Личная жизнь шпиона. Книга вторая Троицкий Андрей
Показывая решимость действовать, Колодный поднялся, скинул и повесил на спинку стула пиджак. Медленно расстегнул манжеты, засучил рукава рубашки. Бестужев с беспокойством наблюдал эти зловещие приготовления, и ободрял себя мыслями, что это лишь спектакль, рассчитанный на девиц со слабыми нервами. Психологическое давление. Ни один гэбэшный чин, даже генерал, не посмеет его и пальцем тронуть. Завтра же придется идти к Пельше и воспроизвести эту возмутительную историю в лицах. Старик позвонит в КГБ и утроит такой скандал, что тошно станет, звон по всей Москве пойдет.
Впрочем, завтра воскресенье… Он успел додумать мысль, когда кулак с разгона ударил в ухо, шаткий стул опрокинулся. Оказавшись на полу, Бестужев хотел подняться, но получил под ребра и не смог сдержать стон. Брыкнув ногой, повалил лампу, стоявшую у дивана, поднялся на колени, но после крепкого удара снова оказался на полу.
Колодный сделал два шага назад, скрестил руки на груди, дожидаясь, когда этот бумажный червяк снова сядет на стул. Но Бестужев лежал на полу и не хотел подниматься. Не дождавшись, Колодный поставил стул на прежнее место и, протянув руку, помог референту встать на ноги.
– Что, голова кружится? Тут воды нет?
Глава 5
Бестужев выпил большую чашку воды и пришел в себя после нокаута. Он увидел темные пятна на полу, но не сразу сообразил, что это его кровь. Только сейчас почему-то почувствовал во рту ее вкус. Кровь сочилась из разбитой губы и носа, попадала в рот. Он подумал, что спасение только одно – выбраться из комнаты, выскочив в коридор, а там дверь рядом. Тут квартира, а не пыточное подземелье, наверняка замок не слишком сложный. Главное, – внезапность, неожиданность. Можно оказаться на лестнице, когда его мучители еще опомниться не успеют, не зря же он всю жизнь занимается физкультурой…
– Не буду канителиться до утра, – пообещал Колодный. – Давай все кончим поскорее. У тебя минута, чтобы вспомнить человека, который передал анонимку. Я хочу знать его имя.
– В объяснительной изложено все, как было, – Бестужеву больше не хотелось спорить, но оговаривать себя он не смог. – Поверьте, анонимка была в папке, куда обычно попадают письма с мест. Пельше любит читать…
– Я приехал сюда поговорить с тобой по-хорошему. Как с нормальным человеком. А ты, тварь, дым в жопу гонишь…
Колодный высоко поднял ногу и пнул Бестужева подметкой ботинка в грудь. Тот, не ожидавший такого поворота, опрокинулся спиной назад, больно ударился затылком о доски пола. Но тут же вскочил, словно подброшенный пружиной, еще плохо соображая, бросился вперед, плечом влетел в Колодного, столкнув его с дороги. Пинком ноги распахнул дверь. Выскочив в полутемный пустой коридор, ринулся вперед, наткнулся на вешалку с пальто и куртками, стоявшую на дороге, повалил ее, чуть не упал, запутавшись ногами в одежде.
Он чуть не лбом въехал во входную дверь, обитую изнутри дерматином, сбросил цепочку и, повернув замок, потянул на себя ручку, но открыть почему-то не получилось. Он снова повернул замок, но не успел дернуть дверь, кто-то, подскочив сзади, ударил кулаком по шее, подсек ноги. Бестужев, растянувшись на полу, попытался встать в отчаянной попытке все-таки добраться до двери, но кто-то склонился над ним, тяжелые удары справа и слева оглушили, не дали разглядеть, что происходит. Кто-то крикнул: дайте наручники. Его перевернули лицом вниз, вывернули руки, щелкнули браслеты.
Когда загорелся верхний свет, он почему-то опять оказался возле поваленной вешалки с одеждой, стал хвататься за вещи, когда его за ноги поволокли обратно в комнату. Начальник, в рубашке с засученными рукавами, стоял в стороне, рядом были два молодых оперативника, которые дотащили его до темного угла, второй парой наручников пристегнули к трубе отопления. Он закричал, что есть силы, но захлебнулся в своем крике, когда его ударили по лицу.
Колодный, серьезный и мрачный, сидел на кухне, глядя через оконное стекло на двор и темные окна. Временами ему казалось, что он один человек во всем городе, который не спит. Тогда он делал глоток воды из стакана и прикуривал сигарету. Тишина была обманчива, она наступала лишь на минуту, но вскоре становилось слышно, как в комнате в противоположном конце коридора громко говорит, почти кричит майор Орлов, а вот ответы отсюда не расслышать. Так и подмывало ворваться в комнату и тряхнуть этого референта так, чтобы из штанов выскочил и сказал хотя бы пару слов правды.
В комнате что-то загремело. Потом наступила тишина, дверь открылась, в коридор выволокли Бестужева, дотащили его до туалета, там долго возились, наручниками пристегивали его к длинной трубе между чугунным бачком, закрепленными где-то под потолком, и унитазом. В кухню вошел Орлов, сел у стола и закурил.
– Он хоть что-то сказал? – спросил Колодный.
– Он назвал имя. Маргарита Докучаева.
Колодный привстал и снова сел.
– Не ожидал, – сказал он. – На днях к ней в гости заехал. Планировал у нее прослушку установить. Значит, не напрасно. Кстати, ее покойный муж работал вместе со мной. С этой дамой Разин в теплых отношениях. Скоро мы ей займемся. Спросите у него: кто и по какой причине пытался сжечь письмо?
Орлов поднялся и вышел. Колодный не смог усидеть на месте, он задыхался от нетерпения и злости на референта. Кажется, этот червяк верит в свою безнаказанность, валяет дурака и получает удовольствие. Но на все вопросы придется ответить. Колодный прошелся по кухне. Затем остановился, засунул руки в карманы брюк, закрыл глаза и стал раскачиваться на месте, переносил вес тела с пяток на носки и обратно, стараясь успокоиться, но без толку.
Чтобы отвлечься, он снова сел и стал думать о жене. По телефону медсестра сказала, что супруге лучше, она сама вставала в уборную и поела без посторонней помощи. А потом продиктовала длинный список мелочей, который хочет получить не сегодня, так завтра. Кажется, он все собрал и передал водителю. Но, видимо, массажную щетку забыл положить. Нет, щетку положил. Шампунь забыл. Черт, какая досада.
Возня в туалете затихла. Два оперативника, получив десятиминутный отдых, вышли покурить на лестницу. Еще одного оперативника Орлов отпустил домой, а сам вошел на кухню, и молча попил воды. Вернулся в туалет и задал референту какой-то вопрос, но, тот промолчал.
Колодный вышел в коридор, остановился пред туалетом и попросил Орлова отойти в сторону. Референт, в заляпанном кровью желтом свитере, смотрел на него пустыми темными глазами, какие бывают у сумасшедших.
– Ну, что ты уперся, как баран? – спросил Колодный и не получил ответа. – Чего ты уперся, сукин сын? Я тебя спрашиваю…
Колодный отступил назад и, задрав ногу, ударил Бестужева каблуком ботинка в грудь. Отступил и снова ударил в то же место, отступил и снова ударил. Бестужев плюнул кровью и захрипел.
– Ну, хватит, – сказал Колодный.
Орлов отстегнул наручники, перетащил Бестужева в коридор, он тяжело со свистом дышал, плевал кровью, из полуоткрытого рта шла розовая пена. Вернувшиеся с перекура оперативники попытались сделать массаж сердца, но стало только хуже. Минут через пять дыхание остановилось. Орлов приказал оперативникам привести себя в порядок, спуститься к машине и подождать там.
Раздевшись до пояса, Орлов умылся в ванной. На кухне он поставил чайник на огонь, достал с полки заварку и сахар.
– Сейчас позвоню в контору и сообщу дежурному офицеру, что во время допроса скончался свидетель, – сказал Орлов. – Они пришлют судмедэксперта из Лефортовского морга. Но сначала нам надо решить, при каких обстоятельствах это случилось. Нужны две версии. Одна для родных и близких покойного. Вторая для внутреннего пользования, для начальства. Ну, по поводу второй версии и думать нечего. Иногда так выходит, что люди умирают во время допросов. Стресс, волнение… Тут все понятно. Мы сидели в комнате, разговаривали. Бестужев отвечал на вопросы, потом вдруг заволновался, пытался бежать, но был задержан в коридоре. Горлом пошла кровь. Он мог при падении нанести себе травмы. С судмедэкспертом я поговорю. Вот, собственно, и все…
– Все правильно. Так и было. Тут и мудрить нечего. Если возникнут какие-то вопросы, генерал Деев вмешается.
– С этим ясно. А что для родных и близких?
Колодный задумался на минуту:
– На кого записана квартира? – спросил он.
– Прописан некий Нифонтов, бывший охранник из нашей лесной школы. Сейчас на пенсии. Проживает на площади жены где-то под Москвой. Жена, кажется, тоже пенсионерка.
– Надо ему объяснить… Ну, что квартиру он сдавал Бестужеву. А тот использовал жилплощадь для встреч с любовницей. И прочих, так сказать, увеселительных мероприятий. В день смерти, то есть в субботу, он повздорил с этой самой любовницей… Кстати, надо ведь найти подходящую кандидатуру. Чтобы был конкретный человек, который может дать показания милиции.
– Это не проблема, – сказал Орлов. – Есть одна дамочка из нештатной агентуры. Можно с ней поговорить, премию ей выписать. За труды.
– Похоже, тут случилась типичная городская драма, – продолжил Колодный. – Женщина нервничала, изводила его упреками: когда ты уйдешь из семьи, мне нужен законный брак… Ты тряпка, ты хочешь, чтобы я все сама решила. А я покончу с собой, я отравлюсь и так далее. Любовники серьезно повздорили, она ушла. Бестужев с горя отправился за бутылкой. На улице его избили неизвестные. Просто из хулиганских побуждений.
– Да, в этом районе такое случается, – кивнул Орлов. – Хулиганья много.
– Отсюда у потерпевшего следы побоев, кровоизлияния, – Колодный первый раз позволил себе что-то похожее на улыбку, представив, как уличные хулиганы метелят беднягу Бестужева. – После инцидента он вернулся в съемное жилье. И, так сказать, свел счеты… Сделал из бельевой веревки удавку. Один конец закрепил на трубе в туалете, накинул скользящую петлю на шею, сел на унитаз. И всех дел… Или лучше так: скончался от побоев, которые нанесли ему граждане, неустановленные следствием. Тут одно из двух, на выбор. Надо с судмедэкспертом осторожно обсудить эту тему.
Они выпили чаю с сахаром, Орлов позвонил дежурному офицеру и сообщил, что свидетель внезапно скончался на допросе. Затем, отказавшись от помощи Колодного, стал копаться в коридоре, снял с тела Бестужева рваную майку, протер грудь, шею и лицо мокрым полотенцем, смывая следы крови. Натянул через голову желтый свитер, затем брюки и ботинки. Расчесал волосы и остался доволен. Колодный вышел посмотреть и сказал, что мертвый референт выглядит гораздо симпатичнее живого.
После приезда судмедэксперта и лаборанта, Колодный пригласил Орлова посидеть в своей «волге» и выпить по глотку. Спустились вниз, Колодный достал из багажника бутылку импортного рома и сухое печенье. Они устроились в салоне, послушали выпуск ночных новостей, выпили по сто пятьдесят, потом добавили еще немного. Прошел уже час, как судебный эксперт с лаборантом поднялись в квартиру, но обратно не выходили. Стало заметно, как темнота ночи меняет цвет, небо становится темно-серым, скоро появятся первые прохожие. Колодный мог ехать домой, ему было нечего тут делать, но спешить не хотелось. В это утро он пребывал в самом мрачном настроении, но ром сделал свое дело, морщины на лбу разгладились, а голос сделался спокойным.
– Наша контора из боевой машины незаметно превращается в бумажную пирамиду, – изрек он. – Мы обросли целой армией бюрократов, золотыми мальчиками, которые идут к нам, чтобы поехать за границу, в богатую капиталистическую страну. Теперь чихнуть нельзя, не согласовав этот чих у десяти разный начальников. Результат нашей работы не конкретные дела, а рапорты, донесения стукачей, расшифровки допросов и телефонных разговоров. Эту макулатуру никто не читает, хотя мы наняли тысячу аналитиков, бывших оперативников или агентов из заграничных резидентур в звании полковников, даже генералов. Но для них аналитика – темный лес, а по деньгам – добрая прибавка к персональной пенсии. Они просиживают на работе свои восемь часов и не понимают, чем заняться. От скуки отвечают на телефонные звонки или выносят мусор. И всех это устраивает.
– Ну, не всех… Есть же Андропов. Пока он жив, КГБ будет развиваться. Говорят, если умрет Брежнев, Андропов займет его место.
– У Андропова и сейчас реальной власти больше, чем у Брежнева. Зачем ему лишняя канитель со стариками из Политбюро? Он полгода проводит в больнице. В обнимку с аппаратом гемодиализа.
– Иван Андреевич, вы знаете, кто написал письмо? – спросил Орлов.
– Скажу… Только не забывай: ты об этом не спрашивал, а я не отвечал. Итак, ты хочешь знать: Разин написал или не он? Мой ответ – не он. Разин не мог знать того, что знает автор письма. Я догадываюсь, почти уверен, кто автор. Это один американец, долгое время он работал на нас. Но загвоздка в том, что этот парень, по официальной информации, пару-тройку месяцев назад погиб. Разбился на машине. А потом, после катастрофы, целый месяц в речке плавал. Разин того человека не знал, никогда с ним не встречался. Значит, существует еще один человек, который привез письмо в Москву и пытался выйти на Пельше. Мы его найдем. Надеюсь, Маргарита нам поможет.
– Автор анонимки и вас оговаривает, и генерала Деева…
Колодный плеснул в стаканчик рома и протянул Орлову, тот выпил и захрустел сухим печеньем.
– В анонимке нет обвинений в мой адрес, – сказал Колодный. – Я не увидел там ни своей фамилии, ни генерала Деева. А то, что наговорил этот клерк, – просто бред нездорового человека. Видимо, этот малый злоупотреблял алкоголем. Дело зашло так далеко, что наметились необратимые изменения психики. Всерьез эту анонимку никто не воспримет. Какой-то огарок из печки без начала и конца. Просмотрят по диагонали и спишут в архив. Да, во время допроса я представился и показал Бестужеву удостоверение. Он запомнил фамилию и стал склонять ее на разные лады, проклиная и обвиняя меня во всех смертных грехах… А потом бросился с кулаками. Пытался бежать. Трое оперативников едва остановили. Ведь так было дело?
– Да, именно так.
Они сидели до тех пор, пока из арки не вышел пожилой мужчина в длинном пальто и молодой человек с чемоданчиком. Орлов подошел к ним, коротко переговорил и вернулся.
– Все в порядке, – сказал он. – Можно по домам. Скоро пришлют машину, увезут тело. И свяжутся с семьей покойного.
– Чего он сказал по делу?
– Судя по первичному осмотру, смерть ненасильственная. Видимо, сердце было слабое.
Обыск в квартире Маргариты Докучаевой провели спустя четыре дня после смерти референта Бестужева. Колодный приехал, когда техники уже вскрыли замок и обыскали полквартиры. Он прошелся по комнатам и кухне, надеясь наткнуться на пишущую машинку. Заглянул в шкафы, тумбочки, залез на антресоли, но ничего интересного не нашел. Только ненадолго задержал взгляд на книжном шкафу, где стояли «Доктор Живаго» Пастернака, «Лолита» Набокова или еще какая-то запрещенная литература.
Он вышел на балкон с сигаретой, стоял и думал. Вот уже две недели, как его докладная записка, где он просит установить прослушку квартиры Докучаевой, лежит на столе начальника соответствующей группы. И будет там лежать еще пару недель, хоть до Нового года. Получив эту бумагу, из главка позвонили Колодному и сказали, что телефон будет поставлен на прослушку в течении трех дней. А вот квартира… Чтобы выполнить операцию, техникам нужна верхняя квартира, а там, как на зло ремонт, работают маляры, и хозяева все время дома.
А ведь все могло сложиться иначе, если бы не ремонт, не эти хозяева… Он еще постоял на балконе и уехал, решив не дожидаться Виктора Орлова. Все равно сегодняшний обыск – это пустая потеря времени.
Глава 6
К ночи раздался звонок из первого главного управления КГБ, офицер сказал, что завтра в первой половине Разина хочет видеть генерал Павел Ильич Деев. Разин записал незнакомый адрес на пачке сигарет и положил трубку.
На следующее утро он доехал на метро до станции Площадь Ногина, прошел вниз по Старой площади, проехал пару остановок на троллейбусе. Поплутав по лабиринтам переулков, сбился с дороги и, сделав лишний крюк, все-таки оказался перед старым домом, на подъезде которого висела неприметная табличка с золотыми буквами Трансэнергоэкспорт, под ней – решетка переговорного устройства и кнопка, похожая на квартирный звонок.
Переулок оказался тихим, движения почти не было. В десяти метрах от подъезда стояли «жигули» девятой модели, в салоне скучали два крепких парня. Загудел зуммер, огромная дверь приоткрылась. Разин оказался в полумраке подъезда, лестница наверх загорожена деревянными щитами так, что ей нельзя пользоваться. Налево деревянная дверь, пыльная, будто ее не открывали уже полвека, без ручки и без номера. Направо дверь новая, обитая дерматином, на стене такое же переговорное устройством с кнопкой.
Открыл мужчина в скромном костюме, он пропустил гостя в прихожую, полутемную, с высоким потолком. Сел за стол, проверил паспорт и служебное удостоверение, что-то записал в журнале с пустыми незаполненными страницами и протянул самописку, расписаться. Если судить по этой амбарной книге, Разин тут второй посетитель за неделю. Появился другой мужчина, он попросил гостя поднять руки, быстро провел личный обыск и попросил оставить здесь на вахте ручку фирмы «Вотерман», похожую на холодное оружие.
Они прошли по коридору с дверями направо и налево. Наверное, когда-то здесь размещался доходный дом или гостиница, апартаменты для купцов первой и второй гильдии, не ниже. Кабинет генерала Деева напоминал жилую комнату, здесь был эркерный балкон с армированными стеклами, двойные портьеры. Кроме рабочего стола и стола для посетителей японский телевизор, мягкая мебель с диваном и даже бар, стилизованный под деревянный глобус на колесиках.
Генерал, моложавый и стройный, легко поднялся из-за стола, раскрыл объятья, словно целый век ждал блудного сына из заграницы и вот момент настал. От Деева пахло французским одеколоном и американскими сигаретами. Он был одет в темно-серый сшитый на заказ костюм, замшевые мокасины, белую рубашку и бордовый галстук. Он отступил на шаг, посмотрел в глаза гостя и выдохнул:
– Ты не меняешься. Даже помолодел. Сбросил вес и вообще… Цветешь.
Разин в ответ выдавил из себя такой же убогий комплимент.
– Но до вас мне далеко.
Деев вернулся к столу, нажал кнопку переговорного устройства, попросил принести кофе. Усадил Разина не за стол для посетителей, а на диван вроде того, что стоял в кабинете Колодного, только побольше и помягче, сам сел напротив в кресло с прямой спинкой и деревянными подлокотниками и стал разглядывать Разина, будто и вправду соскучился. Потом, насмотревшись, сказал, что после известной потасовки Разин выглядит мужественным парнем, потому что пара лишних шрамов мужчину не испортят.
– Да, слышал о твоих ресторанных похождениях, – Деев на минуту нахмурился. – Вот тебе один совет. За него даже десяти копеек не возьму. В Москве полтора десятка приличных ресторанов. И ты хорошо знаешь, как они называются. Все остальное – ниже ватерлинии. У меня правило простое: или я хожу в нормальное заведение, или сижу дома.
– Теперь это станет и моим правилом, – улыбнулся Разин.
Деев помолчал и перешел к лирической части разговора. Сказал, что вечно ждет из-за границы разведчика-нелегала, как, наверное, отцы ждали с фронта своих сыновей. Но нелегальная работа опаснее фронта, потому что никогда не знаешь, где враги, а где друзья. Собственно, нет и самой линии фронта, а окопы холодной войны ничем не лучше настоящих фронтовых промерзших окопов полного профиля, в которых дрались и умирали фронтовики, наши отцы. При упоминании отцов, войны и окопов, он вытащил носовой платок, промокнул сухие веки, высморкался и долго кашлял. Казалось, его закаленную душу вот-вот разорвут рыдания, но генерал с усилием сдержался.
– Я, вообще-то, хотел дождаться первого настоящего тепла и вытащить тебя на дачу, на шашлыки. Там бы мы поболтали, как друзья. Помнишь, как последний раз посидели? Вечер, костер в лесу. Сосны, ветерок. Но до тепла еще далеко. Ладно, давай к делу. Случилась серьезная история. Один гражданин, референт или помощник, – точно не помню, – председателя Комитета партийного контроля, принес к нам в общественную приемную гнусную анонимку. Он утверждал, что это письмо нашел на столе председателя КПК Арвида Яновича Пельше. Короче, там написано, что сотрудники ПГУ КГБ через своих агентов продают за границей произведения искусства из Гохрана. И большую часть выручки присваивают. Аноним подкрепляет выводы примерами. Восемь страниц этого опуса занимает перечень драгоценностей, которые мы якобы вывезли и продали. По мнению анонима, – за гроши…
– В том списке есть вещи, которые проходили через меня?
– Твоих там нет.
Деев смотрел в глаза Разину, будто хотел прочитать в них нечто важное.
– Написал анонимку матерый враг, – продолжил он. – Он точно знал, куда ударить побольнее. Если на самом верху решат начать проверку, нам придется долго отписываться. Правда на нашей стороне. Но вся эта возня, эти кухонные дрязги бросят тень на многих агентов-нелегалов. Это же им, как нож в спину. С этими ювелирными безделушками, цена которых точно никому не известна, легко придраться к мелочам. И раздуть целую историю.
– Автор кто-то из наших?
– Не знаю. Кто писал, пока не установили. Но знаем, кто подсунул письмо Пельше. Ты не поверишь. Наша общая знакомая Маргарита Докучаева.
– Маргарита? – Разин широко раскрыл глаза. – Она на такое не способна.
– Это установлено следствием. Ее покойный муж Костя в гробу перевернется от стыда. Некогда она работала в аппарате КПК. И иногда заходила поболтать со старыми подружками.
Деев подался вперед, наклонился, даже шею вытянул и прошипел:
– Вот же сучка.
– Ну вы меня огорошили, – Разин придвинул пепельницу и закурил. – А что она сама говорит?
– Она что говорит? – Деев пожал плечами. – Что скажет женщина… Много эмоций, мало смысла.
– А что референт?
– Он ничего не знает. Честный малый. Просто передал письмо в госбезопасность. Ты же виделся с Маргаритой после возвращения?
– Она вдова моего друга. После командировок всегда к ней заезжаю. Посидели, поболтали…
– Это хорошо, что ты друзей не забываешь. Хорошо это.
– Кстати, о друзьях. В Нью-Йорке я работал с Павлом Ткачуком. Месяца четыре назад его отозвали в Москву. Перед отлетом он мне не позвонил. Хотя я должен был через него кое-что жене передать. Он не оставил записки. И в Москве в его квартире на звонки никто не отвечает. У него ведь жена и ребенок. Вы не знаете, где он сейчас?
– Ткачук? – Деев наморщил лоб, будто не мог вспомнить этого человека. – Тот связной… Его временно у нас забрали. Кажется, у него задание, как-то связанное с Турцией. И семья тоже там. Подробностей не знаю. Слышал только, что через год он вернется. С хорошим загаром и кучей сувениров.
Деев замолчал, когда без стука вошел дядька лет сорока, поздоровался, поставил на стол поднос с фарфоровым кофейником, чашками и сахарницей. Ушел и вскоре вернулся с вазочкой печенья и коробкой конфет «Мишка в шоколаде».
Деев проводил дядьку взглядом и сменил тему разговора. Сказал, что женщин больше на работе не держит, после неприятной истории с секретаршей, когда особа, не слишком интересная и совсем не молодая, каким-то образом сошлась с французским дипломатом, это сожительство продолжалось три месяца перед тем, как узнали на работе, да и то случайно. Француз поспешил срочно уехать во избежание крупных неприятностей, а с дамочкой контрразведка возилась полгода, стараясь определить, что она разболтала. Еще Деев сказал, что сидеть в каком-нибудь подставном офисе, вроде этого, значительно удобнее, чем на площади Дзержинского или в Ясенево. Во-первых, от начальства далеко, во-вторых, людям вроде Разина, нелегальным резидентам, удобнее приезжать сюда, а не светиться лишний раз в конторе. Правда, в Ясенево у него тоже есть каморка.
Деев налил кофе, гостю и себе, съел «Мишку в шоколаде» и сказал, что читал все докладные записки, составленные Разиным по поводу той заварухи, случившейся в Нью-Йорке, и может сказать только одно: молодец, что проявил мужество и, самое главное, остался в живых, потому что верный сын отечества ему, то есть этому отечеству, еще понадобится. Деев и дальше был готов болтать высокопарную чепуху, но, наверное, язык устал.
Он выдержал паузу и сказал:
– Вообще-то я тебя пригласил, чтобы извиниться за то дикое происшествие с полиграфом. Сама машина была не в порядке. А местная охрана дала волю эмоциям, затеяла эту возню, ну, сам все знаешь… Тебя несправедливо обвинили чуть ли не в государственной измене. Кстати, в ЦРУ, если сотрудник не прошел проверку на полиграфе, его увольняют. Просто и ясно. Никаких дополнительных проверок не проводит. Просто увольнение. И больше никаких санкций. Ну, ты понимаешь: даже если бы ты не прошел проверку, те парни не имели права с тобой так разговаривать, опускаться до оскорблений, тем более побоев и даже оружия. Полиграф – не истина в последней инстанции. Не прокурор и не судья. Это всего лишь коробка с полупроводниками, конденсаторами и прочими радиодеталями. Парни получили по «строгачу». На год-другой их отстранят и отправят в провинцию. Да, на перевоспитание. Может быть, там научатся вежливости.
– Я не в обиде, Павел Ильич. Может быть, на их месте я и сам бы не сдержался.
– Ну, а теперь хорошая новость. Как ты знаешь, заканчивается твоя проверка, которая была скорее обязательной формальностью. Итог простой и ясный: тебе доверяют. Так вот, есть решение представить тебя к высокой правительственной награде, – Деев сделал глоток кофе. – Считай, что Орден Боевого Красного Знамени уже твой. Это без вопросов. Никто возражать не станет, и Андропов поддержит. Не хочу тебя хвалить – в профилактических целях, ну, чтобы не зазнался. Но еще раз повторю: ты молодец…
– Спасибо, – сказал Разин. – Приятно слышать хорошие слова.
– И еще одна важная новость: мне сообщили, что следствие по делу об убийстве Танечки идет к концу. Нашли женщину, свидетельницу того, как незадолго до нового года во дворе жилого дома твою жену избили и затолкали в машину. Потом вывезли за город… И там убийца расправился с ней. Так вот: его нашли. Это уголовник с длинным послужным списком. Этот подонок был убит нашими оперативниками при задержании. Все доказательства, самые твердые, неоспоримые, – собраны. Оперативники передали материалы в наше следственное управление. Следователи вслед еще раз опросят свидетелей, проверят доказательную базу… Хотя уже ясно, что и как.
– Кто он, как зовут?
– Некий Константин Бортник, криминальный авторитет. Он втерся в доверие Татьяны. Видимо, тянул с нее деньги, но все казалось мало. У тебя после возвращения обнаружилось немало кредиторов. Знаю, что ты отдавал долги покойной жены. А раньше она ни у кого копейки не занимала. Точнее, она всегда была готова дать в долг любую сумму. Короче, Бортник понял, что все зашло слишком далеко… Спасая свою шкуру, пошел на убийство. Жаль, что подонок не дожил до суда. Хотя, собаке – собачья смерть. А суды в наше время слишком гуманны.
– Что их связывало, я не понимаю? Ну, Татьяну и этого Бортника?
– Старина, не пытай меня. Я выложил все, что знаю. Но, сам понимаешь, пока следствие не закончено, я вообще не имел права трогать эту тему. Подожди немного, и узнаешь все подробности. Главное, что вина Бортника полностью доказана. Когда наши оперативники обложили дом, где он прятался, Бортник пытался бежать. Он не расставался со стволом, отстреливался. Да… Он ведь точно знал, что по его душу придут. И был готов… Если бы он вдруг воскрес, я бы пристрелил его второй раз.
Они допили кофе и поговорили некоторое время на общие темы. Деев посмотрел на часы и сказал:
– Старина, мне пора работать. Но сначала… У тебя наверняка есть проблемы. Чем могу помочь – помогу. Давай, выкладывай начистоту. Деньги нужны?
– За мной следят день и ночь. Я все понимаю, такую проверку проходит каждый, кто… Но мне от этого не легче. Время идет, меня пасут как последнюю сволочь. Уже обращался к Колодному, он вроде хотел помочь, но ничего не меняется.
– Да, неприятно, – кивнул Деев. – Проверка это уж такая процедура, от которой удовольствия никакого. Но тут можем сделать исключение… Я завтра же разберусь с этим, не вопрос. Снимут наблюдение.
Разин поднялся, поблагодарил за кофе и уже шагнул к двери, когда Деев сказал:
– Алексей, мне пора уезжать, а ты задержись на полчаса. Тебе покажут тихую комнату. Посиди, подумай. И составь служебную записку. Так и так, в такой-то день был у Маргариты Докучаевой в гостях. Говорили о том-то и о том-то. Хорошо?
В коридоре Разина уже ждал тот самый дядька, что приносил кофе. Он показал комнатенку с окном на улицу. Там был стол, а на нем стопка бумаги. Разин спросил, можно ли тут курить и достал ручку.
Разин покинул контору, когда уже темнело. Он долго бродил по переулкам, зашел в будку автомата и позвонил Войтеху, это был телефонный номер, которым пользовалась многие сотрудники. Когда Войтех подошел, Разин сказал:
– Кажется, дружище, тебе пора в отпуск. Съезди и отдохни. Но только не торопись. В запасе у тебя неделя.
– Вы не туда попали, товарищ.
Глава 7
В это утро Разин, собиравшийся на незапланированную встречу с помощником прокурора Глебом Борецким, проснулся с тяжелым сердцем. Позавчера Борецкий позвонил ему домой, хриплым пьяным голосом спросил какую-то женщину и повесил трубку. Значит, что-то поменялось на самом верху, и сегодня они снова должны встретятся на Чистых прудах. Разин стоял под душем и думал о том, что, возможно, сегодня последний день, когда он дышит чистым воздухом свободы. Если Борецкий после колебаний, сомнений и парочки бессонных ночей вышел на КГБ и составил заявление, – а в бумажном жанре он крупный специалист, – то Разина возьмут сегодня, в ту минуту, когда он подойдет к черной прокурорской машине.
Он вышел из дома, прихватив мелочь, и всю первую половину дня провел в разъездах по Москве, но не на машине, а общественным транспортом, делая вид, что поглощен хлопотами о ремонте. В сопровождении было задействовано не меньше полутора десятков оперативников, которые, меняясь на улицах и в метро, вели его и передавали друг другу по цепочке, будто драгоценный кубок. Он побывал в парочке хозяйственных магазинов, купил несколько электрических розеток и выключателей и узнал, когда завезут кабель.
В магазине «Обои» на Профсоюзной улице в продажу выбросили симпатичные образцы производства ГДР, но к появлению Разина очередь уже выползла из магазина и стала быстро удлиняться. Число будущих покупателей давно перевалило за сотню, Разин все-таки решился встать за женщиной в приметном зеленом пальто. А затем отошел на пару минут, завернул за угол, и быстрым шагом направился в сторону метро. В тесноте и сутолоке перехода на станции Площадь Ногина оперативники потеряли его.
Без четверти час он вышел в город из метро Кировская, залюбовался памятником Грибоедову и прошелся по бульвару под слабым моросящим дождичком, останавливаясь возле витрин с газетами. Он увидел, как черная прокурорская машина подъехала и остановилась на старом месте. Разин повернул обратно, перешел улицу, оказался возле билетных касс театра «Современник», постоял, поглядывая на часы, будто хотел выкупить заказанные билеты. Снова спустился на тротуар и пошел обратно к метро, свернул в переулок и бесцельно побродил еще минут десять, окончательно убедившись, что его никто не сопровождает.
Он перешел проезжую часть, свернул направо и остановился в двадцати метрах от черной прокурорской «волги», делая вид, что смотрит на часы. Затем подошел к машине, открыл заднюю дверцу. Мужчина, сидевший на другом краю дивана, кивнул. Разин забрался внутрь и поставил сумку на колени.
– Простите, что опоздал. Меня пасут очень плотно. С каждым днем все труднее оторваться.
– Я отпустил водителя на час. А пока ждал, почитал американский детектив. Мое время попусту не пропадает.
Разин обвел взглядом салон машины.
– Не беспокойтесь, здесь можно разговаривать, – сказал Борецкий.
– Лучше пройдемся. Отличная погода.
Борецкий подхватил шляпу. Они перешли дорогу и оказались на аллее, пустой и серой. Как и в прошлый раз, дул ветер, снова собирался дождик.
– Когда-то здесь я гулял с девушкой, – вздохнув, сказал Борецкий. – Она была старше на год. И, кажется, никогда не воспринимала меня всерьез. Но ходила со мной гулять и ждала, когда я наберусь смелости и ее поцелую. Я жил на Фрунзенской. А она жила тут недалеко. Я доезжал до метро Кировская. Мы бродили и разговаривали о пустяках или планы строили… Она была красивой девушкой из хорошей семьи. На нее заглядывались взрослые мужчины. Не верится, что все это было со мной. Смелости я так и не набрался… Посмотрела бы она на меня сейчас: старый бюрократ в очках и шляпе.
– И у меня была похожая история, – засмеялся Разин. – Я тоже гулял с девушкой, на которую заглядывались взрослые дяди. И, разумеется, у нас ничего не получилось. Только гуляли мы не здесь, в Сокольниках.
– Лирическое отступление закончено, теперь к делу, – сказал Борецкий. – Не буду вас долго томить. Передайте Платту, что есть добрая новость. Генеральный еще раз внимательно изучил материалы. Плюс несколько экспертных заключений о ценности того или иного изделия и его фотографии. Я говорил Платту, когда мы встречались последний раз, что у начальства возникнет интерес к этим фактам.
– Почему, что изменилось?
– Не знаю. Но прокурор принимает решения самостоятельно. Не слушает советов. Если эти советы не исходят от первых лиц страны. Он чувствует обстановку и знает, когда делать ход. Я ждал этого решения, но, честно говоря, полной уверенности не было. И вас не хотелось авансом обнадеживать.
– Значит, лед тронулся…
– Теперь я чувствую азарт, – Борецкий потер ладони. – Ну, будто я на утиной охоте, осень, холодно, рассвет, я сижу в лодке… Подсадная готова. Ожидание затягивается… И вот-вот из-за камышей появятся утки. Это такое чувство, не описать словами. Вы охотились когда-нибудь?
– В основном охотились на меня, – ответил Разин.
– И каковы результаты? – усмехнулся Борецкий.
– Для охотников – не слишком хорошие. Я жив и пока еще на свободе. Но везение может кончиться.
– Ну уж нет. Надеюсь, что профессиональная осторожность вас не подведет, – улыбнулся Борецкий. – Так вот, в моем присутствии мой начальник передал материалы следователю по особо важным делам Леониду Ушакову. Это относительно молодой человек, ему всего сорок четыре. Энергичный, с опытом. Он проведет проверку. Все предосторожности будут соблюдены. По итогам будет принято процессуальное решение. Если факты в целом подтвердятся… Ушаков знает, кто вы, ваш телефон и адрес. Но, разумеется, беспокоить не будет. Если возникнут срочные вопросы, сами звоните из автомата после полудня, он будет ждать новостей.
– Что я могу сделать полезного, чем-то помочь?
– Надо подкрепить заявление фактическими материалами. Вы ведь понимаете, когда делу будет дан ход, это будет не просто расследование о злоупотреблениях в конторе, это будет взрыв атомной бомбы. Надо, чтобы доказательная база была железной.
– Что от меня требуется?
– Платт говорил, что у него собран архив. И в нем материалы об изделиях, которые он получал в последние годы. Контора передавала ему, скажем, дорогое ювелирное украшение или иконы, обозначила продажную сумму. Эта цена была гораздо ниже рыночной или аукционной. Желательно, чтобы хотя бы некоторые факты были подтверждены актами экспертизы. Короче: для начала нам нужен архив экспертных заключений. И, желательно, хотя бы несколько изделий, полученных Платтом из конторы, и еще не проданных. Он говорил, что это можно устроить.
– Платт хотел приехать в Москву, как только что-то сдвинется. Он готов дать показания, пояснения. Ему есть, что рассказать.
– Он смелый человек. Спросите, когда его можно ждать. Мы в первое время не сможем предоставить охрану. По приезде организуем его встречи со мной и Ушаковым, но не в здании Генпрокуратуры на Петровке, а где-нибудь на частной квартире. Платт даст показания, которые будут записаны на бумаге и на диктофон. Эти встречи отнимут, может быть, пару недель. Тогда можно будет все оформить, как надо, идти к прокурору и ходатайствовать о возбуждении уголовного дела. Потом наберутся новые вопросы, будут назначены новые встречи. Звоните, как только появятся новости.
Борецкий остановился, попрощался и зашагал в обратную сторону. Разин побродил еще минут десять, сел на лавочку, залез в хозяйственную сумку, вытащил металлическую фляжку, наполненную коньяком. Он отвинтил крышку, сделал пару глотков и подумал, что пойло в самый раз.
В письме Разина, которое Войтех отправил в Варшаву, было сказано, что помощник Генпрокурора Борецкий производит противоречивое впечатление. С одной стороны он, кажется, спокойным и рассудительным, но заметно, что он нервничает.
Во время первой встречи Борецкий сказал, что к встрече с Платтом пока не готов по объективным причинам. Якобы начинать атаку на КГБ сейчас не ко времени и просил взять тайм-аут. Но сейчас передумал. Встретился и сообщил, что в Генпрокуратуре готовы начать проверку фактов. Разин сказал Борецкому, что общий друг скоро приедет.
Глава 8
О директоре детского садика Анне Николаевне Юткевич все-таки вспомнили. Ей на работу позвонил мужчина с приятным голосом, представился майором госбезопасности Виктором Орловым. Он тепло поздоровался, будто они были давно знакомы, и сказал, что гражданке Юткевич надо одеться и минут через двадцать выйти на улицу, к детскому садику подъедет машина, черная «волга», водитель все объяснит, скажет, куда они отправятся, потому что по телефону говорить об этом не следует. И действительно, подъехала машина, водитель, немолодой дядька, сказал, что отвезет Юткевич в судебный морг, а все остальное она узнает уже на месте.
Волнение и тревога съедали Анну Николаевну всю дорогу, она старалась представить, что ждет ее в том мрачном учреждении. В моргах она еще не бывала и не горела желанием там очутиться даже с познавательными целями. Умевшая мыслить логически Анна Николаевна быстро схватила суть проблемы, решив, что с места сдвинулось та безобразная история, свидетелем которой она стала. Милиционер с Петровки предупреждал, что ее могут побеспокоить из КГБ. Значит, все кончилось плохо: ту несчастную женщину все-таки убили, сыщики нашли тело и теперь… О том, что предстоит увидеть, что вскорости случится, Анне Николаевне думать не хотелось, но пришлось, потому что ничего другое просто в голову не лезло.
Морг занимал кирпичное здание в два этажа, вокруг был небольшой парк, запущенный и неухоженный, по периметру отгороженный кованной оградой от улицы и ближних дворов. У крыльца ее встретил мужчина приятной наружности, чисто выбритый и причесанный так, будто только что вышел из парикмахерской, где делают модельные стрижки. Темный пиджак был выглажен, пахло хорошими сигаретами и дорогим одеколоном. Мужчина представился майором госбезопасности Виктором Орловым, показал служебное удостоверение с фотографией и по-мужски сдержано улыбнулся, эта случайная улыбка выдала его прекрасное настроение, хоть оно, это настроение, никак не вязалось с этим скорбным местом и с предстоящей процедурой опознания.
Он поддерживал Анну Николаевну под локоть, когда они поднимались по ступеням на высокое крыльцо, потом шли светлым коридором, спустились в подвал, свернули в первую от лестницы комнату и оказавшись в небольшом врачебном кабинете. Орлов помог снять пальто и усадил ее на стул, сам сел за письменный стол, потому что другого места не осталось, и сказал, что он прочел показания, снятые с Анны Николаевны в Главном управлении внутренних дел. Открыл папку, погладил ладонью исписанный листок и снова неожиданно улыбнулся.
– Сегодня я попрошу вас выполнить свой гражданский долг, – сказал Орлов. – Вы взрослый человек и наверняка обо всем уже догадались. Знаете причину, по которой я вас вызвал, то есть попросил приехать… Сейчас мы пройдем, собственно, в прозекторскую, и там в присутствии понятых вам будет предъявлено тело… Не хочу забегать вперед. Вы посмотрите и скажете, когда, где и при каких обстоятельствах имели счастье, – в этом месте Орлов снова улыбнулся, – видеть этого, так сказать, субъекта. Свеженького. Еще не похожего на замороженную курицу. Вскрытия не делали, поэтому ваша задача облегчится.
Анна Николаевна сама улыбнулась в ответ, сообразив, что та несчастная женщина наверняка жива, а вот грубиян, распускавший руки, совсем даже наоборот, скончался не по своей воле, не дожив до старости, – туда ему и дорога. Все-таки бог на свете есть… Орлов зачитал выдержки из показаний, которые Анна Николаевна давала на Петровке, когда встречалась с майором милиции Судаковым, и спросил, все ли верно записано. Если есть, что добавить, можно будет составить дополнительный протокол, но не сейчас, позже, много времени это не займет, без бумаготворчества в наше время никак нельзя.
– Все верно, – кивнула Анна Николаевна, которой передалось доброе настроение. – И добавить нечего.
– Ну вот, видите, как хорошо. Тогда не будем терять время. Значит, программа такая. Сейчас вы все посмотрите. Ну, то есть вам все покажут. Подпишите протокол опознания. А машина вас до дома отвезет. На работу возвращаться я вам запрещаю, категорически. Посидите за чаем у телевизора. Отдохните.
– За машину спасибо, я еще слабая после болезни. Но телевизор будет позже, сначала надо с собачкой погулять.
– У вас собачка? Надо же… Приятно, что после работы тебя кто-то ждет, ну, родная душа. А я только мечтаю завести. Руки не доходят… Пальто здесь повесьте, там запах неприятный. В ткань быстро впитывается. Сумочку с собой возьмите. Кабинет я запру.
Они вышли в тесный коридор, оттуда в комнату, освещенную люминесцентными лампами. Здесь на банкетке в углу сидели, тихо переговариваясь, какие-то люди. Мужчина с женщиной, оба в верхней одежде, – понятые, наверное, прямо с улицы привели. Хмурый санитар в сером халате и черной вязанной шапочке и молодой человек в шерстяном костюме. Высокий и серьезный, видимо, из госбезопасности. Под мышкой папка, ботинки начищены. Люди встали как по команде, обменялись с Орловым короткими репликами. Санитар махнул рукой, показывая, куда идти, открыл дверь, обитую железом, включил свет.
Люди один за другим робко переступили порог, оказались в ярко освещенном зале. Было довольно прохладно, под потолком два узких окошка с решетками, близко к ним три секционных стола серого мрамора, два пустых, на третьем тело, прикрытое простыней. Все участники действа знали, что им делать. Двое понятых встали в стороне, молодой оперативник присел за письменный стол и открыл папку. Санитар остановился у изголовья, готовый снять простыню с покойного.
Орлов подвел Анну Николаевну вплотную к секционному столу и стал держать ее под локоть, словно боялся, что женщина может почувствовать себя нехорошо. Он кивнул санитару, тот опустил простыню с головы и груди до пояса. Взглядам открылся мужчина крепкого сложения с татуировками на груди и руках. Белое, как бумага, лицо искажено гримасой боли, лоб сморщен, зубы оскалены, нижняя губа так глубоко искусана, что казалось черной. Над верхней губой темная полоска усов. Русые вьющиеся волосы на голове, наверное, при жизни были красивыми, теперь спутались, потемнели, сделавшись похожими на паклю.
Понятые отвели взгляды, женщина достала платочек и поднесла к носу, словно спасалась от нехорошего запаха. Мужчина комкал в руках меховую шапку и шмыгал носом. Анна Николаевна не испугалась. Смотреть на обнаженное мужское тело ей было неприятно и неловко, будто она подглядывала в замочную скважину, а за дверью происходило нечто непристойное.
Живот мужчины был высоким, вздутым, из середины торчал синеватый пупок. Видимо, перед смертью человек плотно поел. Широкая грудь оказалась белой, почти безволосой, какой-то бабьей. Слева бледная татуировка, кажется, что это ребенок сделал рисунок шариковой ручкой. Два входных пулевых отверстия заклеили пластырем на матерчатой основе. Одно из них над правым соском, синим, похожим на сморщенную сливу, второе тоже справа, чуть ниже ребер.
Голос Орлова заставил ее вздрогнуть:
– Анна Николаевна, посмотрите на тело и постарайтесь вспомнить: этого человека вы видели? Если да, уточните: когда, где, при каких обстоятельствах?
Стало очень тихо. Анна Николаевна сделала полшага вперед, чтобы лучше разглядеть лицо. Хотя с первого взгляда, с первой секунды поняла, что произошла ошибка, этого мужчину она никогда не встречала. Взгляды присутствующих она чувствовала кожей и знала, какого ответа ждет от нее этот милейший человек Виктор Орлов.
Она покачала головой и сказала:
– Нет, этого… Этого мужчину я никогда раньше не видела.
И заметила, как изменилось лицо Орлова, будто вытянулось, как переглянулись понятые, а санитар закашлялся. Человек, сидевший за столом, бросил писанину.
– Анна Николаевна, человеческое лицо меняется после смерти, – сказал Орлов. – Бывали случаи, когда мать не узнавала покойного сына. Посмотрите внимательнее. Не торопитесь.
Анна Николаевна покачала головой и повторила:
– Я не встречала этого человека.
– Мы сейчас кое-что изменим, – Орлов отошел к дверям и включил освещение под потолком и над другими столами, затем достал очки и нацепил их на нос покойного.
– Вот, так лучше будет. Очки – это важная штука, они меняют лицо. Тот гражданин в очках был?
– Да как сказать… Вроде бы без.
– Вроде или точно? Вспоминайте.
– Господи, ну, я вспоминаю. Точно, без очков.
– Впрочем, очки это всего лишь деталь. Их можно надеть, а можно снять. В тот момент, когда вы увидели этого гражданина, он очки снял. Правильно?
– Может быть, снял, – кивнула Анна Николаевна.
– Может быть или снял?
– Ну, значит, снял, если их не было.
– Хорошо, занесите в протокол, что в тот момент, когда гражданка Юткевич видела Константина Бортника, очков на нем не было.
Анна Ивановна чувствовала, как от нестерпимо яркого света стало щипать глаза, будто сильный ветер подул. Наворачивались слезы, она часто смаргивала, но это не помогало, теперь лицо покойного сделалось расплывчатым, потеряв четкие очертания.
– И еще, у него усов не было, – сказала она.
– А-а-а… Значит, вы утверждаете, что усов в то время Бортник не носил?
Анна Николаевна запуталась:
– Да, утверждаю. То есть, я не знаю, носил или нет. Но я их не видела.
– Понятно… Теперь понятно: вы усов Бортника не видели. Это надо обязательно записать, – деловито кивнул Орлов. – В день встречи гражданки Юткевич с Константином Бортником усов у него не было. Лучше так: усы были сбриты. Это правильнее. Да, Анна Николаевна, так правильно?
– Ну, наверное, правильно.
– Анна Николаевна, есть еще замечания?
– Нет, замечаний нет.
– И ладно. И хорошо. Ну, тогда давайте закругляться, товарищи. А то медикам тут еще работать, а мы мешаем. Подходите к столу и подписывайте. По старшинству. Уважаемая Анна Николаевна – вы первая. Подходите. Вот сюда…
Анна Николаевна не тронулась с места. Она подумала, что ее ловко облапошили и теперь ей подсунут бумагу, которую наскоро настрочил молодой оперативник, или составил ее заранее, и сейчас дополнил парой замечаний про очки и усы. Она забыла свою робость и сказала негромко, но ясно:
– Прошу занести в протокол, что человека, которого тут называют Константином Бортником, я никогда раньше не видела. Повторяю: никогда не видела. Ни с усами, ни без усов. Ни в очках, никак. Этот человек мне не знаком. Так и запишите, как я говорю. Слово в слово. Иначе я ничего не подпишу. Поищите другую дур… Другую свидетельницу.
Орлов кивнул Гороху, мол, заполняй новую бумагу, чего время зря терять.
Через четверть часа Анна Николаевна снова оказалась во врачебном кабинете и надела пальто, без которого озябла.
– Подождите наверху, – рассеяно бросил ей Орлов.
Он сидел на столе и терзал телефон, раз за разом набирая один номер, но было занято.
Анна Николаевна по лестнице поднялась на первый этаж, где галерея с окнами. У входной двери оказался диванчик. Она просидела минут десять, решив, что Орлов забыл об обещании подбросить ее до дома на казенной машине, но спускаться в тот же подвал и напоминать о себе, о чем-то просить, не хотелось. Она вышла в сквер, оказалась за оградой и спросила прохожего, как добраться до метро.
Глава 9
Клавдия Захарова, заведующая производством пищевого комбината номер шесть, редко опаздывала на работу, но в этот раз задержал сантехник, который пришел не вовремя и около часа ковырялся в ванной комнате с засором в трубе.
Когда она добралась до работы и заняла место в кабинете за письменным столом, мелкие дела навалились и не дали вздохнуть почти до обеда. В полдень из проходной позвонил парнишка-охранник и сказал, что на территорию комбината только что прошли трое мужчин, все предъявили удостоверения сотрудников милиции из отдела борьбы с хищениями социалистической собственности. А еще перед воротами стоит «волга», а в машине, кажется, тоже милиционеры.
– Если новые милиционеры придут, открывать им или нет?