры, все в белом, и особыми жезлами подавали знаки водителям автомобилей. Но как только машина, в которой ехал Добрынин, подъезжала к очередному перекрестку, милиционер тут же вытягивался в струну и, останавливая движение, пропускал их автомобиль, отдавая ему честь. Однако в этот раз все Добрынина раздражало и сердило, а все из-за непроходящего вкуса крови на языке.

В Кремль заехали через другие ворота, а когда автомобиль остановился еще и у совершенно другого здания, понял народный контролер, что вызвали его не к товарищу Калинину, а куда-то еще.

Как только Павел Александрович выбрался из машины, подошел к нему симпатичный коренастый военный, взял под козырек и предложил пройти вместе с ним.

Зашли в небольшое двухэтажное зданьице и тут же пошли вниз по лестницам. Спустились этажа на три, и это окончательно озадачило народного контролера. Ведь зашли они на первый этаж! Как же тогда можно было, зайдя на первый этаж, спуститься еще на три этажа вниз?! Однако понимал Добрынин, что сам он не сумасшедший и ничего перепутать не мог, а значит здесь какая-то техническая загадка существовала.

Остановились у тяжелого вида черной двери. Военный нажал кнопку звонка, расположенную рядом с дверью на стене. Дверь открылась.

Павел Александрович зашел, военный остался в коридоре.

— Здравствуйте, товарищ Добрынин! — сказал народному контролеру невысокий худощавый человек в военной форме. Лицо этого человека имело настолько серьезное выражение, что это смутило Павла Александровича. — Проходите сюда, присаживайтесь! — предложил человек, показывая жестом правой руки на табурет, приставленный к маленькому письменному столу, за которым, видимо, этот военный работал.

Добрынин сел на табурет. Человек опустился за стол и, не мигая и не меняя выражение лица, уставился на народного контролера.

Не выдержав его стального взгляда, Добрынин посмотрел по сторонам и тут же взбодрился внутренне, заметив на тумбочке-сейфе, стоящей в углу слева, желтый портфель и прислоненный к серой стене портрет Кривицкого.

— Мне тут вкратце товарищ Калинин доложил о том, что там у вас получилось. Но мне необходимо все это еще раз от вас услышать. Вы понимаете, как это важно?!

— Да-а, — сказал Добрынин.

— Хорошо, — произнес военный человек. — Меня зовут товарищ Волчанов, или можно: товарищ старший лейтенант. Извините, я себя неважно чувствую — наш отдел сегодня кровь сдавал. Так что вы лучше все напишите, вот вам бумага, ручка, а потом я прочитаю, и мы продолжим.

Добрынин послушно взял ручку, склонился над столом и принялся выводить своим кругловатым неровным почерком слова, составляющие рассказ о происшедших на далеком Севере событиях.

— Я вам чай сделаю! — сказал старший лейтенант Волчанов и вышел из кабинета.

Писалось Добрынину трудно. Немели пальцы, сжимавшие ручку. Перо время от времени процарапывало бумагу. Не будучи мастаком по вопросам грамотности, Павел Александрович тем не менее чувствовал, что уже столько напутал в своем рассказе, не каждый из грамотных и поймет. Однако мало-помалу дело двигалось. Ряды чернильных слов заполняли белые листы бумаги, и только перо ручки поскрипывало в тишине кабинета.

Вернулся старший лейтенант Волчанов. Дверь в кабинет он открыл ногой, потому что в руках нес железный поднос, на котором, как в сказке, стояли два стакана, наполненных дымящимся душистым чайком, тарелка с нарезанными хлебом и колбасой и отдельная тарелка с аппетитного вида печеньем, сделанным в форме пятиугольных звездочек. Все это опустил Волчанов на свою половину стола, чтобы не мешать Добрынину. Но народный контролер отодвинул от себя исписанные страницы, давая этим понять, что работу он закончил.