Прикосновение Киз Дэниел

Она отпрянула в сторону.

– Там ничего не может быть. Я вычесываю их по утрам и вечерам.

– Эти частицы столь малы, что вы не можете знать точно, вычесали их полностью или нет, – заметил Макнайт. – А рисковать мы не можем, мистер Старк. Сами понимаете, мы не стали бы настаивать, не будь в этом безусловной необходимости.

Радиоактивные следы обнаружились в двух местах. Один – на затылке, посередине, другой – на волосистой части кожи головы спереди. Она услышала потрескивание и подняла руку, собираясь прикоснуться к волосам, но Макнайт ее остановил.

– Не стоит. А то еще разнесете.

– Волосы придется остричь, миссис Старк. – Бендикс извлек из кармана комбинезона ножницы.

– Я все смою. Не сумела вычесать, так сумею смыть, правда?

Макнайт покачал головой.

– Ничего вы не смоете. Да и время поджимает. Лучше остричь.

– Если не желаете, чтобы случилось что-нибудь похуже, – заметил Бендикс. – Иначе волосы у вас скоро выпадут сами.

Макнайт приблизился к нему вплотную.

– Не стоило говорить об этом прямо сейчас.

– Рано или поздно она бы и сама это поняла. Так что пусть знает – дело это нешуточное.

Она содрогнулась – точно от удара и пошатнулась – от напряжения. Барни хотелось ободрить ее, но приближаться к ней было нельзя. Да и потерять ей предстояло разве что часть волос, не больше.

– Мне действительно жаль, – проговорил Макнайт, беря у Бендикса ножницы, – и давайте скорее заканчивать.

Он наклонил ее голову вперед и, водя перед собой счетчиком Гейгера, осторожно принялся за стрижку.

– Постараюсь не отстричь ничего лишнего.

Но все оказалось не так-то просто, и к тому времени, когда счетчик стал отмечать нормальный фон, почти четверть ее волос лежала на бумаге, которую он подстелил, чтобы их собрать. Часть волос упала ей на плечи и грудь, и Макнайту пришлось проверять все это на радиоактивность снова и снова. Затем он отступил назад, извлек из плиофильмового мешка другой халат, аккуратно развязав наружную тесемку, и передал его Карен.

Она набросила на себя халат, плотно закуталась в него. И лишь тогда мельком взглянула на Барни.

– Вот и хорошо, – сказал Бендикс, – а когда вы оба пойдете к машине… постарайтесь не заступать на траву и следовать вдоль линии – я отметил ее белым порошком.

Она взглянула на Барни, но не шелохнулась, и тут он заметил, что ее всю затрясло, словно в приступе рвоты, но она всего лишь разрыдалась, потому что уже была не в силах сдержать слез. Барни обнял ее, и теперь она крепко прижалась к нему, перед тем как он помог ей сесть в машину, открыто поправив пальцами ее неровно остриженные волосы.

– Что ты с нами сделал, Барни? Что же ты наделал?

Она рыдала у него на плече даже тогда, когда они усаживались в припаркованный у обочины темно-коричневый седан. Мистер Гэрсон представился сам, но она на него даже не взглянула. Барни кивнул в знак приветствия и протиснулся на заднее сиденье, сев рядом с нею.

Барни лишь краем уха слушал, как мистер Гэрсон объяснял, что они едут на обследование в больницу и что к тому времени, когда их выпишут, в доме у них все будет обеззаражено. Он почувствовал, как она, сидя рядом, вдруг вся напряглась и резко выпрямилась.

– В доме?

Мистер Гэрсон, сидевший спереди рядом с водителем, обернулся к ней и кивнул.

Он был изыскан, седоволос, с резкими манерами военного. Строгость, которую Барни ощутил по телефону, в машине стала чувствоваться еще явственнее, тем более что в тусклом свете им был виден только его профиль.

– Ничего страшного, мистер Старк. Людям из ДК – дезактивационной команды – нужно четыре-пять дней, чтобы все промерить и очистить.

– Все-все, что мне так дорого?

– Разумеется, а ущерб вам возместят. Мистер Энгстрем просил вас заверить, что «Нэшнл-Моторс», кроме того, покроет вам и все издержки по пребыванию в больнице, а также по проведению у вас дезактивационных работ.

Барни понял – от этого никуда не деться. Все, чем они пользовались, до чего дотрагивались или к чему едва прикасались, стало зараженным. Вся пыль, которую она убирала, превратилась в радиоактивную, и сквозняками ее уже, наверное, занесло на диван, журнальные столики, под абажуры, плафоны и по коврам.

– Как же так? – спросил Барни. – Ведь Макс Прагер говорил, что радиоактивность осталась в пределах «горячей» лаборатории. Он сказал, что там все вычистили. Так как же это попало наружу?

– Вычистили после аварии, – пояснил Гэрсон. – Нас не вызывали, все сделали сами – и это совершенно правильно, – только вот никто не догадался проверить вентиляционную систему, а там, между зоной безопасности «горячей» лаборатории и примыкающим к ней кабинетом мистера Прагера, имеется отдушина. Через неделю после аварии, когда потеплело и включили систему кондиционирования воздуха, частицы радиоактивной пыли попали через трубопровод из зоны безопасности в кабинет мистера Прагера. Оттуда он перенес ее – как я сказал, через неделю, когда уже никто ничего не проверял, – к себе в машину и домой, а заодно и в вашу машину. Так что всякий раз, садясь к вам в машину, он оставлял там все новые следы, и вы, когда садились в его машину, подвергались еще большему заражению. Он, конечно, обратился к нам сразу, как только обнаружил радиоактивные следы, – продолжал Гэрсон. – Но сейчас его состояние, боюсь, весьма плачевно. Вам обоим повезло больше. Вы подверглись вторичному заражению и, судя по всему, получили куда меньшую дозу, чем он. Да, разумеется, и накопление дозы облучения у него началось раньше.

– Барни, ведь с нами ничего такого не будет.

И Барни понял: она судит об этом по заголовкам и статьям, но до сих пор испытания бомб, выпадение радиоактивных осадков, стронций-90, загрязненное йодом детское молоко, дефектные цветные телевизоры, радиоактивные иглы, даже жуткие истории про новорожденных мутантов, жертв радиоактивного облучения, – все это было где-то далеко. А специалисты всегда были рядом и уверяли, что уровни здесь везде безопасно низкие – никакой угрозы.

Но те же специалисты никогда не упоминали о вероятных недоразумениях, пока не стало слишком поздно.

Он мало что смыслил в том, как радиация воздействует на человека.

Истории про радиационные аварии редко попадали в газетные заголовки, и теперь он понимал – почему. Подробности умалчивались, пока все вокруг источника не обеззараживалось и «Нэшнл-Моторс» на пару с Комиссией по атомной энергии не принимали решение предать случившееся огласке. Потом в «Детройт Таймс» выходила полуколонка, посвященная происшествию, мол, пять или шесть месяцев назад в промышленном пригороде Детройта было произведено обеззараживание. И это вызывало тревогу только у обитателей Элджина. Для остального же мира это были (как всегда) устаревшие новости.

У Барни остались кое-какие воспоминания о лучевой болезни, о которой он узнал из статей про Хиросиму, но, насколько ему помнилось, она начиналась с ожогов и выпадения волос, а потом уже проявлявшиеся симптомы (тошнота, слабость, усталость и ожоги) ухудшались, но он, по своей глупости, их неправильно истолковывал… затем, спустя несколько месяцев, у некоторых появлялась катаракта, а через несколько месяцев обнаруживалось белокровие, а то и рак. Пока что существовала вероятная угроза бесплодия, мутаций и выкидыша. Доза была не слишком велика – для них она не смертельна, но от слабости и опустошенности никуда не денешься. И эта мысль казалась невыносимой: на какое будущее им теперь остается надеяться и есть ли в их жизни какой-то смысл?

– Вам придется нас направлять, разумеется, – продолжал Гэрсон. – Надеюсь, никто из вас подолгу не толкался в толпе. – Он снова повернулся профилем, как будто хорошо слышал только правым ухом и хотел услышать ответ именно им. – Так?

– В толпе? Что вы имеете в виду?

– Ваши передвижения… после аварии. Нам нужно будет отследить ваши шаги. Проверить, куда вы ходили и с кем встречались за последний месяц. Вы наверняка заразили уйму народа и наследили во многих местах. Так что впереди у нас много работы, и я жду от вас посильной помощи – иначе говоря, если вы готовы. А жалованье компания за вами, конечно, сохранит.

– Уж конечно…

Но в мыслях он тут же перенесся на несколько недель назад – по следам загрязнения, которые оставил за собой. И каждый из них теперь предстоит тщательно проверить. На миг ему стало забавно от мысли, что теперь он даже не может свести счеты с жизнью, – во всяком случае до тех пор, пока не отследит каждый свой шаг по земле и не заглянет в каждое встречное лицо. Все и вся, к чему он прикасался, должно быть обеззаражено точно так же, как нынче вечером был подвергнут этой процедуре он сам вместе с Карен. Тут уж было совсем не до смеха, и он догадывался: они, должно быть, сильно удивляются, над чем это он смеется.

2

Для Карен пять дней в больнице были сродни тюремному заточению без суда и следствия – кошмару, соучастницей которого она стала постольку, поскольку сблизилась с заразившим ее человеком, вследствие чего ее раздели донага и остригли. Впрочем, ее остригли не наголо, и оставшиеся пучки волос раздражали ее до того, что на третий день она схватила ножницы и коротко срезала их собственной рукой. Не меньше злило ее и то, что Барни сдуру уверял, будто так ей даже лучше. Потом она пожалела, что оболванила себя, и часами просиживала перед зеркалом, уставившись на чужачку, которой теперь сама себе казалась. Она никогда в жизни не носила коротких причесок, в отличие от Майры, частенько стригшейся коротко, отчего она даже чувствовала себя виноватой.

– Что с нами теперь будет? – наконец спросила его она.

– Завтра все закончится, – сказал он. – Мы поедем домой и решим, что делать дальше… начнем жить заново. Дома, наверно, полный бардак. Так что нам будет чем заняться.

– Ты знаешь, что я имею в виду! Не нужно относиться ко мне снисходительно. Что же теперь будет?

– Я говорю без всякого снисхождения. Ради бога, не обижайся.

Он бесил ее, говоря таким тоном, и хотя она понимала, что ему сейчас не легче, ничего не могла с собой поделать.

– Да, я обижаюсь. Все, что ты можешь, так это стоять рядом и ничего не делать.

– Чего же ты от меня хочешь?

– Ничего. Просто мне страшно. Чувствовать себя в полном порядке, здоровой и при этом знать, что с тобой все равно что-то не так. Внутри тебя… – Она не удержалась и расплакалась и, когда он обнял ее, прижалась к нему. – Теперь у нас ничего не будет в порядке, и здоровье тоже, так ведь? То есть последствия заражения нам еще аукнутся.

Прежде они об этом еще не говорили, и ей хотелось наконец поставить точки над «и», облечь мысли в словесную форму.

– Все зависит, – заметил он, избегая ее взгляда, – от того, какую дозу мы подхватили.

Она почувствовала, что он встревожен и пытается ее от чего-то оградить, и ей хотелось ему помочь, вот только она не знала как.

– У тебя же доза больше, чем у меня, так ведь?

Он кивнул, и она промолчала, не зная, стоит ли продолжать разговор. Незнание хуже знания, и тем не менее ей было страшно узнать правду. Будь она уверена, что он все знает, еще куда ни шло. Она не боялась бы заблуждаться, если бы рядом был кто-нибудь, кто четко видел бы опасность.

– Ты в курсе, какие могут быть последствия? – спросила она.

– Этого точно никто не знает. Но я читал кое-что про другие похожие аварии…

– Не рассказывай. Тем более если знаешь, что нас ждет.

– Мы будем под наблюдением. Будем сдавать анализы.

Она вздрогнула и тут же отшатнулась, едва он к ней прикоснулся.

– Прости, – сказал он, – я не хотел…

– Будет как после Хиросимы? Ожоги… и все такое прочее?

– Ничего подобного. Лучше не думай об этом.

– Я никак не могу забыть эти фотографии – японских женщин и детей с обожженными лицами и головами без… – Тут она вспомнила слова дозиметриста со счетчиком Гейгера. – Когда же у меня начнут выпадать волосы?

– Гэрсон говорит – где-то через месяц после заражения, а примерно через полгода они уже снова отрастают. Постарайся об этом не думать.

Она спрятала лицо в руках. Но плакать не собиралась. Зачем мучить его понапрасну – просто ей хотелось, чтобы он почувствовал ту же душевную боль, что и она. Все время, пока они лежали в больнице, ей не терпелось вернуться домой, и вот теперь, зная, что это случится завтра, она испугалась. Они столько раз ссорились из-за пустяков – еды, неправильно истолкованной интонации в голосе. Когда же мистер Гэрсон пришел, чтобы отвезти их домой, ей вдруг расхотелось возвращаться.

Гэрсон кивнул, как будто все знал загодя, и решительным, властным тоном заявил, что у них дома совершенно безопасно. Он заверил их, что показания счетчика Гейгера во всех углах и щелях отныне в норме – в пределах естественного радиационного фона.

– Как это? – спросила она.

– Даже не случись эта авария, – объяснил он, оглядываясь кругом, словно в поисках классной доски, чтобы начертить диаграмму, – показания счетчика Гейгера все равно не были бы нулевыми. Радиация вокруг нас существует всегда – отчасти в виде фонового излучения, а ее излишки попадают в атмосферу в форме осадков в процессе ядерных испытаний. Что же касается пыли, просочившейся из лаборатории с радиоактивными веществами, наши специалисты там все тщательно вычистили. Очистку произвели и у вас дома. Включая, кроме самого дома, мастерскую вашего мужа, гараж и примыкающий к улице земельный участок.

Он улыбнулся, будто гордясь тем, что самолично принимал участие в дезактивационных работах.

– Мы проверили и ваших соседей. И обнаружили радиоактивные следы на собаке мистера Петерсона – за пару домов от вас, – но, к счастью, совсем немного. Мистер Петерсон, правда, очень огорчился, поскольку его жена ожидает в октябре еще одного ребенка. У ближайших ваших соседей, Диллонов, побывавших у вас на пикнике в День независимости, тоже нашли следы – на термосе, который вы у них позаимствовали. О других же соседях можете не беспокоиться. У них, похоже, все чисто.

Карен зарделась от смущения при мысли о том, что теперь эти люди все знают про ее личную жизнь, что они рылись у нее дома, в шкафах, прикасались к ее вещам, письмам, белью и увидели, какая она нерадивая хозяйка. На мгновение она почувствовала себя совершенно голой – как тогда, в гараже, но живо выбросила все это из головы – как и в тот раз, подавила свое смущение и посмотрела Гэрсону прямо в глаза.

– Ладно, – твердо проговорила она. – Хватит об этом.

По дороге домой Барни спросил, уверены ли они, что никаких следов не осталось даже там, куда трудно добраться. Как они смогли все проверить?

– Вот так и смогли, – заверил его Гэрсон. – Проверили все до последней мелочи. Дом ваш, сами увидите, поделили на три секции и каждую методично обследовали, очистили и проверили заново. Люди работали со щетками и губками, и везде, где счетчик обнаруживал радиоактивность, они тщательно проходились этими самыми щетками и устраняли малейшие следы загрязнения. А работаем мы не только с трубками Гейгера – обычными счетчиками Гейгера-Мюллера, – но и с новенькими, более точными сцинтилляционными детекторами – это такие приборы радиационного контроля, – действующими на большие расстояния. Наша контора свое дело знает. Стандартная процедура. Многие из «наших» прошли службу в армии и стали первоклассными специалистами по дегазации, дезактивации и дезинфекции. Сам я служил во флотском дезактивационном пункте – обслуживал наши атомные установки за границей. Так что с утечками радиации мы боремся двадцать четыре часа в сутки где бы то ни было, в том числе дома. Таких контор, как наша, чтоб вы знали, по пальцам пересчитать. Радиационная лаборатория в Бостоне. «Чикаго-Ядерная» в Чикаго. А еще – на Южном и Западном побережьях.

Потом он смолк и посмотрел на Барни.

– Полагаю, вы сможете уделить нам для начала время в понедельник? Желательно, чтобы вы прокатили Бендикса с Макнайтом по вашим маршрутам и местам, где вы бывали после аварии. Чем раньше там будем, тем больше шансов взять распространение под контроль. Вас, миссис Старк, это, конечно, тоже касается. Я вызвал вспомогательные команды, так что, как только обследуем каждое место, они прибудут вслед за нами, развернутся веером и произведут дезактивацию.

Барни тут же сказал, что согласен, хотя, как показалось Карен, он был чем-то смущен. Он избегал ее взгляда – она глубже села в кресло и ушла в себя, решив, что ей уже все равно, где он был последние недели и с кем. Сейчас она не могла ему сказать (ведь за последнее время они и без того пережили достаточно горя), но так уж вышло, что обстоятельства разделили их – пропасть между ними стала шире и глубже, чем он думал. Она понимала – винить его за то, что случилось, глупо, но когда он дотрагивался до нее, ей становилось ясно – отныне они уже никогда не смогут принадлежать друг другу.

Когда они подъехали к дому, она увидела, что дезактивационная команда, как назвал ее Гэрсон, заканчивала очистку гаража. Сейчас, днем, люди в белых комбинезонах и капюшонах выглядели уже не так зловеще, как тем вечером (неужели с тех пор прошла только неделя?), когда она впервые разглядела их через сетчатую дверь и едва не рухнула в обморок от страха. Люди в белом собирали свои причиндалы – «инструменты», как назвал их Гэрсон, – когда они выбрались из машины и двинулись по подъездной дорожке к дому. Поначалу она держалась сзади, не веря своим глазам. Люди, которых она всегда считала героями кошмаров, заканчивали свою повседневную работу и загружались в грузовики.

Она отвернулась, когда они проносили мимо огромные цилиндры с надписью: «ОСТОРОЖНО: РАДИОАКТИВНОЕ ВЕЩЕСТВО!». Часть подъездной дорожки, вокруг их машины, была отгорожена, лобовое стекло на самой машине, как и дверные ручки, были облеплено наклейками: «РАДИОАКТИВНАЯ ОПАСНОСТЬ!» – с бледно-фиолетовым рисунком в виде трехлопастного винта на желтом фоне, означавшим радиацию, как она уже успела узнать.

– Снаружи машина чистая, – сказал Гэрсон, – а вот внутри столько всего, что сам черт ногу сломит. Пришлось опечатать. Сейчас подъедет эвакуатор.

Она подумала, что, когда люди в белом уберутся восвояси, ей удастся забыть об их существовании, но в доме было полно всякого, что напоминало о недавней дезактивации. В прихожей, гостиной и кухне, насколько она могла разглядеть от входной двери, – все было вдоль и поперек исчерчено красным мелом. В виде сплошной сетки.

Гэрсон извинился:

– Простите за беспорядок. Мои люди старались работать аккуратно, но… – Он пожал плечами. – Вам придется малость прибраться.

На фоне красных квадратов мебель смотрелось довольно странно: казалось, ей тут совсем не место. Некоторых предметов обстановки вообще недоставало – расшитых золотым узором парчовых кресел, подаренных ее родителями; на полу, где они стояли, виднелись начерченные мелом овалы.

– Они оказались чертовски радиоактивными, – откашлявшись, объяснил Гэрсон. – Очистить было невозможно. Впрочем, «Нэшнл-Моторс» возместит вам все утраченное или поврежденное в результате радиоактивного заражения. Мне велено вам передать, что компания не пожалеет никаких расходов.

А он неплохо информирован, заметила она про себя. Не прошло и часа после того, как Гэрсон убрался вместе со своей дезактивационной командой, и тут пожаловал мистер Уэйкрофт, из юридического отдела «Нэшнл-Моторс», – по его собственному признанию, он заручился свободой действий, предусматривающих полное возмещение понесенных ими убытков, связанных с утратой или повреждением их собственности.

Мелкими скорыми шажками Мистер Уэйкрофт прошелся в безмолвном танце, с остановками и наклонами, по расчерченным меловой сеткой полам, а Барни с Карен следовали за ним. Осмотрев повреждения и бирки с указанием изъятых предметов, он воскликнул: «Вот так та€к! Дырка на спинке дивана. Сколько же это может стоить?» – и постучал ручкой по желтой бирке стандартного размера, выражая готовность подписаться под любой названной суммой.

Цифры, которые они ему назвали, были явно заниженные, чересчур заниженные, – он дал это понять мимикой и жестами. Но Карен решительно не собиралась извлекать из этого выгоду. Когда она осматривала в столовой занавески с дырками на одной из пар, стараясь определить, во сколько может обойтись замена одного полотнища, мистер Уэйкрофт потерял терпение.

– Итак, миссис Старк, точно подобрать под пару другие полотнища, очевидно, невозможно. Здесь, очевидно, требуется новый комплект.

С этими словами он сделал себе пометку: «занавески в столовую – $200» – и с довольным видом показал ей.

– Полагаю, годится. Вы того заслуживаете. Компания намерена щедро возместить все убытки, понесенные вами в результате этой злополучной аварии.

– А как вы возместите мне моральный ущерб, связанный с памятью об утраченных вещах? – спросила она.

Ее замечание как будто смутило его, угрожая застопорить ход дела, и она, спохватившись, попросила его забыть об этом.

Таким образом, были осмотрены мебель, портьеры, шторы и занавески, белье, одежда и все прочее, что дезактивационной команде пришлось изъять или уничтожить. Когда очередь дошла до машины, Уэйкрофт настоял на замене их «Пейсмейкер-Ровера» на новенький «Пейсмейкер-Кастом II».

– В конце концов, было бы, очевидно, несправедливо требовать, чтобы вы купили себе подержанный автомобиль, ведь он может оказаться в куда более худшем состоянии, чем ваш. И вообще, как сотрудник «Нэшнл-Моторс», вы заслужили себе скидку.

– Очевидно… – вторил ему Барни.

И она почувствовала, что его это как будто задело. Когда пришло время осмотреть мастерскую в подвале, ей показалось, что Барни совсем не горит желанием туда спускаться, но Уэйкрофт настоял на том, что дом должен быть осмотрен «от носа до кормы», дабы удостовериться, что все «в полном ажуре»! И она увидела, что морские словечки заставили Барни согласиться. За спиной Уэйкрофта он сделал вид, будто ерзает взад-вперед штанами, точно матрос, готовый сплясать «Яблочко», и подмигнул ей. Она едва не прыснула. А Уэйкрофт, со своей стороны, прикинулся, будто ничего не заметил.

Ей было больно смотреть на мастерскую Барни, исполосованную красным. Все его работы были расставлены вдоль задней стены. Желтая бирка указывала на место, откуда была изъята часть его ветоши, а другая лежала там, где еще недавно стояла ванна с глиной. Она и не догадывалась, что буквально на днях он работал здесь, внизу.

– Чтобы не потерять навык, и только. – Он пожал плечами. – Ничего особенного.

Но точно такая же бирка висела и на покрывале, скрывавшем Венеру.

– Как вы сами понимаете, мы не в состоянии дать художественную оценку тому, над чем вы работаете, – проговорил Уэйкрофт, впервые озаботившись. – Вам придется назначить приемлемую цену в переводе на затраченные материалы и труды. То есть с точки зрения произведений искусства мы, очевидно, не можем…

– Не берите в голову, – сказал Барни. – Ничего возмещать мне не нужно. Оставим это.

Но Уэйкрофт уже сдергивал покрывало – Барни замешкался и не успел его остановить.

– О, извините. Я не знал… – Он отступил назад, смутился при виде обнаженной натуры в натуральную величину, незавершенной, но узнаваемой, и покраснел, словно застал натурщицу нагой в спальне. – Прошу прощения.

– Ничего страшного, – заверила его Карен. – Когда он закончит, на нее будут смотреть люди во всем мире. Как на обнаженную статую перед зданием Газовой компании в Детройте. – Повернувшись к Барни, она поджала губы. – А я думала, за последний месяц ты к ней не прикасался.

Она заметила, что он совсем не рад.

– Да так, поработал немного. Хотел кое-какие мыслишки опробовать.

На глине виднелись отметины: на руке, которую скребли, чтобы удалить радиоактивную пыль, остался округлый след; губы как будто смялись; правое бедро, между ног, местами соскоблили – словно лопаткой для мороженого прошлись. Увидев, что сделали с ее подобием, она содрогнулась.

Потом она вдруг заметила, даже сквозь увечья, что в лице ее подобия кое-что изменилось, с тех пор как она видела его последний раз. Глаза стали другие, и шея изгибалась под новым углом – все это, как ни чудно, придавало ей мужественности. И, однако же, это была она – хотя и несколько изменившаяся, но, в общем, до боли знакомая.

Барни быстро накрыл изваяние покрывалом и отправился за водой, чтобы его обрызгать. Прежде она никогда об этом не задумывалась, но, покрытое таким образом, оно походило на стоячий труп.

– Не надо здесь ничего описывать, – сказал Барни, смачивая тряпку. – И оплачивать мне все, что здесь находится, тоже не нужно. Это всего лишь глина, и я сам тут со всем разберусь.

– Но компания настаивает на выплате компенсации за…

– Не глупите! – бросил он, краснея. – Скульптура и ломаного гроша не стоит, пока не закончена. Так что, пока я не скажу: готово и стоит столько-то или столько-то, это ничего из себя не представляет. Я начинал и ломал тысячу поделок, а начатые, но не доведенные до конца дела – пустой звук. Возместите мне восемь баксов за глину, которую они забрали с собой, и не больше.

По лестнице она поднималась следом за Уэйкрофтом, догадываясь по взгляду, который, говоря перед этим, обратил на нее Барни, что ему хотелось, чтобы она поняла и поддержала его, – но она и тут ничем не могла ему помочь. То, что он и те сотворили с ее глиняным подобием, опечалило ее даже больше, чем она могла подумать.

Через два часа после того, как ушли Уэйкрофт и Гэрсон, чета Старков, держа десять тысяч долларов в уме, так и осталась стоять посреди разлинованной красными полосками гостиной. Чек, обещанный Уэйкрофтом, они должны были получить в течение недели. Отныне вещественными доказательствами того, что где-то здесь была рассеяна радиоактивная пыль, служили отметины и бирки, а любимое вольтеровское кресло[19] Барни с содранной обивкой и дыры в его твидовой куртке и ее халатике придавали ощущению от окружающей обстановки куда больше жути, чем даже от пощелкиваний счетчика Гейгера. Смертоносная пыль была здесь… и здесь… и удаляли ее, кромсая все подряд и запихивая кусками в здоровенные цилиндры, помеченные надписью: «ОСТОРОЖНО: РАДИОАКТИВНОЕ ВЕЩЕСТВО!». И оно было здесь все время, пока Барни и она сидели и смотрели телевизор, ели, препирались и предавались любви по расписанию.

Дырища, которую они раньше не заметили, зияла и возле верхней кромки одной из занавесок.

– Как же эта дрянь туда попала, высоко же?

– Помнишь я привязывал веревку на жалюзи… Наверно, задел полотнище, когда взбирался по стремянке. – Он увидел, что она вот-вот расплачется, и это разозлило его. – Чего ты от меня хочешь? Прости. Ведь я же ничего не знал, сном-духом не ведал. И ничего не мог поделать с этой проклятой аварией. Такое могло случиться с кем угодно – это же как потоп, или торнадо, или землетрясение. Не исключено, что прямо сейчас нечто похожее происходит с тысячами других людей, – может, не все так уж плохо, в конце концов, хотя какая разница, ведь эта чертова радиоактивность пробирает до костей, накапливается в организме и остается там на всю жизнь. Надо радоваться, что этим все и кончилось.

– А если с нами все же что-нибудь случится, компания защитит нас или отделается только десятком тысяч долларов?

Он посмотрел на нее, потом на копию учетного листа, которую им оставил Уэйкрофт.

– Вот об этом я как-то не подумал. А знаешь, ты права. С учетом того, что с нами может еще случиться, эти десять тысяч долларов – тьфу! Думаю, надо поговорить с адвокатом.

– Жаль, папы нет рядом. Можно было бы у него спросить…

– У твоего отца? Уж он-то вряд ли сможет дать нам совет, как предъявить иск против крупнейшего клиента его фирмы.

– А кто сказал, что надо предъявлять иск?

– Я. Раньше надо было думать. Неудивительно, что они рассыпаются в щедротах, обязуясь оплатить нам ущерб за утраченное имущество и счета за лечение. Только заметь, никто из них ни слова не сказал о будущем. Понятно, они готовы оплатить очевидные физические повреждения, возникшие в результате аварии, и расходы по обеззараживанию, но у нас нет ни малейшей гарантии, что они понесут ответственность за то, что с нами может случиться через год, пять или десять лет после аварии. Думаю, если не подсуетиться насчет иска сейчас, потом в случае крайней надобности мы от них уже ничего не добьемся. Нам нужен адвокат, никак не связанный с «Нэшнл-Моторс», и такой у меня на примете, кажется, есть.

Он бросился к телефону, но, к своему изумлению, его не обнаружил. На его месте желтела бирка с пометкой, что телефонная компания уведомлена о необходимости заменить телефонный аппарат за счет «Нэшнл-Моторс».

– Сволочи! – процедил Барни.

– Кажется, в спальне остался телефон, я сама видела. Попробуй позвонить с него. Этот был всего лишь параллельный. А кому ты собираешься звонить?

– Одному университетскому приятелю. На Эда Маршака, блистательного молодого адвоката, думаю, вполне можно положиться: уж ему-то хватит храбрости потягаться с «Нэшнл-Моторс». Чем больше я об этом думаю, тем тверже убеждаюсь, что сейчас без судебного разбирательства нам никак не обойтись, если мы хотим иметь гарантии на будущее.

На третью ночь Барни с трудом поднялся с постели – и в ванной его вырвало. У Карен симптомы проявились куда сильнее, и случилось это в середине недели. Головные боли, слабость и тошнота. Впрочем, спустя первые четыре дня Барни как будто полегчало, а ей стало только хуже. Но были и другие различия. В отличие от Барни, у нее симптомы ожоговой болезни уже не проявлялись. Он страдал бессонницей, а ее все время одолевала сонливость, она уже не переносила запаха кофе и сигарет и часто сидела перед телевизором, склонив голову над чашкой чая или потягивая из нее. Ей снились кошмары: что она беременна, что вместо симптомов, присущих будущей матери, у нее пробуждаются подростковые фантазии из прошлого, которые выплескиваются из-под ее ночнушки вместе с маленькой подушечкой… что вдруг приходят ее родители и с ужасом видят, что с нею происходит.

Она разрывалась между ненавистью и жалостью к Барни. А на кого еще ей было пенять? Не на науку же или прогресс. И не на «Нэшнл-Моторс». Хоть Барни и договаривался с Эдом Маршаком о предъявлении им судебного иска, они там были уж больно безликие, чтобы вешать на них вину. Стоило ей вспомнить, что это Барни занес заразу в их дом и в ее тело, как она начинала ненавидеть его.

Отныне она заводилась с пол-оборота. До аварии они спорили и ругались меж собой на чем свет стоит, но теперь, не имея больше сил воевать друг с дружкой, они просто кричали и швырялись вещами, чувствуя себя все хуже. Неужели она всегда была такой слабой, как тряпичная кукла, и валилась с ног при малейшей смене настроения, буквально засыпая на ходу, потому как не хотела противостоять тому, что происходит с ней и вокруг? Она смутно помнила, как в детстве ее, совсем еще девчонку, водили к врачу, потому что она ходила как сонная муха.

Дни сменяли друг друга с мрачным однообразием. Думая с утра о грядущей ночи, она видела бесконечный бело-песчаный пляж, спускающийся к морю, и каждый шаг в сторону ночи давался ей с большим трудом, вызывая сильнейшую одышку, при том что глаза засоряло песком. Но когда она погружалась в ночь и оглядывалась, за спиной виднелась только узкая белая полоска – шириной несколько футов, не больше, но ей уже было до нее не дойти и не дотянуться. День умещался в полудюжину шагов, и между рассветом и морем не было ничего.

Лишь однажды – может, во сне? – пляж был кое-где устлан черными водорослями, мягко ласкавшими пальцы ее ног, а дальше стелился как будто голый песок. Но, когда она подходила ближе, из него вырастали громадные кучи черных водорослей, облеплявшие ей плечи. Она хваталась за голову и бросалась прочь, обвешанная ламинариями, которые быстро обугливались на солнце. Той ночью она пыталась утонуть во сне, но ее выловили и вернули в утро в сети из ее же собственных черных волос.

Когда она проснулась, они были на подушке и постели – она пронзительно закричала и заметалась от зеркала к зеркалу, но потом в конце концов решительно взяла себя в руки, через силу остановилась у большого зеркала и бесстрашно сорвала с головы оставшиеся пряди. Оказавшись совершенно лысой, она спустила с плеч ночнушку и так и застыла перед зеркалом, точно голый манекен с разведенными руками. Она стояла в витрине магазина, мимо сновали люди, женщины смущались, узнавая в ней свое отражение, – розовое и безволосое. Мужчины оглядывались на ее ноги, бедра, живот, груди, лицо и вперивались в язвенную корону на испещренной синими прожилками коже головы. Язвы чесались с давних пор, но она терпела зуд, боясь вычесать все волосы. Теперь же она рьяно сдирала струпья, и у нее по лицу и шее струилась кровь.

Барни ужаснулся, войдя в спальню и застав Карен в таком виде.

– Боже мой, что это? Что случилось? Почему ты не позвала меня?

– Теперь лепи меня, дорогой. Истекающую кровью, лысую как колено Венеру, восходящую из радиоактивного моря.

– Держи себя в руках! Ты же знала, такое должно было случиться. Они сказали – дело это временное. – Он сорвал с постели простыню и набросил ей на плечи.

– Что, не знаешь куда глаза деть? – рассмеялась она. – Я тебе не какая-нибудь глиняная Венера. Видишь разницу между статуей и натурщицей? На, полюбуйся, как кровит, когда я скребу вот здесь…

– Не надо! – Он удержал ее за руку. – Пожалуйста, перестань! – Он схватил ее за сцепленные вместе руки и притянул к себе. – Нет сил смотреть на тебя в таком виде. Понимаю, ты винишь меня в том, что случилось, да я и сам, видит Бог, уже тысячу раз проклял себя за это. Но нужно жить. Нельзя опускать руки и пасовать перед обстоятельствами.

Она заметила, что на глаза у него наворачиваются слезы, и поняла – ему больно смотреть на нее в таком виде. Она испытывала странное ощущение от его цепкой хватки: ей казалось, что он удерживает ее в своих крепких объятиях точно в смирительной рубашке, потому что не хочет, чтобы она изуродовала себя, а не потому что любит ее. Она не сопротивлялась, даже когда он подхватил ее на руки и перенес на постель. И когда достал из комода свежее полотенце и стер кровь с ее лица и плеч.

– Язвы заживут через пару недель, – сказал он, – а через полгода отрастут и волосы. И ты снова станешь красивой, как всегда. Я же знаю, как ты относишься к своим волосам, и они еще у тебя будут. Ну а пока купим тебе парик.

– Не надо мне никакого парика.

– Да почему? У многих женщин существуют проблемы с волосами, и они носят парики, хотя об этом никто не догадывается. Тут уж положись на меня.

– Ты стараешься меня изменить, – процедила она сквозь слезы. – Я же видела, что ты сделал со своей глиняной фигурой там, внизу. Я видела, что ты сделал с моими глазами. Ты превращаешь меня в кого-то еще. И какой парик, по-твоему, мне годится? Светлый? Рыжий? В кого ты хочешь меня превратить?

– Я возьму за образец твои же волосы, – сказал он. – И превращать тебя в кого-то там еще вовсе не собираюсь.

– Больше не следи за мной, не хочу.

– А ты не будешь расчесывать раны?

– Нет, обещаю. Только уходи, оставь меня одну.

Он собрался было уходить, но задержался и подобрал с постели прядь ее волос.

– Для парика самое оно – такие красивые волосы, думаю, еще поди поищи.

Он слабо улыбнулся, но она отвернулась и не поворачивалась, пока за ним не закрылась дверь. Ей хотелось, чтобы он знал, как она себя чувствует, но как ему было это понять? Она и сама точно не знала, что с нею происходит, а что говорит он или другие, ей было все равно. Некое тревожное чувство подсказывало ей, что она умирает. Глядя на себя в зеркало, она понимала, что должны были ощущать женщины, обривавшие себя наголо перед тем, как лечь в постель с врагом. Волос у нее не стало. Она не понимала почему, но так или иначе это означало, что Барни ей враг.

Он нашел постижера[20], изготовил гипсовый слепок с Венеры точно по ее размеру и заказал парик. Поначалу Карен не смела к нему прикоснуться, но однажды, когда Барни не было дома, ей стало до того любопытно, что она не удержалась и достала его из коробки. Просто взглянуть. Потом примерила, но ей показалось, что к ее голове прилипла какая-то дохлая зверушка, и она тут же сорвала его. Несколько раз она прикасалась к нему – и наконец надела снова и даже попробовала его расчесать. Что ж, Барни старался ей помочь и делал все возможное, чтобы облегчить ее муки, хотя сам страдал не меньше.

В конце концов, дабы скрасить бесцветную череду дней, Карен стала его носить. Но из дома она не выходила, пока не поняла, что надо бы показаться доктору Лерою, поскольку она заметила, хотя еще не пропустила ни одного приема, что ее цикл изменился – стал короче и слабее. В последний месяц он длился только полдня. И в этот раз сопровождался только спазмами. И хотя Карен понимала, что такие проявления, как все уверяли, могут быть следствием всего лишь сильного недомогания, она стала задумываться, почему же ее симптомы настолько отличаются от симптомов Барни: это ее отвращение к мясу и кофе, бессонница, странное набухание груди… – и начала подозревать, что физические изменения у нее связаны не только с действием радиации.

Доктор Лерой пребывал в нерешительности. Поначалу он, как и Барни, рассуждал о случаях, когда у легковозбудимых женщин наблюдаются все характерные признаки беременности, вызванные их психосоматическим состоянием. Но получив результаты лабораторных анализов, он позвонил ей и попросил приехать.

Она не сообщила Барни, куда собралась. Большую часть времени он проводил с Гэрсоном. На прошлой неделе они получили новую машину, и она поехала на ней. До Детройта было всего-то полчаса езды, и прежде ей случалось проделывать этот путь довольно часто, но сейчас она вела машину точно во сне: та ехала как будто сама по себе, и ей даже показалось, что, когда она повернула руль, чтобы съехать в проезд, прежде чем попасть в тот, где ей нужно было выйти, машина вроде как не захотела ее слушаться.

Эти районы в центральной части города представляли собой злобные гетто, и она всегда объезжала их по шоссе, не обращая на них внимания, а если и обращала, то лишь тогда, когда видела, как тамошняя детвора глазеет на нее через проволочные изгороди на переездах. Теперь же, как ни странно, Карен очень захотелось проехать по этим улицам, выйти из машины и пройтись среди этих ребятишек. Ей захотелось снять с себя парик, показать им свои язвы и сказать: «Мне тоже плохо. Жизнь моя так же отравлена. И страдаю я не меньше вашего». Но машина не послушалась, и ей пришлось остаться на шоссе и оттуда, взяв вверх и сделав дугу, выехать на автостраду Лодж. Внизу Карен разглядела кладбище старых автомобилей, грузовые парки, стоянки подержанных автомобилей и торговцев запчастями, обосновавшихся в закутках, примыкающих к детройтским эстакадам; дальше она выехала на клеверную развязку и двинулась на север, по направлению к Фишер-билдинг, где располагались кабинеты врачей-специалистов.

Карен удивлялась, отчего, приезжая раньше столько раз в Детройт, она никогда не обращала внимания на шоссе, проносившее ее мимо этих трущоб и всех этих потерянных, одиноких людей, – и почему заметила то и другое только сегодня. Однако, несмотря на удивление, она понимала: это случилось потому, что только сейчас она стала догадываться – отныне жизнь ее уже никогда не будет легкой.

Карен механически поставила машину на стоянку и словно во сне прошла через богато убранное здание к украшенным золотой лепниной лифтам. Она не помнила, как назвала лифтеру нужный этаж, но тут какая-то девица, глядя на нее в упор, спросила, хорошо ли она себя чувствует. Она кивнула и направилась к кабинету доктора Лероя.

Доктор Лерой пригласил ее сразу же, хотя в приемной дожидались еще две женщины. Они сердито нахмурились, и Карен подумала, как же он это им объяснил. После осмотра он сел перед нею, а не за стол, и взял ее руку в свои старческие мягкие, сухие ладони и посмотрел ей в лицо сквозь свои темные очки.

– Вы были правы, – сказал он. – Я бы никогда не поверил. Даже не знаю, что сказать, – с чего начать, – но вы понимаете, в чем проблема…

– Я задумалась об этом совсем недавно. Потому что не понимала, действительно ли я беременна. По утрам у меня нет ни тошноты, ни каких-то других признаков. Вот я и подумала – может, сонливость и отвращение к таким вещам, как мясо и кофе, у меня связано с писхосоматическим состоянием, или же это симптомы лучевой болезни. Но у меня было какое-то предчувствие. Что же теперь будет?

– Нам так мало известно о воздействии радиации на зародыш человека. Понимаете, в этой области пока еще никто не проводил никаких опытов. А в литературе все описано довольно схематично.

– Я смогу родить ребенка? Он выживет? Будет нормальным?

Доктор долго молчал, потом запустил пальцы в свои каменно-серые волосы.

– Помните про мутации, возникшие в результате приема талидомида?[21] Так вот, сейчас похожая ситуация, и даже если зародыш выживет, его генетическая структура может измениться. Честно сказать, я сильно удивлен, что вы вообще забеременели. Все так необычно. Как по-вашему, когда это случилось?

– Месяца за два до аварии, кажется, на озере Торч. Трудно сказать, я же на самом деле никогда не считала свой цикл. Вы же сами знаете, он у меня вообще нерегулярный. Так ведь случилось же, а тут еще радиация – и что теперь?

Доктор вздохнул, как будто боялся, что она спросит его об этом, и нерешительно повел плечами.

– Возможно, ничего. А может, ребенок будет не совсем такой, как все дети. С каким-нибудь дефектом. Умственным или физическим. С какой-нибудь обычной мутацией – к примеру, заячьей губой… расщепленной кистью… или…

– Хватит. Все ясно. Может, мне сделать аборт?

Он снял очки, обнажив бледно-голубые глаза на испещренном морщинами и очень усталом лице.

– Мне бы хотелось дать вам добрый совет. Вам обоим будет легче, если я скажу, что другого выхода нет. Но решать за вас я не вправе.

Она была благодарна ему за такие слова. Потому-то она и прониклась к нему доверием с самого начала. Он смиренно подводил своих пациентов к краю мрачной бездны познания и честно признавался, когда чего-то не знал.

– Тут, конечно, не может быть правильного или неправильного решения, – продолжал он, – лучшего или худшего. Но в любом случае дело это рисковое и не самое приятное. В подобных случаях женское чутье может помочь много больше, чем мнение навязчивого специалиста.

Ее руки, лежавшие на коленях, будто чужие друг другу, встречались, замирали в нерешительности, соприкасались и сжимались в напряжении.

– Какие у меня еще варианты?

– Захотите оставить ребенка, возникнет высокая вероятность выкидыша, причем в любое время, а на вашем сроке это совсем небезопасно. Если доносите до полного срока, возможны осложнения, связанные со свертыванием крови, и роды могут привести к критическому положению. Должен сказать, что вы в полном праве не рисковать собственной жизнью, к тому же с проведением аборта не возникнет никаких затруднений. Хоть вы сейчас и слабы, думаю, даже в вашем состоянии не будет ничего страшного, если вы примете решение прямо сейчас.

– А если позже?

– Чем дольше откладывать, тем страшней.

– Но смогу ли я… потом… позднее… иметь детей?

Доктор Лерой потер свои обтянутые прозрачно-бледной кожей руки и, нахмурившись, уставился на них.

– Сомневаюсь. После облучения вы пока оба останетесь бесплодными. Надолго ли, трудно сказать. Может, на какое-то время, а может, навсегда. Впрочем, принимая во внимание все обстоятельства, думаю, это маловероятно. Но, разумеется, при наличии новых лекарств… – Он пожал плечами.

Карен откинулась назад, чувствуя, как у нее дрожат губы.

– Не очень-то радостная картина.

Доктор развел руками, показывая, что тут уж ничего не попишешь.

– Вы же сами хотели знать худшее.

Она сглотнула, силясь не расплакаться. На что бы она ни решилась, все без толку.

– И впрямь, хуже некуда.

– Да неужели! – резко проговорил он. – Вы оба могли умереть.

Она не нашлась, что ответить, тогда он, взяв ее за руки, чтобы как-то утешить, продолжал:

– Будь я уверен, что вы еще сможете родить, я рискнул бы сам принять решение и посоветовал бы вам сделать аборт. Но в сложившихся обстоятельствах выбор остается за вами. Захотите прийти ко мне еще раз с мужем, чтобы все обсудить и с его участием, что ж, буду рад…

– Нет уж, пусть он пока ничего не знает. – Эти слова вырвались у нее еще до того, как она поняла, что€ говорит. – Сперва я должна сама все обдумать и решить. – На мгновение она взяла себя в руки и добавила: – После того что случилось, потом навряд ли будет возможность даже кого-то усыновить. Выходит, или сейчас, или никогда. Так?

– Если б я мог хоть чем-то помочь.

– Сколько у меня времени, чтобы принять решение?

– Особо не затягивайте. С каждой неделей положение будет все менее стабильным. Сейчас вы, если точно, на четвертом месяце. Стало быть, крайний срок – еще месяц.