Пряжа Пенелопы Норт Клэр

Глава 15

Вот какова была смерть Агамемнона, величайшего из греков, могущественнейшего царя Востока и Запада, покорителя Трои, владыки Микен.

– Проклятая шлюха, проклятая шлюха, а ну, иди сюда, дрянь, а ну!.. Попадись мне только, я!..

Один из недостатков роскошного дворца из белого мрамора и золота состоит в том, что слова очень громко разносятся по его залам. Рабы отворачиваются; царедворцы прячутся в тени, когда мимо проносится государь. Но даже в огромном микенском дворце в конце концов оказывается некуда больше бежать.

Потом, после того как он схватил жену за загривок и доходчиво познакомил ее со своим мнением, она мылась, а он, посмотрев на ее мокрые волосы, отведенные от лица, сказал:

– Ты выглядишь как проклятая…

Остальное предложение было оборвано ножом, который его жена вонзила ему в горло так, что он вышел сзади. Некоторое время Агамемнон еще стоял, поддерживаемый заткнувшим его лезвием, которое она продолжала сжимать. Потом его туша, отъевшаяся на требухе и налитая багряным вином, стала слишком тяжелой, и царица выпустила нож, и ее муж, истекая кровью, упал наземь.

Конечно, когда об этом рассказывают поэты, они добавляют художественности: он был в ванне; или его жена как раз ласкала его в миг этого порнографического предательства; или он был убит любовником Клитемнестры, потому что мужчины для такого дела гораздо надежнее; или он рассматривал богатства, награбленные в Трое и некоторых других местах. Если и упоминают его опьянение, то оно, говорят они, сделало его кротким и медлительным, потому что если мы хоть на миг предположим, что женщина – женщина! – и в самом деле смогла заколоть покорителя Трои, убийцу Приама и его семьи, то, конечно, ну безо всяких же сомнений, Агамемнон не мог не быть немного пьян. Милое, ягнячье опьянение, нежное и печальное, а не та красномордая ярость, в которой он на самом деле пребывал.

Я смотрела сверху на его смерть, как и многие другие боги.

Даже мой муж Зевс, который питает слабость к буйным мужчинам, лишь досадливо цокнул языком и отвернулся. Когда-то Агамемнон был любим и благословлен, но теперь все как один боги Олимпа считали, что дело зашло слишком далеко. Так что не случилось никаких чудес, не было дано знамений, не было оказано милостей. Просто нож прошел сквозь горло, и наполовину раздетое вялое тело оказалось на полу.

Во дворце Одиссея Пилад, слуга и побратим Ореста, рассказывает все немного иначе. Усыпанные пеплом дети Агамемнона сидят на почетном месте и слушают, и даже женихи притихли и молчат, пока микенец повествует историю о безжалостной царице, которая сошла с ума от сладострастия и власти. «О, коварство женщин, о, предательство и фантасмагорическая жестокость бешеной Клитемнестры – будь прокляты коварные женщины!» – завывает он.

В Микенах, Финее, в самой Олимпии это заявление было встречено криками одобрения, оглушительным согласием. Будь прокляты коварные женщины, коварные женщины!

На Итаке лишь гробовое молчание. Даже самые глупые из женихов молчат, лихорадочно соображая.

Пенелопа сидит чуть поодаль от высоких гостей, спрятанная за своим покрывалом, которое ее дыхание почти не колышет.

Все мужчины выстраиваются в очередь, чтобы совершить возлияние в огонь. Их не предупреждали, что будет жертвоприношение, и позже им придется бежать домой за какими-нибудь более приличными жертвами, чтобы прилюдно сжечь на священном алтаре. Но даже в присутствии смерти Пенелопа показала себя как хорошая хозяйка и повелела, чтобы мужчинам выдали по пригоршне зерна и чаше вина из дворцовых запасов, их потихоньку раздают служанки, пока Пилад говорит, чтобы ни один из мужчин, когда придет время вставать с места, не оказался не готов выказать свое преклонение перед великим убитым царем.

Даже Кенамон, чьи обычаи другие, делает то же, что и все, и выливает вино из чаши к ногам посеревшей Электры и каменнолицего Ореста, детей убитого монарха, и бормочет короткую молитву, хотя не знает, кому из богов может понадобиться такое сердце, как у Агамемнона.

В этот вечер и еще неделю не будет пира, и Пенелопа, с одной стороны, испытывает облегчение от такого поворота событий, а с другой – обеспокоена. Передышка в семь вечеров – это очень хорошо для дворца, но куда денутся все женихи, что они будут делать, если она не будет следить за ними?

Орест что-то говорит, какие-то слова, полные возмездия и крови. Электра не говорит ничего, но берет его за руку, когда он садится, и сжимает так сильно, что Пенелопе кажется: из-под ногтей у него показывается кровь, оставляя лишь бледную плоть, – хотя сам Орест если и замечает это, то, похоже, не потревожен.

Детям Агамемнона отдают лучшие покои. Не комнату Одиссея, конечно, – то было бы святотатством, – а старые опочивальни Лаэрта и его покойной жены Антиклеи. Может быть, есть некая гармония в том, что первая, кто ляжет в пыльную кровать мертвой матери, будет дочерью мертвого царя.

Пенелопа ловит Телемаха за руку, когда он проходит мимо.

– Держись рядом с Орестом, – шепчет она, но он вырывает руку:

– Я сам знаю, что мне делать, матушка.

– Теперь, после смерти отца, он станет самым могущественным человеком в Греции. Тебе нужна его поддержка.

– Он мой двоюродный брат. Мне не нужно… женских уловок… – Телемах спотыкается о слова, пытается найти те, которые полностью передадут его презрение к этим тайным сговорам и сделкам. – У нас общая кровь и общая честь.

– Только что мать этого мальчика убила его отца. Его отец убил его сестру. Его дядя жаждет занять микенский трон. Во имя Афины думай, перед тем как что-то сказать.

Телемах разворачивается, и, хотя он собирался совсем в другую сторону, ему приходится идти в противоположную, потому что это единственное направление, которое он может выбрать, чтобы оказаться спиной к матери.

Позже, после того как она уходит, он пробирается туда, куда ему нужно, тайком, чтобы не испортить впечатления.

Эос стоит рядом с Пенелопой в ее вдовьей спальне из оливкового дерева и вместе с ней смотрит на море.

– И что теперь? – просто спрашивает она.

– М-м-м?

– Что теперь будем делать?

– Не знаю.

– Тебе нужен корабль? Мы бежим?

– Пока нет. Может быть, придется. Но пока – нет. Мне надо подумать. Это все меняет. Только страх перед Агамемноном удерживал властителей Греции. Если Орест не сможет занять престол, то единственным, кто способен поддерживать мир, окажется Менелай, а он…

А что Менелай? Он слушает новости о смерти брата, перебросив ногу через золотой подлокотник своего трона и запустив руку в мягкие кудри Елены, своей жены, сидящей у его ног. Он кивает в пространство, слушая новости, и прикусывает губу, и не плачет, и не хмурится, и не смеется, а просто спрашивает, когда вестник замолкает: «А где сейчас Орест?»

Так новости добираются до Спарты.

На Итаке Эос смотрит в пол.

– Ты подумала, увидев паруса, что это Одиссей?

– Это было возможно.

– Ты надеялась?

– Надеялась? – слово кажется непривычным на языке Пенелопы, непонятная ей идея. – Что мой муж погиб?

– Или что он жив?

Страннее и страннее! Пенелопа перебрала столько вариантов, но вопроса о том, что делать, если Одиссей окажется жив, среди них не было.

Это открытие на миг веселит ее и в то же время печалит, но странная пляска чувств длится лишь мгновение, а потом она снова хмурится – она точно постареет раньше времени.

– Нет, я не надеялась.

Тихий стук в дверь – это Автоноя, она отбрасывает покрывало с лица, поскольку зашла в личные покои. На людях все служанки будут неделю носить покрывала или, если покрывал на всех не хватит, обмажут себе лица золой, добавив в нее что-нибудь, дабы не приходилось тратить лишнее время на подновление благочестивого вида.

– Госпожа Электра хочет с тобой поговорить, – произносит она негромко, и в ее голосе слышится предупреждение. В нем не звучит горечи по поводу смерти царя, лишь сокрушение о том, что должно за этим воспоследовать.

Глава 16

В комнате Электры, в которой раньше жила мать Одиссея, горит только один светильник. Он отбрасывает на стены резкие танцующие тени, впускает через черные углы мрак Аида. Одиссей почти пять лет назад встретил на берегах Стикса свою мать. Она слизывала с его пальцев кровь, впавшие глаза видели только красную жидкость, которую он ей предлагал, пока наконец, когда она немного насытилась, в ее пустом черепе не вырос заново язык и она не рассказала ему о скорби и о мертвых.

Пенелопа об этом, конечно же, не знает, а все, кто отправился с Одиссеем в землю ушедших, теперь сами стали лишь тенями, бродящими по полям почерневшей пшеницы. Но здесь сегодня ей кажется, что она чувствует на шее поцелуй мертвеца, и она спрашивает себя, не ее ли это муж.

Электра все еще в золе. Это свидетельствует о целеустремленной преданности, которая и раздражает Пенелопу, и внушает ей невольное уважение. Дочь Агамемнона на несколько лет старше Телемаха, но до сих пор не замужем: она ожидала, как сама говорила, чтобы отец выбрал ей мужчину и благословил ее. Хотя у нее есть общая кровь с Еленой, в честь ее красоты ни в одном дворце не напишут фрески. Она унаследовала от отца ястребиный нос, а от матери – упрямый подбородок, и ее профиль похож на согнутый лист металла.

Волосы у нее в тугих завитках, связаны очень крепко – сейчас так не носят – и слишком густы, чтобы быть послушными. Глаза огромные, но о мечтательных глазах ее брата поэты скажут, что в них есть очаровательная открытость, а у Электры поворот головы напоминает движение хищной птицы, ее глаза впитывают свет так, будто каждый рядом с ней – всего лишь дрожащий заяц. У ее отца были такие же глаза, но он научился поворачивать голову медленно, как лев, который решает, сожрать вас сейчас или в его желудке пока достаточно крови, а он сыт и не хочет нападать.

Электра худая как жердь, одета в серый хитон. В детстве она носила золотые браслеты, подаренные матерью, и та прижимала ее к себе так крепко, что Электра боялась переломиться, и шептала ей на ухо: «Ты будешь жить. Ты будешь жить, моя дочь, и никто не причинит тебе вреда».

Электре было пять лет, когда ее сестру Ифигению принесли в жертву на алтаре Артемиды окровавленной рукой отца. Она почти ничего не помнит о сестре – только редкие вспышки боли.

– Госпожа моя Электра, – говорит Пенелопа, усаживаясь напротив девушки в темной комнате. С Электрой прибыли две служанки, такие же пепельные, как она сама, и теперь по вялому мановению костлявой руки они исчезают. Непонятно, как обращаться к этой худенькой сгорбленной девушке. Она не царица, но теперь, когда ее брат Орест вот-вот станет царем Микен, она, по сути, сестра величайшего монарха всей Греции. И все же что такое в наше время сестра без мужа?

– Пенелопа… можно называть тебя Пенелопой? Мы ведь родственницы, верно?

Пенелопа улыбается и кивает.

– Хорошо, Электра. У тебя есть все, что нужно? Может, принести еще лампаду?

– Нет, спасибо, этого хватает. Твоего гостеприимства вполне достаточно.

Итака именно что достаточна. Это, можно сказать, девиз острова.

– Вся Греция скорбит о твоей потере. – Удачно, что царица может использовать эти простые слова. Таким образом задача по пролитию моря слез и вырыванию волос распределяется на множество разных людей, а твоей собственной красивой прическе не грозит непосредственная опасность расчленения.

– Я знаю. Моего отца любили.

Агамемнон – мясник Трои, который повел величайших мужей Греции на смерть в десятилетней войне по причине похищенной царицы. Поэты его точно любят; а когда кости станут прахом, а прах развеется над морем у руин сгоревшей Трои – в тот день любовь поэтов действительно станет единственным, что будет иметь значение.

Пенелопе нечего на это ответить.

Повисает молчание. Вместо него должна звучать светская болтовня. Пенелопа, хоть и умная, не очень умеет заниматься этим. Ей было позволено восемнадцать лет глубоко скорбеть по отсутствующему мужу, и это оказалось чем-то вроде подарка судьбы, приемлемым покровом ее молчания. Но в этой темной комнате должны быть соблюдены определенные ритуалы и действия, которые Пенелопа теперь пытается раскопать в памяти, вытащить из-под слоя беспокойных мыслей.

Она открывает рот, чтобы начать с какого-нибудь незначительного замечания: может, о том, какого хорошего быка забьют в честь Агамемнона; или, может, с какой-нибудь истории, рассказанной ей мужем, когда они были молоды, о чудесах, связанных с этим великим царем. Все истории Одиссея были про его молодость. Пенелопа не знала его старым.

Потом Электра говорит:

– Ты хочешь узнать, зачем мы прибыли?

Ох, боги, вот спасибо, думает Пенелопа, а вслух говорит:

– Любой из дома Агамемнона всегда…

– Ты хочешь узнать, зачем мы прибыли на Итаку? – перебивает ее Электра, что ужасно грубо. Но грубость здесь желанна, освежающа, благословенна. – Мы могли бы прислать гонцов. Многие люди, в том числе и великие цари, узнали новости от жалких рабов. Даже мой дядя Менелай получил их от любимого виночерпия. Ты хочешь узнать, зачем мой брат и я лично приплыли на Итаку, на остров, который… – она морщит нос, пытаясь подыскать слово, которое было бы точным, но притом не оскорбительным, – так далеко находится от сферы интересов Микен?

– Мне приходил в голову этот вопрос, да.

Электра кивает. Ее мать любила лесть, любила остроумие. Однажды к ней пришел хороший поэт и ослепил ее своими играми, танцем слова; он не был воином, не был могущественным царем, но Клитемнестра обняла его, и он…

…Неважно. Достаточно о том, каким он был. Электра поклялась больше не думать о таких вещах. Она отреклась не только от крови матери, но и от всего, что Клитемнестра могла бы с этой кровью ей передать. Любовь к музыке. Любовь к свежему, теплому хлебу. Длинные волосы, заплетенные в косу и уложенные вокруг головы. Желтый цвет. Упоение словами. Все это должно умереть вместе с женщиной, которая убила ее отца.

– Клитемнестра. – Даже просто произнеся это слово, Электра неуютно ежится, ей противно оттого, что оно у нее во рту, но есть дело, его надо сделать, и она его сделает. – Убив нашего отца, она скрылась. Ее любовника мой брат умертвил, но сама она сбежала. Это… немужественно… неприемлемо… это оскорбление перед лицом богов, что убийца моего отца жива. Понимаешь?

– Думаю, да. Но это не объясняет, зачем вы приплыли на Итаку.

– Разве?

Электра сверкает глазами, вот оно снова: ястреб и лев; может, она и говорит сама себе, что сила у нее от отца, но и мать ее казалась такой же, когда мужчины начали шушукаться у нее за спиной, они шептали, что женщина не должна править как мужчина.

Будь Электра доброй, она бы выразила то, что у нее на сердце, рассказала бы все. Но она не добрая. Она поклялась больше не быть доброй.

Пенелопа ерзает в кресле, пытается найти слова, которые не будут признанием вины или угрозой.

– Хорошо. Раз мы так откровенно говорим друг с другом, как, вероятно, и положено родственницам… Орест не может быть царем, покуда не убьет мать, – заявляет она. – Ни один грек не пойдет за человеком, который слишком слаб, чтобы убить женщину. Сильные мужчины с алчными сердцами устремят взгляды на пустой трон Агамемнона. Например, твой дядя Менелай. Воин из-под Трои. Так что Оресту нужно действовать быстро, чтобы отомстить за убийство отца и оборвать жизнь матери. Зачем приезжать на Итаку? Зачем тратить время на этот остров?

Пенелопа снова смотрит на Электру, ждет, что она произнесет то, что должно быть сказано, но Электра молчит. Ее молчание красноречиво. Оно говорит Пенелопе о многом, что ей не нравится в этой микенке.

– Вы приплыли, чтобы убить Клитемнестру.

Даже лев вдохнул бы воздуха перед ответом. Электра – нет.

– Да.

– Вы думаете, что она в царстве моего мужа?

– Да, думаем.

– Почему?

– У меня есть сведения, что она пробирается на запад. Итака – ворота в западные моря, и, если она хочет бежать, ей нужно сесть на корабль в твоей гавани. Ее след привел нас сюда. Нам кажется, мы ее почти догнали.

– У меня есть глаза и уши в собственном царстве. Я бы знала, если бы моя двоюродная сестра была здесь.

– Ты уверена? И что бы ты тогда сделала?

Осторожно – так осторожно – Пенелопа ищет слова.

– Если бы она пришла ко мне как царица, я бы приняла ее с честью. Теперь, когда я знаю, что она убийца, я с удовольствием посмотрю, как она сгорит.

Это ложь. Я кладу руку на плечи итакийской царицы, слега сжимаю. Всемогущий Зевс если и взглянет вниз с Олимпа, то будет смотреть скорее на юного Телемаха, слоняющегося по галерее у двери Ореста, или на микенских мужчин, расхаживающих по палубам своих кораблей, или на блеск в углу глаза Менелая, слушающего новости о смерти брата. Мой муж не смотрит на эти покои, на этих женщин. Сегодня вечером божественное присутствие здесь лишь мое.

– Ну что ж, – наконец задумчиво произносит Электра. – Ну что ж. Моя мать хитра. Она умеет прятаться.

– Я могу отправить гонцов, потребовать, чтоб обыскали все корабли, все…

– Да, сделай это: закрой гавани.

– Мы небогатая земля. Через наши гавани проходит не только олово и янтарь. Еще и зерно для моих людей, корм для их скота.

– Тогда придется найти ее быстро, верно?

Пенелопа давится вдохом, проглатывает его, поворачивает голову к слабому, мерцающему огоньку, потом снова к Электре.

– Мой муж был союзником твоего отца. Западные острова в твоем распоряжении, как всегда.

Электра улыбается, и это улыбка голого черепа, что смеется шуткам, которые нравятся только Аиду. Она слегка наклоняет голову, и Пенелопа встает. Служанки в тени уходят еще глубже во тьму, как будто говоря: «Кто, мы? Нас вообще тут нет».

Потом, когда Пенелопа уже открывает дверь, Электра говорит:

– Ты играла в детстве с моей матерью, верно? Вы обе росли в Спарте.

Когда-то на лугах Спарты играли три царицы, три босоногие девочки бегали под солнцем. Где они теперь? Глаза Пенелопы устремлены куда-то далеко.

– Клитемнестра дергала меня за косы, а Елена говорила, что я хожу как утка.

– Она управляла Микенами, как ты теперь правишь вместо своего мужа.

– Да, – задумчиво говорит Пенелопа, – так и было. Однако я уверена, что завтра Орест обратится к моему совету, к верным людям, которые любят Одиссея, и будет обсуждать эти важные вопросы с моим сыном, а как только они закончат, пошлют за мной и скажут, что гавани должны быть закрыты, а весь архипелаг – обыскан. И какая царица – или царь – смогла бы не согласиться с таким мудрым советом?

Электра почти не знает свою двоюродную тетку, но ей кажется, что она видит в ней что-то от своей матери, и хочет любить ее и ненавидеть, попросить ее благословения и плюнуть ей в лицо.

Электру никто не обнимал уже одиннадцать лет, с того самого дня, когда она оттолкнула Клитемнестру и закричала: «Я не Ифигения!» – и убежала из комнаты, и больше не была любима своей матерью. Электра однажды поцеловала мальчика-раба за кузней, и его руки дотянулись до ее укромных мест, и она заплакала и захотела еще, а потом оттолкнула его и убежала от запаха металла и пламени, а потом продала его, чтобы его глаза больше не могли обжигать ее лицо, и больше не взглянула на мужчину.

Мое божественное мнение – а я в этих делах разбираюсь как никто – таково: у Электры невероятная каша и в голове, и в сердце.

Так что она отвечает:

– Все так, как ты говоришь, сестра моя. Все так, как ты говоришь.

И всю ночь не спит, кроме тех часов, когда спит, но поэты скажут другое.

Глава 17

Итака спит и видит сны.

Телемаху снятся свистящие копья и разбитые щиты, боевые кличи и солнечный блеск на доспехах отважных мужчин. Он будет упражняться каждый час каждого дня и иногда даже ночи, чтобы послужить своей отчизне, чтобы быть таким же героем, каким был – является – его отец. Но во сне он направляет копье в какого-то окровавленного врага, а оно замедляется, застревает в воздухе, становится таким тяжелым, что не удержать, и в Телемаха со всех сторон вонзаются проворные кинжалы, и он умирает во сне.

Афина иногда посылает ему сны получше, но, покуда жив отец, она часто забывает про сына.

Электре снится, как она заглядывает в дверь комнаты своей матери и видит, как женщина кричит от блаженства, а между ног у нее губы поэта. Электра не представляла, что женщина может испытывать наслаждение. Когда она спросила об этом у своих учителей, ей сказали, что это непотребство, и послали за жрицей Афродиты, и та одним действительно выдающимся днем рассказала Электре, откуда берутся дети, что у нее пойдет кровь в соответствии с движением луны и наслаждение женщинам дается только для того, чтобы служить наслаждению их мужей. В этой беседе не упоминалось о том, что мужчины иногда отрывают женщин от мужей, чтобы доставить себе наслаждение, потому что зачем в самом деле вдаваться в такие мелкие подробности?

С того дня, как был убит отец Электры, луна два раза прошла свой круг. Все это время у Электры не шла кровь. Она задается вопросом, пойдет ли она когда-либо снова.

Оресту снятся три тени у его двери, он слышит смех эриний и знает, что жизнь его распадается на куски.

Служанки тоже видят сны – даже те, кого поэты не назовут по имени. Эос снится, как однажды она станет, как Урания, женщиной с сокровенной властью и тайнами. Она будет вертеть мужчинами как захочет, о ее мощи будут шептаться по всем берегам широкого моря, и никто не будет знать ее имени. Ей кажется, что это предельная сила, и она улыбается при мысли о том, сколько мужчин отдало жизни за то, чтобы помниться поэтам, хотя сама она предпочла бы жить, жить, жить чудесную, длинную и счастливую жизнь и быть немедленно позабытой после смерти. Конечно, ей еще много придется поработать. Но она знает, как сделаться незаменимой, а для рабыни это тоже своего рода власть – может быть, иной у нее и не будет.

Автоное снится бесконечный черный лес, из которого она не может выбраться. Она пытается смеяться, улыбаться, победить тьму весельем, как она побеждает все остальное, отогнать страшный сон своей непокорностью; но дурные сны не оставляют ее.

Леанире – как они с сестрой еще до пожара бегут к храму Аполлона, маленькие ноги несутся по пыльным тропинкам, маленькие руки воздеты к золотым фигурам. Но даже в это нетронутое воспоминание приходит пожар. Он прокрадывается в ее детство, заполняет отрочество кровью и дымом, выжигает и опустошает черепа ее братьев и матери, кричащих на полу. Пожар Трои забрал у нее даже прошлое, даже сны, и у нее не осталось ничего, кроме огня.

В доме, где пахнет жасмином и рыбой, Приена тоже видит сны.

Она видит во сне Пентесилею, свою воинственную царицу, и тот день, когда пришли гонцы из Трои, призывая союзников на войну. Ей снится день, когда она увидела вдалеке танцующего Ахиллеса – о, какой это был танец: бронза, и солнце, и гибкость тела. Он сражался как женщина, не грубой силой, а хитростью и скоростью. Он не ждал, чтобы оценить, сильнее ли он, чем противник, а отпрыгивал в сторону от тяжелого, неуклюжего копья, чтобы поразить бьющуюся вену нелепого огромного воина. Он давал своему увесистому мечу оттянуть себя в сторону, чтобы потом метнуться под руку сопернику и вогнать лезвие в щель между блестящими доспехами. Но и Пентесилея не давала ему спуску: двигалась так же, как двигался он, не поддавалась на легкие ловушки, не приближалась, когда его длинная рука взмахивала в окровавленном воздухе, искала сухожилия и суставы, запястье и пальцы, дотягиваясь до чего могла, прежде чем начать убивать.

Во сне Приена бежит, бежит к Пентесилее, бежит помочь своей царице. Хоть эта владычица востока и была несравненной женщиной, рожденной в краях, где бродят волк и медведь, ее тоже заразила болезнь поэтов, потому что перед этой единственной битвой против Ахиллеса она провозгласила: «Я буду сражаться с ним одна». Очевидное безумие. Вздорный отказ от собственных воинских традиций – ведь начиная с того самого дня, когда они впервые все вместе пили молоко кобылицы под серебряным небом, они были сестрами и стаей. И все же она сказала: «Мое имя будут воспевать как имя убийцы Ахиллеса». И, таким образом, от рук поэтов не меньше, чем от меча Ахиллеса, она погибла.

Приене снятся лошади, скачущие по равнине, и комары над рекой, и что, когда она дышала, рана на спине открывалась и закрывалась, словно рот выброшенной на берег рыбы, и тогда она просыпается и дотягивается до своих ножей, а они всегда близко, и, обнаружив их под рукой и утешившись, снова падает на ложе, и спит, и видит сны.

Была ночь под стенами Трои, когда Афина вошла в сны Одиссея и проговорила (я просто пересказываю): «Ух ты, какая хорошая лошадь».

Была ночь в Спарте, когда Афродита опустила пальцы в чашу Париса, окрасила его губы красным и пробормотала: «Какая у его жены милая попка, правда?»

Я нечасто вхожу в сны смертных, ибо мой муж считает, что я способна посеять в них какой-то образ себя, могу прикоснуться губами к их сонным губам, позволить себе непристойную близость под звездным небом. Даже самые лестные изображения меня во всей моей славе показывают меня слегка располневшей, с двойным подбородком – мать, которая немножко себя запустила. Никто не хочет, чтобы во мраке ночи к ним пришла толстуха Гера. Но сегодня я смотрю на Приену, спящую воительницу с востока, и вспоминаю, как выглядела ее богиня, вздымавшая руки над великою рекой, текущей к морю, как ее глаза сияли, а язык трогал приоткрытые губы, и, оглянувшись украдкой через плечо, чтобы удостовериться, что никто не подглядывает из-за летящих по небу облаков, я проникаю в сны Приены.

– Узри меня, дочь моя, – шепчу я, и мой голос как бегущая вода, волосы как танцующее пламя. – Научи моих женщин сражаться.

Приена так давно не видела во сне своих богов. Она думала, что они оставили ее, и теперь она простирает ко мне дрожащие руки и восклицает на своем родном языке: «Матерь, Матерь, Табити, Матерь!» Я не задерживаюсь, не отвечаю. Хоть мы и далеко от ее страны, но госпожа востока может разгневаться, если увидит, что кто-то перехватывает обращенные к ней молитвы – пусть даже он настолько великолепный, как и я.

– Научи моих женщин сражаться, – выдыхаю я, и ночь превращается в день.

Глава 18

На второй день траура мальчики Итаки собираются на занятие.

Да, повсюду слышится вой, и в память об Агамемноне на алтарях воздаются обильные возлияния. Да, в залах Одиссеева дворца сегодня не будет пира. Но луна все еще чертит свой круг, да, чертит – она была тонкой и темной, будто тоже рыдала над тираном Агамемноном, а теперь снова толстеет, целуя море серебряными лучами, и в этот раз население западных островов с ненавистью смотрит на ее ширящуюся улыбку, потому что вместе с полной луною придут морские разбойники.

Под сенью дворцовых стен Пейсенор наставляет мальчиков, у которых не было отцов, в искусстве войны.

Это жалкое зрелище.

Не то чтобы у этих юнцов не хватало воли или дарования. Многие – особенно те, кто близок к Телемаху, – с готовностью пошли добровольцами, увидев возможность покрыть себя славой, защищая отечество. Некоторые учились мечевому бою, когда были помладше, но поскольку никто особенно не занимался их обучением, то они откладывали меч, несколько раз разрубив металлом воздух, потому что этого было достаточно, чтобы казаться доблестными; но они не изучали искусство убивать. Многие из них – выброшенные щенки, о которых ни Полибий, ни Эвпейт не будут горевать, если они погибнут. Самому младшему четырнадцать, и он едва может поднять свой щит.

– Ладно! – рычит Пейсенор. – Еще раз!

Остальные наблюдают. Четыре воеводы этого маленького отряда: Эгиптий, Пейсенор, Полибий и Эвпейт – смотрят на толпу мальчиков, едва ставших юношами, которые машут друг на друга мечами, то и дело принимают героические позы, шатаясь под весом оружия, и всячески стараются выглядеть бодрыми в этом бесполезном танце.

Ни Антиноя, ни Эвримаха среди них нет. Их отцы не станут ставить под угрозу их жизни. Амфином сказал, что поможет, но ему нет нужды заниматься. Он придет, когда его позовут, так он сказал. Так он сказал.

Еще один жених смотрит на то, как Пейсенор наставляет свои войска. Кенамон из Мемфиса ловит себя на том, что качает головой, и пытается остановиться, понимая, что, если это кто-то увидит, его сочтут очень невежливым.

За столом совета из тиса и черепахового панциря старый Медон выплевывает шелуху семян, медленно пережевывает их мягкие внутренности и наконец с полным ртом изрекает:

– Ну что, мы в заднице, как я погляжу?

Обращаясь к мудрым старцам советникам, Медон несколько более осмотрителен в выборе слов. Но когда обращается только к царице, которой, скажем прямо, есть чем заняться, он чувствует себя вправе просто говорить уже все как есть, не тратя времени на риторические украшения.

– Я бы так не сказала, – отвечает Пенелопа.

– А как еще это назвать? Клитемнестра на Итаке? Если так, то мы все плывем в дырявой лодке по Стиксу.

– Если мы найдем и отдадим ее детям – то нет.

Медон с удовольствием ругнулся бы еще раз, но даже у Пенелопиной выдержки есть свои границы, так что он просто нагло скалится и задирает брови. Пенелопа вздыхает. Она часто вздыхает в последние дни. Не стоит, пожалуй, винить кормилицу Эвриклею за то, что привила ее сыну такую привычку.

– А что еще ты хочешь, чтобы я сделала? Если Орест ее не найдет, его положение в Микенах станет весьма шатким. Его место займет дядя. Можешь себе представить Менелая царем и Спарты, и Микен? Тирана, рядом с которым его брат – сияющий образец умеренности? А если он решит, что именно мы укрываем преступную царицу, то лучшего предлога для вторжения и не придумать. Менелай всегда с жадностью смотрел на западные гавани. Нет, нам придется либо отыскать Клитемнестру, либо найти какой-то способ доказать Электре, что ее больше здесь нет.

– Оресту?

– Что?

– Ты сказала: доказать Электре. Хотела сказать: Оресту?

– Да-да, конечно, – досадливо отмахивается царица.

Медон втягивает воздух долго и медленно, так, что под его подтянутой вверх губой становятся видны редкие кривые зубы, пожелтевшие от меда.

– Что? – рявкает она. – Говори.

– Почему Итака? Если Клитемнестра и правда здесь, то почему? Она могла убежать на юг, на Крит, или на север, к варварам. Почему на Итаку?

– Ты считаешь, она пришла ко мне за помощью?

Медон пожимает плечами. Кто-нибудь так подумает. Наверняка уже подумал. Почему бы ему не исполнить свой долг мудреца и тоже не подумать так же, просто чтобы не отставать от событий?

Вздох Пенелопы почти переходит в рычание.

– Кровь у нас, может, и общая, но нет никаких родственных чувств, не говоря уже о дружбе. Знаешь, что она сказала, когда Одиссей взял меня в жены? «Уточка Пенелопа наконец-то входит в воду с сыном гуся».

– Но ты царица.

– Да что ты? Слава Гере, а я и не заметила.

– Две греческие царицы, обе потеряли мужей…

– Но никто не рвался получить руку Клитемнестры, пока ее мужа не было дома, вот странно, правда?

– Может, потому, что ее рука была засунута по локоть в задницу поэта?

– Какая мерзость.

Медон снова пожимает плечами. Он просто пытается думать как обыватель, чтобы быть полезным.

– Все это знали. Агамемнон, наверное, был единственный, кто не знал. Представляешь, как он удивился, когда выяснил это?

– А представляешь, как удивилась Клитемнестра, когда он вернулся? Она столько лет управляла страной: сначала десять лет отсылала припасы для его бесконечной осады, потом еще семь, пока его скучающие, обозленные воины медленно двигались домой, помаленьку промышляя грабежом, а он сам совершал набеги в южных морях. И вдруг в один прекрасный день он возникает на пороге и кричит: «Дорогая, я дома, вот мои сокровища, а вот мои наложницы, найди-ка им комнату».

Клитемнестра, убегая из дворца, перерезала горло Кассандре, царевне Трои. Кассандра не сопротивлялась. Спустя год после того, как Агамемнон затащил ее за волосы к себе в постель и лез языком ей в рот, держа за горло, она поняла, что крики ничего не изменят. Спустя два года даже он сам поверил, что ее молчание – это некий знак согласия, и придумывал истории, в которых она была счастлива, что принадлежит ему. Когда, спустя семь лет, Клитемнестра убила ее, Кассандра бросила говорить вовсе, зная, что никто не поверит ей и всем будет наплевать. Так умерла пророчица Трои, игрушка богов и людей.