Спасителей не выбирают Кузнецова Дарья

— Здравствуй, жрец, — тихо проговорил он, в упор глядя на посетителя.

Служитель молча склонил голову в ответ и так же молча шагнул ближе.

— Жрец, — настороженно окликнул Гасар, поймав того за локоть. — Не стоит…

— Не мешай мне выполнять мой долг, маг, — равнодушно отмахнулся жрец и стряхнул чужую руку.

Гасар по-прежнему не понимал, что именно его так тревожит, но поминал недобрым словом короля, помешанного на старых традициях и решившего проявить благородство. Теневик, противореча собственным недавним мыслям и надеждам, жалел, что Вераса не прикончили спящим.

Последователь Незримого еще приблизился к решетке — так, что между ним и приговоренным оставалась пара ладоней пространства, разделенного хладным железом, — и тихо сказал, глядя тому в глаза:

— Ты звал, теневой маг, и я пришел.

Хаггар медленно наклонил голову в ответ.

В глазах служителей Светозарного светилась доброта и кротость, взгляды последователей Воздающего поражали мудростью, Плетущего — проницательностью и пониманием. Серые глаза этого жреца полнились безразличием и покорностью судьбе.

А дальнейшие события уложились в пару мгновений. Короткое стремительное движение, скрежет металла о металл — и приговоренный, одной рукой обхватив посетителя за шею и затылок, дернул его на себя, вжимая в прутья, а пальцы второй руки вцепились жрецу в горло. Тот не сопротивлялся: в нем не было страха и желания жить, все та же равнодушная покорность судьбе.

Рассерженной змеей зашипело и будто закашлялось от соприкосновения с кожей мага гремучее железо решетки, получившее свое название именно за этот звук. Пахнуло чем-то тошнотворно-кислым, смешанным с запахом паленой плоти, но Хаггар, кажется, вовсе не замечал боли. Еще мгновение, и по его руке на грудь жреца хлынула алая кровь — приговоренный голой рукой вырвал жрецу горло. И отступил на шаг внутрь клетки, с удовлетворенным видом размазывая по браслетам теплую кровь.

Гасар Ассай очнулся только тогда, когда мертвое тело рухнуло на пол, дергаясь в агонии. Бессознательно он шагнул ближе, в ужасе глядя на своего ученика, невозмутимо присевшего на край кровати и возящегося с браслетами на ногах. Опустился перед жрецом на колени, удостоверился, что тот уже отправился на встречу с богами, и вскинул взгляд на Вераса, который в этот момент уже спокойно вытянулся на койке, будто собирался уснуть.

— Ты безумец, — наконец потрясенно проговорил теневик.

— Нет, наставник. Я гений.

Старший маг вздрогнул и опустил взгляд — голос звучал совсем рядом, не из-за решетки, — и не поверил самому себе, встретив полный шальной веселой злости взгляд карих глаз. Перед ним на полу, в луже крови, одетый в наряд мертвого жреца, лежал приговоренный.

— Как… — едва слышно выдохнул Гасар, но закончить вопрос и тем более услышать на него ответ не успел: короткий сильный удар отправил мага в темноту.

А Хаггар проворно поднялся, передернул плечами и слегка подпрыгнул на месте, оценивая удобство новой одежды. Ботинки оказались чуть великоваты, но это лучше, чем если бы они были малы. Опустившись перед бывшим наставником на корточки, быстро проверил, не перестарался ли, вкладывая силу в удар, но старший теневик действительно не умер, только отключился. Наскоро обшарив его одежду и прихватив несколько полезных вещиц, Верас аккуратно промокнул ссадину на виске Ассая, полученную при падении, его же платком, сложил белую тряпицу и убрал в карман — такими полезными вещами, как кровь потенциального врага, не разбрасываются. После чего подхватил накидку жреца и двинулся к выходу.

Он чувствовал, как тело стремительным потоком, прорвавшим плотину, вновь наполняет сила, и это чувство пьянило. Хотелось беспричинно смеяться, хотелось разнести до основания эту тюрьму, но Хаггар не стал поддаваться эмоциям, он целенаправленно двигался к выходу. Пусть прежний, привычный и понятный мир рухнул, но сам маг жив, а значит, ничего еще не закончилось. Владетель Верас не собирался просто так сдаваться забывшему свое место королю, возжелавшему вдруг реальной власти, и горстке черни с невесть зачем примкнувшими к ним магами.

Благодаря своим экспериментам теневик выяснил среди прочего способ временно прекратить действие хладного железа. Кровь. Теплая еще жертвенная кровь. Можно было бы воспользоваться своей собственной, но зачем, если ему так удачно предложили прекрасный объект? Да еще посвященный жрец, напитанный силой своего бога!

При телепортации тоже проще поменяться местами с каким-нибудь материальным предметом на расстоянии прямой видимости, чем перенестись на большое расстояние. Кроме того, Хаггар разумно опасался, что дворец окажется защищен от таких перемещений. Да и от браслетов стоило избавиться, пока кровь не свернулась. Конечно, этот фокус со сменой одежды существенно осложнял примененные чары, но оно того стоило.

А что за спасение придется расплачиваться с Незримым… не впервой. Вряд ли могучий кредитор потребует чего-то такого, с чем Хаггар не сможет расстаться. Жизнь с сегодняшнего дня и так всецело принадлежит суровому богу, сила смертного ему без надобности, а больше у теневого мага ничего не осталось. Сегодня же отблагодарит его парой свежих ритуальных трупов.

Увы, бунтовщики не могли знать, что Вераса связывает с Незримым давнее знакомство, иначе им и в голову не пришло бы приглашать сюда жреца — прямого проводника божественной воли. Жестокое божество давно уже заинтересовалось столь необычным и перспективным смертным и, когда наставники пытались привить ученику доброту и сострадание, сделало горячему юнцу гораздо более интересное предложение: знания в обмен на жертвы. И тот согласился не раздумывая. Знания Хаггар всегда ценил превыше всего, и именно в этом состояла главная проблема окружающих. Он не желал отвлекаться от изучения сугубо полезных и практичных вещей на мелочи вроде морали и человеческих законов, а учителям просто не пришло в голову, что работать надо именно в этом направлении. И большинство людей, погибших от рук теневика, сделали это на алтаре бога смерти.

Эмоции… Их почти не осталось. Отупение и холод где-то внутри — навязчивый, липкий, разъедающий душу. Лишь иногда, в такт вспышкам сознания и выплывающим из глубины воспоминаниям, они слабыми разноцветными отсветами, тревожными и болезненными, озаряли пустоту. Такими, каких лучше бы не было вовсе.

Чаще всего Его посещала серая, как окружающее безмолвие, тоска, именно она задавала тон. Всеобъемлющая, глубокая, неизбывная тоска о чем-то, чего никогда не было. О чем-то упущенном, об ошибках, которые нельзя исправить, о днях и людях, которые ушли навсегда.

Но тоска не мешала двигаться вперед, терпеть ее было просто. Иногда же вместо нее приходило зеленовато-коричневое отвращение, густо замешенное на льдисто-голубой ненависти. Отвращение ко всему и сразу, начиная с окружающего Ничто и заканчивая Его собственной сущностью. Оно запускало когти в сердце, и в такие моменты почти нестерпимо хотелось остановиться и прекратить все, включая собственное существование. Подобному желанию противостояло только упрямство и что-то еще, чего Он не понимал.

Может, душа, не желающая потеряться в Междумирье и обречь себя на вечные скитания?

Или то, что наблюдало извне, осторожно и незаметно подталкивало в спину, не позволяя не то чтобы отчаяться — скорее, не позволяя сбежать, растворившись в этой ненависти, но заставляя прочувствовать ее до конца. Осознать собственное перед ней бессилие и беспомощность.

Порой вспыхивали и другие чувства, но они гасли стремительно и зачастую даже не позволяли себя осознать. Грязно-розовое презрение, тускло-зеленая зависть, холодный фиолетовый стыд.

И лишь совсем редко в этой палитре попадались чистые, яркие тона: солнечно-желтое веселье, насыщенное индиго удовлетворения, теплая травянистая зелень понимания и осознания. Но… лучше бы их тоже не было, потому что когда они гасли, окружающая пустота казалась еще глубже, а каждый новый шаг давался еще тяжелее.

1400 год от Великого Раскола, первый месяц весны

Рубер

Хаггар ел. Не чувствуя вкуса и почти не жуя, заглатывал однородную тепловатую густую зеленовато-серую неаппетитную массу с порой попадающимися совсем уж малоприятными беловатыми волокнами — то, что носило название «каша с мясом». Если бы кто-то предложил магу это питательное, но далеко не самое изысканное блюдо пару лет назад, тарелка бы оказалась на голове шутника, вероятно приправленная какими-то чарами.

А сейчас Хаггар ел, и плевать он хотел на вкус, цвет и консистенцию еды. Возможность хоть ненадолго почувствовать себя сытым стоила любых компромиссов.

Голод преследовал мужчину неотвязно уже настолько давно, что стал привычным. Теневик очень смутно помнил, каково это — хотя бы несколько часов кряду не испытывать это ощущение. Чтобы от него избавиться, следовало хоть немного отойти от грани магического истощения, но такой возможности маг не имел — война высасывала силы, как целая стая жирных энергетических пиявок.

Война. Полтора года назад никто и не думал произносить это слово. Для кого-то — бунт, для кого-то — восстановление исторической справедливости. Понимал ли тогда хоть кто-то, во что все это выльется? Кто-то понимал, но Хаггар не относился к их числу. Мужчина полагал, что со всеми проблемами удастся справиться быстро, за пару недель, и реальное положение вещей оказалось неприятным сюрпризом.

То, что начиналось как противостояние монархистов и аристократов, превратилось в штормовое безумие, быстро захлестнувшее всю страну, и движущих сил у этого урагана оказалось существенно больше двух. Как это часто происходит в смутные времена, бурный грязный поток вынес на поверхность все, что до поры скрывала гладкая вода. Высунулись из темных нор запрещенные культы, поползли из всех щелей фанатики, вытаскивая за собой забытые обычаи. Вдруг откуда-то возникли толпы обиженных, решивших предъявить свои счета и радеющих за совсем уж непонятные цели. Чаще всего это на поверку оказывались обычные бандиты, но даже среди них порой встречались сильные маги. Совсем недавно казавшийся благополучным Рубер вспыхнул от края до края, и удивительно, как до сих пор не начало жечь пятки богам.

А соседи неожиданно вместо того, чтобы под шумок урвать по куску спорных, а то и исконно руберских территорий, вдруг оказались втянуты в творящееся безумие. Подобно чуме или эпидемии бешенства ропот и недовольство расползались в стороны, не признавая государственных границ, и все больше и больше земель орошала кровью братоубийственная война.

Но Хаггар давно уже перестал интересоваться общей ситуацией в стране и за ее пределами. Поначалу еще пытался принимать участие в обсуждении стратегии, но быстро признал, что совершенно бездарен в этой области. Маг, исследователь, естествоиспытатель — да, но не полководец. Впрочем, сейчас от него осталось только первое. На науку, на то, что было для него важнее всего, без чего он не мог себя представить, не оставалось ни времени, ни сил. Диверсионные и силовые атаки — непрерывный бой, переходящий в подготовку к следующему.

Верас не смог бы вспомнить названий тех городков, деревень и невысоких местных вершин, где ему доводилось применять силу, они слились в единую однообразную серую массу. Умом мужчина еще помнил, за что начинал сражаться и чего хотел, но внутри поселилось равнодушное отупение. Он ощущал себя машиной, очень умным и опасным артефактом, послушным воле хозяина, а нынешние его хозяева… Кажется, они сами его боялись и полагали, что Хаггар рехнулся. Во время войны ли, во время побега из тюрьмы или, может, еще раньше, но мало кто не считал его опасным безумцем. Опасным, но до поры полезным.

Самого теневика подобное положение вещей устраивало. Он не желал никому ничего доказывать, и главное, что никто не пытался залезть в его душу и полечить ее. Бывший владетель Верас — потому что сейчас владеть было особенно нечем — точно знал, что находится в своем уме, а безразличием и отупляющей усталостью он пытался заглушить те чувства, что болезненным нарывом зрели внутри.

Да, он не любил людей, презирал основную массу своих сородичей и не ценил отдельно взятую жизнь, если только она не принадлежала ему самому или кому-то из малого числа уважаемых им субъектов. Но вот такого он не хотел никогда в своей жизни. В самом начале он еще искренне желал смерти горстке предводителей бунтовщиков с королем во главе и старался добиться этого, теперь же просто перестал понимать — а против кого он, собственно, воюет? Да что там он, знают ли ответ на этот вопрос те, кто принимает решения? Жив ли вообще король?

Там, в глубине себя, за стеной отчуждения, маг точно знал, кто именно умело раздувает пламя, почему и какими силами. И вот это казалось куда хуже и страшнее безумия, пусть даже оно в самом деле сожрет его разум и душу. Стесняться и стыдиться Хаггар попросту не умел, не тот склад характера. Но с другой стороны, назвать стыдом то чувство, которое поднималось в душе мужчины при размышлениях на эту тему, значило приравнять таз воды к океану или детские куличики в песочнице — к Ничейным горам.

Ужас. Обреченный, всепоглощающий ужас. Не животный, нет — животные не способны испытывать такой страх. Не звериная неконтролируемая паника, вызывающая стремление бежать не разбирая дороги, а холодное обреченное сознание, что именно он, именно его заигрывание с запретным поставило мир на грань катастрофы. Был ли он один такой или дураков нашлось несколько, маг не знал, да и не хотел об этом думать.

Хаггар очень не любил бояться и старательно отгораживался от страха спасительным равнодушием.

Безвластие, ожесточенные злые лица, война каждого с каждым, кровь, обильно смазывающая колеса хаоса, и смерти, много смертей — богатая жатва, которую собирал своевременно заронивший в землю семена раздора Незримый. А силы для этого, благоприятный климат всходам дал именно жаждущий знаний и силы теневик.

Любого бога питают молитвы паствы, ритуалы и жертвы. Кто-то в качестве них берет воздержание от удовольствий, кто-то — цветы и свежее молоко, кто-то просит жизни жертвенных животных. Последними вот уже несколько веков приходилось ограничиваться Незримому, но бог смерти помнил, какова на вкус человеческая кровь, и жаждал, как и король Рубера, возвращения прежних времен. Хаггар же и ему подобные в своей спеси и честолюбии помогли божеству получить желаемое.

Конечно, не стоило решительно все валить на Незримого. Не грозный бог отдавал приказы, не он плел смертоносные чары, не он развязал братоубийственную войну. И первое время теневой маг еще мог убеждать себя этими словами и спасаться за ними от осознания своей вины, но с каждым днем, с каждым боем, с каждым примененным разрушительным заклинанием все менее надежным становилось это убежище. И тогда появилась стена отчуждения и безразличия, отгородившая его от страха, чувства вины и остального мира.

Покончив с едой, мужчина отнес посуду к полевой кухне, возле которой сейчас никого не было, и вышел из темного чрева шатра наружу. Мороз мелкими и пока совсем не грозными иголочками пощекотал нос, лизнул щеки шершавым языком. Он пока преданно вилял хвостом и заглядывал в глаза, но к вечеру окрепнет и вот тогда уже покажет зубы.

Трое суток бушевала метель, но к утру наконец угомонилась. Сейчас небо казалось тонким-тонким, почти белым, и через эту кисею норовило проглянуть солнце, предупреждая о надвигающихся холодах.

Уже начало весны, но весной пока даже не пахло. Природа, кажется, злилась на людей за их неутихающую склоку или вовсе подхватила от них бешенство, но с начала войны погода как обезумела. Вправду гневались низшие боги, отвечающие за подобные вещи, или неуемная человеческая волшба сказывалась на окружающем мире, но земля и небо будто сговорились извести людей. То засухи, то разрушительные ливни, то морозы в конце весны, то среди зимы оттепель, после которой мир сковывал все тот же безжалостный холод, заставляющий трещать от боли кору деревьев. Впрочем, смутно верилось, что боги таким образом пытаются призвать смертных к порядку: неурожай с последовавшим за ним голодом и эпидемиями никак не способствовали наведению порядка. Скорее, верилось, что на людей ополчились разом все небожители и решили как следует проредить поголовье.

Прикрыв глаза, Хаггар шумно втянул носом морозный воздух, поплотнее запахнул тяжелое пальто из грубой, колючей, но очень теплой шерсти. На холоде в голове несколько прояснилось, а от проглоченной каши в потяжелевшем желудке на полчаса, или даже чуть больше, присмирел голод. Мужчина понял, что чувствует себя достаточно неплохо для того, чтобы сделать еще одно важное дело, в последнюю неделю превратившееся в обязанность.

В полевом лагере царила деловитая суета. Идущего теневика замечали издалека и старательно огибали, суеверно творя охранные знамения, а он сам уже давно не обращал внимания на чужой страх. Здесь и сейчас высокородные аристократы почти не отличались от простых воинов, смешивались с ними в единый организм: война умерила спесь и показала, насколько мала разница между людьми разных сословий. Может, осознав это, командиры согласились бы пойти на мировую, только мириться, кажется, было уже не с кем.

Лазарет располагался на краю лагеря — и пациентам тише, и здоровым меньше напоминаний о бренности бытия. В большую низкую палатку Хаггар нырнул как в ледяную воду — затаив дыхание и подобравшись в ожидании хлесткого удара.

Внутри было тепло, почти жарко, и душно, так что маг распахнул верхнюю одежду. Пахло теплой кровью, травами, болезнью, смертью и магией — сложный букет, отдающий безнадежностью. Света вполне хватало, чтобы оглядеться и найти взглядом заправлявшего здесь целителя. Тот почувствовал пристальное внимание, отвлекся от своего занятия — маг сортировал зелья и ингредиенты, — заметил неподвижно замершего у входа теневика. Поймал вопросительный взгляд, едва заметно качнул головой и опустил глаза.

Хаггар на мгновение стиснул зубы и кулаки, глубоко вздохнул в попытке взять себя в руки. Сосредоточенно погрузился в воспоминания, пытаясь выудить из недр памяти что-то безусловно светлое, вроде детских воспоминаний и сада возле родового поместья. Постарался надеть на лицо выражение, отличное от равнодушия.

Стоило выйти из привычного отстраненного состояния, потерять концентрацию на нем, и на языке почудилась горечь, а все тщательно скрываемые от самого себя мысли радостно зашевелились, как стервятники, почуявшие падаль.

Ободряющей улыбки не получилось. Но, по крайней мере, равнодушие временно кануло в недра души и Хаггар стал похож на нормального человека. Висевшее сбоку при входе небольшое зеркало отразило перемену, мужчина поморщился и двинулся вглубь душного помещения, в самый дальний угол, стараясь ступать тихо и не тревожить людей, лежащих на койках.

— Привет, — тихо проговорил он, нырнув за занавеску, отделявшую одного пациента от всех остальных. Он знал, что ее повесили для защиты этого человека от губительного, слишком яркого света, но все равно этот закуток устойчиво ассоциировался у него с одиночной камерой. С карцером.

Лежащий на койке мужчина не походил на живого. Скелет, обтянутый посеревшей, покрытой язвами и струпьями кожей. Короткие, совершенно седые волосы почти терялись на фоне белой подушки, и только голубые глаза, яркие, живые, пугали контрастом. Вряд ли кто-то в этой живой мумии сумел бы опознать молодого круглолицего хранителя Варона Присса.

— Как ты? — шепотом спросил Хаггар, сел на табурет у изголовья койки.

— Хорошо, — едва слышно прошелестел пациент, медленно прикрыл глаза, потом так же медленно, с трудом открыл. — Недолго осталось. Сегодня, самое позднее — завтра.

Теневик не стал говорить лживых слов утешения, не стал ободрять заверениями, что все обойдется, оба знали, что это не так. Не обойдется. В отсутствие Хаггара на этом самом стуле сидел сам Незримый и молча разглядывал умирающего, ожидая, когда тот уже не сумеет открыть глаза.

Магия целителей может многое, но против проклятий она бессильна. Владетель Верас прекрасно разбирался в проклятиях и в этот момент ненавидел свои знания. Есть чары, которые нельзя отменить. Просто нельзя, такое не под силу даже богам, поэтому он не мог дать другу даже призрачную надежду на лекарство, которое ищет и сумеет найти. Нет такого лекарства, Хаггар точно это знал. Он сам лет десять назад составил чары, случайно зацепившие несколько дней назад «штабную крысу» Варона. Да, не единственное и далеко не самое страшное необратимое проклятие из существующих, но почему-то теневику в этой ситуации чудилась рука Воздающего.

Приложил ли справедливый бог свою руку в самом деле? Вряд ли. Если бы остальные старшие боги интересовались происходящим сейчас на земле, они непременно постарались бы остановить то безумие, в которое неотвратимо погружались смертные.

Но тем не менее хранитель Присс умирал.

— Хорошо, что ты успел зайти, — почти беззвучно шевельнулись истончившиеся бескровные губы. — Спасибо. Посидишь?

Хаггар только кивнул и очень осторожно сжал тонкую костистую ладонь, кажущуюся пугающе хрупкой. Сухие пальцы едва заметно дрогнули, обозначая ответное пожатие, но сил на него не хватило. Варон вновь прикрыл глаза — не то задремал, не то пытался собраться с мыслями.

— Целитель молодец, обезболивает хорошо. Остается только слабость и скука.

— Один из лучших во всем мире, — тихо подтвердил Хар. Проклятому причинял боль не только яркий свет, но и резкие звуки, и даже запахи, поэтому в его закутке царила сумрачная тишина, едва уловимо пахнущая хвоей — этот запах успокаивал.

— Как наши успехи? — Друг вновь открыл глаза и внимательно уставился на мага.

— Хорошо, — не моргнув глазом солгал тот. — Господа военачальники осторожничают, но рожи у них довольные.

— Хорошо, — эхом повторил Варон и слабо улыбнулся уголками губ. В самом деле верил? Или так ему было проще умирать? Не исключено, что действительно верил другу на слово, прежде тот никогда его не обманывал. Вот даже не стал обнадеживать, что сумеет помочь и снять чары… — А ты как?

— Да что со мной будет, — поморщился теневик. — Устал только, но это все ерунда. Хочешь, расскажу что-нибудь?

— А ты не спешишь?

— Нет, мне сегодня дали отдохнуть, — вновь соврал маг. Он только вернулся, и было у него всего шесть часов на сон, но… выспаться он успеет на том свете.

— Тогда давай что-нибудь жизнеутверждающее, про счастливое посмертие, — усмехнулся Варон, и Хаггар, собравшись с мыслями, принялся травить байки. Он не был хорошим рассказчиком и не тянул на менестреля харизмой, но зато обладал отменной памятью, в которой, помимо магических формул, жили проглоченные между экспериментами легенды, сказания, да и просто выдуманные истории. А больного сейчас, пожалуй, меньше всего интересовала плавность, чистота и выразительность речи. Гораздо важнее, что рядом чувствовалось живое тепло, а неподвижную тишину нарушал размеренный хрипловатый голос. У Варона остался всего один страх — смерть в одиночестве, когда последний вздох примут пустые равнодушные занавесы, отделяющие обреченного от тех, кто еще сохранял шанс выжить.

Маг говорил и говорил, а по языку растекался привкус горечи. Пустота внутри ширилась, больно давила на ребра и тихо удовлетворенно приговаривала, не скрывая издевки: «Ну вот и все, владетель Хаггар Верас. Вот ты и остался совсем один, маг. Больше никто не потревожит, никто не сунется под руку во время опасного эксперимента. Так где твоя радость, о гениальнейший из живущих, сильнейший из темных и темнейший из одаренных?»

И мужчине оставалось только, скрипя зубами, признать правоту этого голоса. Сейчас на его глазах умирало последнее, что осталось от прежней жизни. Никто не отнимал у него способности, никто не отнимал знания и чары, никто не претендовал на могущество. А пустота все ширилась и давила все больнее. И сознание собственной силы совсем не радовало и даже ни на секунду не утешало.

Умирал его друг. Единственный друг. А он со всеми своими невообразимыми талантами и мощью мог только сидеть рядом, рассказывать сказки и держать в пальцах хрупкую сухую ладонь, уже неспособную согреться, боясь сломать ее неосторожным движением.

Он до сих пор не мог поверить, что осторожный и предусмотрительный Варон Присс так неудачно подставился, попал под глупое шальное заклинание, за несколько дней истаял до скелета и вот-вот отдаст душу на суд Воздающего. Пару лет назад он умудрился сунуть нос в гнездо заговорщиков. Именно он предупредил в свое время владетелей, и именно он помог подготовиться к подавлению восстания. Да, сам Хар не принимал предупреждений всерьез, но, к счастью, нашлись те, кто принял. Варон всегда предусматривал все на несколько ходов вперед — но случайность предвидеть не смог.

Хаггар говорил долго, до тех пор, покуда не почувствовал, что единственный слушатель уснул, и некоторое время после, заканчивая историю. Потом еще долго сидел, слепо таращась в темную тряпичную стену. Он ощущал себя невообразимо старым, даже древним, как Ничейные горы. И все вертелся в его голове один-единственный вопрос: «Зачем?»

Зачем все? Было раньше, есть сейчас; какая у всего этого цель? У жизни, у смерти, у всего.

Наконец он в раздражении тряхнул головой, пытаясь отогнать пустые бесплодные мысли, и решительно поднялся с места. Следовало в самом деле вздремнуть пару часов, но для начала…

— Как обстоят дела с накопителями? — тихо спросил он все того же целителя.

— Как обычно, — тот пожал плечами, — полно пустых, их вечно не хватает.

— Давайте заполню сколько-нибудь, — предложил теневик. Хотел замахнуться на все, но потом здраво оценил собственные возможности.

— Вам самому пара накопителей не помешала бы, — укорил его светлый.

— Посплю, все восстановится, — отмахнулся Хаггар.

Целитель смерил коллегу взглядом, с укором покачал головой, но спорить не стал. Во-первых, он полагал, что все не лежащие на койках в лазарете люди по умолчанию разумны и самостоятельны и навязывать им свое мнение глупо. А во-вторых, он знал, с кем разговаривает, и спорить с непредсказуемым магом не желал. Да и кто знает, на что этот человек способен? Он ведь умудряется почти каждый день заходить сюда и делиться силой, так, может, для него это действительно мелочи?

Обычно зарядкой магических накопителей, которые использовались при операциях и уходе за ранеными, занимались молодые недоучки, прибившиеся к лагерю и заодно помогавшие по кухне да бегавшие с поручениями, но их сил не хватало. Одно утешение — молодые восстанавливаются быстро. Конечно, и сами целители участвовали в сборе энергии по мере возможности, и даже маги остальных направлений порой заглядывали и делились, чем могли, но… Лишних накопителей не бывает.

Целитель не считал Вераса сумасшедшим и готов был подтвердить это профессиональное мнение любому желающему, да и особенно чудовищным не считал тоже. Эксцентричным, нелюдимым — да. За долгие годы практики немолодой целитель насмотрелся всяких людей: и пациентов, и тех, кто их окружал. И зачастую куда большими чудовищами, чем угрюмый теневик, выступали на вид совершенно приличные родственники пациентов. А этот… Всерьез называть бездушным монстром того, кто часами просиживал у постели умирающего друга, маг не мог. Он допускал, что многого не знает и у каждого есть разные грани характера, но также он оставлял за собой право на личное предвзятое мнение и даже личное заблуждение в таких вопросах.

Наблюдал целитель в процессе работы коллеги не за кристаллами — сомнительно, что профессионал способен их испортить, — а за самим теневиком. Просто на всякий случай, чтобы успеть поддержать или остановить, если вдруг что.

Впрочем, бдительность оказалась излишней. Хотя Верас к концу процедуры заметно побледнел против прежнего, но явно здраво оценил свои силы и не попытался зачерпнуть больше, чем имел, — несколько пустых камней так и остались лежать сиротливой кучкой.

Угрюмый владетель распрощался и вышел, как будто слегка пошатываясь. Светлый проводил его взглядом и в очередной раз задумчиво покачал головой. Предвидение не являлось его сильной стороной, но сейчас вдруг мужчина очень отчетливо ощутил: для теневика все ужасы еще только начинаются, война не самый страшный эпизод его жизни. Но предупреждать Вераса маг не стал. Если бы он мог сказать что-то конкретное, тогда — да; а зачем лишний раз отравлять жизнь и без того не самому счастливому человеку?

А хранитель Варон Присс, последний из своего рода, умер через три часа после этого визита. Незримый оказался милостив к несчастному и забрал его во сне.

Страх был странный. Он не поднимался изнутри, не рождался глубоко в сердце и не заставлял его глухо стучать в горле. Напротив, он приходил снаружи, извне. Сжимал голову холодным обручем, стискивал горло, хватал за руки и тяжелыми кандалами повисал на ногах, мешая двигаться. Он напоминал ворох сырых ветхих тряпок: вроде бы и поддавался, уступая воле, но клочьями упрямо лип к коже и одежде и терпеливо ждал малейшей слабины или ошибки, чтобы спеленать и задушить своей хваткой.

Страх грыз ребра и пытался добраться до сердца, но вцепиться в горло пока не рисковал. Сидел на плече и тихонько нашептывал: «Ты не сможешь отсюда выйти. Ты смертный, ты обречен. Не стоило соваться туда, где живому нет места: живое к живому, а мертвое — к мертвому. Ты тоже почти уже мертв. Стоит ли так цепляться за жизнь? Разве есть в ней что-то стоящее, разве она тебе нужна? Ведь дальше будет только хуже…»

Он, не отвечая, шел вперед и старался не слушать подлый шепоток. Страх умеет быть убедительным, и лучший способ борьбы с ним — сделать вид, что его нет. Единственный доступный сейчас способ.

А внутри страха не было. Кому нечего терять — тому и бояться нечего.

1400 год от Великого Раскола, первый месяц осени

Кирмил, столица Рубера

Осень — время урожая. Время пожинать плоды того, что брошено в землю весной.

«Посеешь ветер — пожнешь бурю», — гласит пословица, и прошлый год полностью подтвердил старое изречение. А в этом… В этом году ветви плодовых деревьев клонились к земле под тяжестью своих детей, а колосья стояли жирные, тугие, будто отлитые из полновесного золота. В этом году боги оказались милостивы к своим непутевым детям, и у едва начавших оправляться от потрясений людей появилась надежда пережить будущую зиму.

Еще весной мало кто всерьез мог поверить, что война закончится. Казалось, это моровое поветрие не успокоится, не разрушив все города и не втоптав в грязь всех живущих, но…

Сейчас о порядке тоже только мечталось, но он уже не казался недостижимым. Еще бесчинствовали в иных городах банды, еще боялись люди выходить на улицу не только ночью, а даже днем, но уже появилась власть. Та, что кропотливо собирала в свои руки все ниточки и подобно хорошей хозяйке, вселившейся в новый дом, тщательно и систематически выметала и выскребала из всех углов пыль, грязь и оставшиеся от прошлых жильцов воспоминания.

Столица оправлялась быстрее всех. Она уже начинала потихоньку походить на себя прежнюю. На некоторых улицах ночью опять загорались фонари, появились дворники, пекарни начали дышать на прохожих свежей сладкой сдобой, и прохожие эти, закрывая глаза, вдруг представляли, что вернулись в прошлое. Сытое, тихое, стабильное прошлое.

Уже давали балы, уже рассылались приглашения на званые ужины и обеды. Во многих таких приглашениях стояли новые имена, да и вечера отличались сдержанностью и скромностью. Очень редкая дама рисковала достать из надежного тайника фамильные драгоценности: кто-то не хотел привлекать к себе излишнего внимания, а кто-то боялся столкновения с прежними хозяевами ценностей.

Но все равно столица оживала. Чинила крыши, стены, окна. Выметала остатки разрушенных зданий и размечала участки под новые. Мостила дыры в брусчатке, ровняла ямы, латала и гримировала свои многочисленные шрамы.

А главное, в королевском дворце появился король. И казалось, при мысли об этом город блаженно жмурится и испытывает ни с чем не сравнимое блаженство. Потому что в королевском дворце должен жить король. Потому что на Золотой улице должны сверкать витринами лавки ювелиров. Потому что в квартале кружевниц должны мелькать в умелых тонких руках коклюшки, создавая неповторимо изящный узор. Потому, наконец, что в квартале строителей должна кипеть круглые сутки работа, рождая кирпичи разных цветов и изящную черепицу и создавая красочные проекты новых домов; а не сидеть там пара угрюмых стариков-граверов, высекающих надписи на могильных камнях.

Впрочем, пока дворец оглушал всех входящих звенящей тишиной и поражал взгляды пустотой. Королю было не до украшения собственного жилища и не до покупки мебели, а привозить в столицу королеву, в чьи обязанности как раз входило подобное, он пока не спешил. Вместе с наследниками королева укрывалась в убежище на краю обитаемых земель, и расположение этого места знали всего несколько особенно доверенных магов.

Почти все они, а также генералы, министры и некоторые другие заинтересованные лица собрались сейчас в королевском кабинете, чтобы обсудить текущие проблемы страны. Среди них особенно выделялись трое жрецов старших богов, которые держались особняком и не участвовали в большинстве обсуждений. Впрочем, вопросов относительно причин их присутствия никто не задавал, а вскоре очередь дошла и до них.

— Я прошу прощения у досточтимых жрецов, что пришлось ждать. Есть ли новости?

— Боги благоволят нам. — Обменявшись взглядом с «коллегами», служитель Светозарного склонил голову. — А очистительное пламя делает свое дело. Незримый ослаб и не скоро уже оправится от этого поражения. Что же до выявленных его главных последователей, список которых вы, ваше величество, видели, то многие уже предстали перед судом Воздающего. Лишь несколько пока избегают пламени. — Жрец деловито и буднично достал из лежащей на столе папки короткий список и по рукам передал королю. Каждый, к кому попадал заветный листок бумаги, пробегал взглядом короткий перечень имен и хмурился или качал головой.

— Но позвольте, — заметил главнокомандующий армией, оказавшийся последним звеном в этой цепи, он сидел по правую руку от короля. — Хаггар Верас погиб в бою под Татеро, уже больше месяца о нем ничего не слышно!

— Предсказания на его счет туманны, — нехотя отозвался жрец Светозарного.

— Проще говоря, на божественный суд он не попал, а где его носит — им неведомо, — поморщившись, недовольно проговорил Савас Ойшар. Самые сильные боевые маги Гнезда, приносившие в свое время присягу королю, поддержали его в борьбе с зарвавшейся аристократией, и бывший декан Светлого факультета оказался среди них в первом ряду. — В любом случае лично я, пока не увижу тело, в его смерть не поверю, и можете считать меня параноиком.

— Как может подобное быть неведомо богам? — недовольно спросил один из министров.

— Когда речь идет о Выродке, ничего нельзя знать наверняка, — задумчиво заметил король, разглядывая дошедший до него листок. — Мне порой казалось, что он и Незримый — вообще одно лицо, потому что обычный человек на такое не способен. Впрочем, довольно о нем, раз нет никакой достоверной информации. Уважаемых жрецов я главным образом хотел видеть по другому, гораздо более приятному поводу. Грядет праздник осеннего перелома года, и мне бы хотелось услышать ваши соображения по этому поводу. В частности, как лучше вычеркнуть Незримого из традиционного празднества.

Запрет культа грозного бога смерти простой народ воспринял не то чтобы радостно, но спокойно и даже с некоторым облегчением. Незримого боялись и скорее задабривали, чем почитали, поэтому выступление остальных старших богов против брата лишь избавило людей от дополнительной неприятной обязанности.

Некоторые наиболее осторожные и консервативные, особенно в глухих деревнях, продолжали орошать домашние идолы кровью убитых животных, и с такими жрецы вели просветительские беседы, мягко и настойчиво подталкивая на верный путь. А вот жрецов и ярых поклонников бога смерти не жалели, их неизменно ждало очистительное пламя. Такую смерть для них избрали по простой причине: умирая в огне, они не могли стать жертвами все тому же Незримому, а множить силы бога-отступника никто не собирался.

Как именно получилось то, что получилось, и как старшие боги решали между собой разногласия, широкая общественность не знала, но слова жрецов прекрасно согласовывались с тем, что люди видели своими глазами. И потому верили. Незримый восстал, возжелал уничтожить братьев и воцариться среди смертных единолично, и кое-кто из верхушки аристократии и магического сообщества поддержал его в этом начинании. Остальные боги разгневались на предавших их людей, но потом добрый король вымолил прощение и помощь, те покарали отступников и поддержали законного правителя, который тут же начал наводить порядок. Сказка получилась красивая, а несколько ушлых менестрелей сочинили сразу добрый десяток песен с похожими сюжетами, которые пришлись ко двору балаганам и в конечном итоге очень быстро завоевали всенародную любовь.

А с чего все началось на самом деле… да какая разница! Главное, что закончилось, и добрый король каленым железом выжигает заразу, избавляя народ не только от жрецов проклятого бога, но и от обыкновенных бандитов. Пожалуй, пройдет еще пара лет, и в сознании обывателей последние две категории переплетутся так тесно, что отделить одно от другого не сумеет уже никто.

1400 год от Великого Раскола, первый месяц осени

Ничейные горы, побережье Серого моря

Беспокоились власти Рубера не напрасно: тот, кого во время войны — во многом, правда, за довоенные преступления — назвали Выродком, действительно выжил. Единственный выжил в том котле грамотно расставленной ловушки, который получил название «бой под Талеро». Или скорее бойня.

Если бы маг хоть когда-то верил в чудеса, он посчитал бы это именно чудом, а так… Просто Хаггар Верас оказался чрезвычайно живучим и талантливым типом, за считаные секунды сумевшим найти брешь в ловчей сети, не позволявшей открывать порталы.

А вот тот факт, что он выжил после этого, стоило частью списать на беспрецедентное упрямство самого теневика и частью — на хорошую наследственность, наградившую мага отменным здоровьем. Истощенный магически до дыр в энергетической оболочке, израненный, потерявший много крови, он очнулся на пустынном диком берегу, откуда добраться до ближайшего жилья можно было недели за три.

Место это ему показал один из приятелей, чье имя Хаггар с трудом вспомнил, но вспомнил добрым словом. В далекие годы учебы они порой собирались здесь на дружеские гулянки: в конце лета Серое море прогревалось достаточно, чтобы купаться в нем было в удовольствие, крохотный, зажатый в скалах песчаный пляж отлично подходил для уютных посиделок, а небольшой грот позволял укрыться от непогоды. На свое счастье, попал маг именно в этот грот; в прилив пляж скрывался под водой, и вряд ли в своем тогдашнем состоянии он сумел бы перебороть стихию.

Он так и не сумел понять, почему в момент опасности в первую очередь подумал об этом диком месте, о котором не вспоминал со времен учебы. Но, пожалуй, так теневик вытянул единственный счастливый билет из тысячи: некому было искать его здесь.

На пятачке суши ничего не росло, разве что тонкий налет зеленых водорослей на камнях у входа в грот, но главная удача состояла в том, что в пещере имелся крошечный источник пресной воды. Даже не родник — сочащиеся сквозь породу капли, которые спасли ему жизнь. Следующим спасителем стала огромная колония моллюсков, обитающих на прибрежных камнях, и питающиеся ими крабы. И те, и другие, разбитые о камни, шли в пищу сырыми. Из-за них приходилось подолгу находиться в воде, и раны потому заживали очень неохотно, хотя и не загнивали.

Последнему способствовала еще одна козырная карта, о которой Хаггар не сразу вспомнил: родовой перстень владетелей Верас, чудом добытый им в последние довоенные дни после побега из королевских застенков. Охотиться за бывшей любовницей и ублюдком маг не стал — не до того было, — но оставить им эту реликвию он не мог. Благо хранился перстень в тайнике, в городском особняке, а противники теневика не ожидали, что тот из тюрьмы первым делом явится именно туда.

После его появления от особняка и нескольких соседних домов, к слову, осталась заполненная непонятным шлаком воронка: слишком много артефактов и книг находилось в этом доме, и оставлять врагам то, что не сумел унести, Верас не собирался.

А перстень, помимо всего прочего, служил накопителем магии, и сила, запасенная в нем, стала отличным подспорьем. Пусть Хаггар не умел исцелять, но вычистить раны может не только стихийная магия и целители: тьма и разрушение вполне способны справиться с этой небольшой задачей, да и затворять свою кровь, не позволяя ей вытекать, теневик умел. И экономно, очень скупо расходуя силу, сумел выдержать все.

За месяц, который прошел после боя под Талеро, маг уже достаточно оклемался. Раны зарубцевались, рукам вернулась былая сила и скорость, и рацион мужчины пополнился сырой рыбой. Затянулись прорехи в ауре, и она вновь начала запасать магическую силу, так что около недели назад Хаггар телепортом совершил вылазку к жилью, где с помощью банального воровства разжился глиняной миской для воды, кое-какой едой помимо осточертевших сырых даров моря, простой полотняной рубахой и штанами взамен истрепавшихся. Два прыжка и проникновение в погреб зажиточного крестьянского дома выпили все силы, но маг справедливо посчитал это полезной тратой сил: при усиленном питании и резерв восстанавливается быстрее.

Вряд ли кто-то из прежних знакомых смог бы узнать в этом отшельнике не только самоуверенного юнца, каким он поступил на учебу, но даже того нелюдимого боевого мага, имя которого стало проклятием и постепенно вытиснилось прозвищем Выродок с порой прибавляемым — не иначе как для увеличения значимости — прилагательным Черный или Темный.

Хаггар здорово похудел, остались одни только кости и жилы. Черные волосы с появившейся проседью потускнели и выгорели до невнятного темно-серого пепельного цвета. Черты лица заострились и приобрели еще большую хищность. Вот разве что карие глаза остались прежними, только вместо безразличия и презрения в них поселилась усталая, обреченная злость загнанного зверя.

Светлая кожа, иссеченная шрамами свежими и старыми, загорела до черноты, и эти шрамы усугубляли его сходство с беглым каторжником. Застарелые, бугрящиеся кратерами заживших язв полосы на руках от прикосновения гремучего железа. Большой безобразный ожог на плече, оставленный чьим-то боевым заклинанием, полученный в последнем бою; как раз перед этим маг лишился щита и уже не успел поднять новый. Ровесники ожогу — несколько полос и пятен по всему телу от хлесткого дробного удара, совсем рядом чей-то удар разбил каменную кладку, и разлетающиеся осколки посекли кожу, разорвали плоть, а один Хаггару пришлось выколупывать из собственного бока.

Поначалу мужчина не думал о причинах, следствиях и своих дальнейших планах. Он просто отчаянно цеплялся за жизнь, заставлял себя подниматься с места и шевелиться, добывать пищу, через тошноту проглатывать склизкое сырое мясо, пахнущее морем и тиной. Потом он немного оклемался, но доставать еду стало сложнее: все ближайшие камни он уже очистил.

А вот когда маг почувствовал себя лучше настолько, что мог уверенно плавать и даже нырять, и сумел вернуться к тренировкам, эти мысли появились. О самоубийстве он, разумеется, не задумывался ни на мгновение: такого удовольствия он по доброй воле врагам не доставит. Но… что все-таки делать?

Жить здесь отшельником, воруя еду? Это не жизнь, это существование. Терпеть такие условия ограниченное время в силу необходимости — одно дело, но провести так всю жизнь? А чем это лучше самоубийства?

Поселиться где-то в глуши, поближе к человеческому жилью? Уже лучше. По крайней мере, можно обеспечить себе пристойные условия и, наверное, заняться какими-то исследованиями. Вот только… в экспериментах своих Хаггар разочаровался. Что толку от них, когда их результаты никому не нужны, а в ключевой момент не способна помочь никакая сила? Кроме того, постоянно жить с оглядкой, то и дело ожидая, пока прошлое и живые враги придут за его головой, — сомнительное удовольствие. А его не забудут, если не сочтут мертвым; да даже если сочтут, от нелепых случайностей и столкновения со знакомыми ничто не застрахует. Замаскироваться и жить как крыса, вздрагивая от каждого шороха и следя за каждым шагом? Нет, такой жизни он не хотел.

Вернуть имя и титул? В одиночку сделать то, что не получилось у приличной организованной армии? Пойти против всей страны и богов? Что ж, если вдруг он тронется умом и пожелает-таки свести счеты с жизнью, это будет отличный способ!

Он думал долго — благо других занятий в этом медвежьем углу не предвиделось — и все яснее понимал: для него здесь нет места. В этой жизни, в этом времени, в этом мире. Не осталось ничего, что было бы ему дорого и имело бы значение. Ни ориентиров, ни близких людей, ни цели, только пустота и обреченность. Куда бы он ни пошел сейчас, за что бы ни взялся, заполнить пустоту не получится.

Хаггар банально заблудился и запутался и уже сам не знал, с какого конца браться за этот клубок противоречивых мыслей и чувств. Хотелось избавиться от доброй их половины, просто выбросить лишние воспоминания и эмоции, стереть лицо и нарисовать новое, чужое, никак не связанное со всем, что он помнил.

Он не мог — или просто боялся — сформулировать это, но всем своим существом мужчина ощущал неправильность. Неправильность не отдельных поворотов и событий, а всей жизни, начиная с самого рождения, как будто уже тогда он сделал что-то не так и вся жизнь покатилась под откос, даже не успев встать на нужные рельсы. Дальше ошибка накладывалась на ошибку, и на кривом фундаменте выстроилось скособоченное здание, которое по всем законам не могло существовать, но почему-то существовало.

Ошибочность каких-то поступков он понимал, но изъян лежал глубже. Чтобы пожелать или не пожелать исправить, его для начала стоило бы найти и осознать, а Хаггар попросту не знал, что и где искать. Может, кто-то мудрый со стороны, вроде бога, и сумел бы найти проблему, и даже решил ее. Но богам теневик больше не верил.

Идея пришла утром, пока он лежал в полусне, ожидая, когда солнце поднимется выше, заглянет в бухту, и можно будет идти на промысел.

Если для него нет места здесь и сейчас, логично поискать оное где-то еще, хоть бы даже в другом мире. Пусть никто никогда не делал подобного, но существование иных реальностей доказано, а вот невозможность путешествия между ними еще никто доказать не сумел. Пусть подобное называют прерогативой богов, пусть не верят, но он хотя бы попытается. А если погибнет, пытаясь, это будет хорошая смерть.

Приняв решение, он вдруг почувствовал почти забытую легкость, какой не ощущал, пожалуй, с юности. Единственная ясная цель и никаких сомнений — редкое, уникальное, удивительное ощущение!

Но для начала стоило отомстить. Не королю и преданным ему людям, которые перевернули привычную жизнь с ног на голову, — какое дело до политики тому, кто намерен шагнуть за грань? Другому, достойному смерти как никто. Пусть это будет прощальный подарок миру. Либо он умрет, пытаясь воплотить одну из двух невероятных задумок, либо все сложится так, как мечтается.

В любом случае терять ему в самом деле больше нечего.

Единственное, что оставалось неизменным, была боль. Междумирье как будто заживо сдирало кожу, иглами впивалось под ногти и скручивало внутренности в тугой узел. Боль никуда не уходила, порой обострялась или становилась глуше, будто брала передышку, но неизменно следовала за ним. Он даже, кажется, привык к ней и сумел смириться.

Кроме того, физическая мука не шла ни в какое сравнение с чем-то необъяснимым, нематериальным, клубящимся глубоко внутри — там, где прежде жила магическая сила и где жалась в комочек душа, испуганная и отчаянно стремящаяся прочь из этого Ничто. Это ощущение не получалось назвать болью, но оно было много хуже. То, что составляло основу его «я», рассыпалось на составные части и склеивалось во что-то другое, чуждое, непонятное. Вроде бы и похожее на себя изначальное, но — иное. Более правильное?

Врожденное увечье, незаметный глазу дефект истаивал, сглаживался, зарубцовывался. А боль…

Рождаться заново — всегда больно.

1401 год от Великого Раскола

Окраина Есила, предгорье Ничейных гор

Ничейные горы вытянулись вдоль всего континента от края до края, неприступной стеной защищая равнины от морей, омывавших узкую длинную ленту суши с северо-запада — ласковых и тихих летом, но жестоких и бурных зимой. Если родина Вераса, Рубер, располагалась на северо-востоке, то нынешнее прибежище замыкало юго-западную оконечность обитаемого материка — бежать дальше было некуда. Благо образование Хаггара включало в себя и всестороннее изучение языков, поэтому есил-та, местное наречие, он знал. Может, не в совершенстве и произношение оставляло желать лучшего, но своих учителей и покойного отца, столь основательно подошедшего в свое время к образованию наследника, маг вспоминал добрым словом.

Недавнее безумие войны всех против всех зацепило это сонное царство лишь краем. В Есиле больше других богов почитали Воздающего, а прочих вспоминали очень редко, только по важным праздникам. Местные уроженцы полагали, что нынешняя жизнь — это испытание, которое нужно пройти с честью, и тогда справедливый бог отмерит благодати полной чашей. А что сейчас пальцы выглядывают сквозь дыры в ботинках — так это мелочи, временные неудобства.

Понятно, не все аборитены придерживались подобного мнения, многие предпочитали жить в свое удовольствие уже сейчас, но общая философия оказалась Хаггару на руку. Здесь мало интересовались прошлым людей, гонениями на поклонников Незримого, ввиду почти полного отсутствия оных, не злоупотребляли, любили неторопливые разговоры под пузатую чашу вина. Жизнь текла размеренно и неторопливо, как местные широкие полноводные реки, укутанные по берегам в бескрайние виноградники, и местный более ровный и мягкий, чем в Рубере, климат как нельзя больше располагал к подобному ритму.

Как ни странно, в это глухое, сонное место Хаггара Вераса привели поиски информации.

Можно ли убить бога? Во Вселенной нет ничего вечного и неизменного, так что — почему бы и нет?

Как это сделать? Вопрос посложнее. Бог способен одолеть бога в честном бою, но как быть в этой ситуации человеку? Уговорить кого-то из богов? Стать равным богу? Сделать бога смертным? Прибегнуть к хитрости? Найти волшебное оружие?

Собственно, решением последнего вопроса — не об оружии, а более глобального — как? — и занимался Хаггар Верас с окончания войны. Точнее, двух: вторым, существенно уступающим в сложности, являлся поиск способа путешествия между мирами. Или, вернее, грамотное составление необходимого для этого ритуала.

Проблемы последнего в основном упирались в необходимость добыть нужные для чар предметы. Это раньше, когда теневик был баснословно богат и лично знаком со всеми нужными торговцами, все могло решиться за пару дней. А сейчас он не только испытывал финансовые затруднения, но ко всему прочему вынужден был действовать крайне осторожно, чтобы случайно не привлечь к себе излишнего внимания.

Собственно, те же обстоятельства существенно осложняли решение и первого вопроса: Хаггар попросту не имел доступа к нужным библиотекам и книгохранилищам, и получить его, не вызвав ненужного любопытства, не мог. Зато умение задавать правильные вопросы и внимательно слушать привело его сюда, где вдали от суеты больших городов коротал свои дни чудаковатый старый сумеречный маг, последний потомок древнего магического рода, захиревшего уже лет сто назад и вот-вот планирующего окончательно сойти на нет.

Кому как не Верасу, потомку подобного же рода, знать, какие сокровища порой встречаются в личных книжных коллекциях таких фамилий!

Новости с родины в эту глухомань докатывались медленно и не всегда, но основные факты Хаггар выяснил еще до знакомства со стариком-сумеречным, пока скитался по знакомым городам. Король в Рубере окончательно взял власть в свои руки и теперь вовсю пользовался ей. Насколько его правление оказалось лучше власти аристократии, Хар судить не брался, да и не интересовали его уже такие вещи.

Кто-то из старших аристократов успел бежать в соседние страны, и их земли разделили между новыми вассалами. Многие погибли, сохранив верность себе, но не короне. А в целом… изменились имена, но сам двор почти не изменился. Разве что пресловутая власть в самом деле сосредоточилась в одних руках. К добру ли, к худу — показать могло только время, и не пара лет, а по меньшей мере десяток. Ждать столько Хаггар уж точно не планировал.

Наследником рода Верас, как и грозился в свое время Гасар Ассай, стал внебрачный сын при регентше-матери, и это известие теневик воспринял с философским безразличием. Прежде мысль об ублюдке-владетеле его бесила, а теперь очень мало в этом усталом, окончательно зачерствевшем и угрюмом человеке осталось от прежнего Хаггара. Честь рода его больше не заботила, не беспокоила судьба земель и вассалов. Война оставила ему единственную собственность — жизнь, и только это богатство сейчас интересовало мага. Он отдавал себе отчет, что уже ничего не сумеет вернуть, и, пожалуй, смирился с участью объявленного вне закона преступника. Только повинно идти на плаху все равно не собирался: единственную ценность он планировал по возможности сохранить.

Мать покончила с собой уже давно, вскоре после казни отца. Не от большой любви, скорее, не пожелала жить с позором и, главное, в нищете. Вряд ли вдову владетеля в самом деле выкинули бы на улицу и заставили побираться, скорее, назначили бы некоторое содержание или отправили в монастырь, но… после драгоценностей и великолепных нарядов, в которых владетельница блистала в столице, согласиться на подобное?! И уж, конечно, она не стала бы терпеть условия военного лагеря, ссылку и изгнание. Нельзя сказать, что женщина сразу и безоговорочно признала победу короля и не верила в собственного сына и его соратников. Совершенно не разбирающаяся в политике и стратегии, она судила по сиюминутной ситуации и тому обстоятельству, кто владел столицей, а столицу венценосец постарался заполучить сразу.

Что стало с его собственной женой, Хаггар не знал. Дошли слухи, что ее вернули отцу, проявившему лояльность к его величеству, и молодая женщина повторно вышла замуж, но насколько эти слухи стоили доверия — большой вопрос.

Одинокий скучающий старик встретил странного гостя радушно. Слова теневика, благоразумно скрывшего под хорошей маской масштабы своих истинных талантов (учитывая, что такую маску мог разглядеть только маг соизмеримой силы, риск оказался минимальным), что он устал от войны и потому бежал подальше от родных мест, где все напоминало о том кошмаре, есилец принял благосклонно. Во-первых, подобный сценарий выглядел убедительно без всяких оговорок, а во-вторых… по сути, в этой версии почти не было лжи, которую неплохо чуют любые маги, а уж сумеречные в особенности.

В итоге старик решил, что угрюмый теневик скрывает какие-то мелкие подробности и, вероятнее всего, является дезертиром, и на том успокоился. Тем более крепкий, сильный мужчина вполне пригодился в хозяйстве и где чарами, где просто руками оказал хозяину дома существенную помощь. Со светлым или братом по силе, конечно, было бы спокойней, но и такой помощник лучше, чем никакого. Кроме того, старика мучила банальная скука, потому что поговорить на профессиональные темы здесь оказалось не с кем. Не считать же достойным собеседником единственного на всю округу посредственного лекаря! А жилец, назвавшийся Гаром, оказался чрезвычайно умным и интересным типом.

Прослышав о появлении теневика, в дом старика потянулись просители. К простому, случайному человеку вряд ли пришли бы так быстро, а тут вроде как проверенный: раз уж свой, родной, выросший в этих местах сумеречный спокойно принял гостя, так и простым людям не страшно обратиться.

Несколько лет назад Хаггар разозлился бы от одной только мысли, что он, сильнейший маг современности, займется уничтожением крыс, насекомых и мелкой нечисти в большой деревне, гордо именующей себя городом. А сейчас он плевал на подобные мелочи. Главное, за это платили деньги, а деньги были ему ой как нужны.

Где-то за месяц к молчаливому нелюдимому пришельцу привыкли и перестали провожать его взглядом — отзывы довольных клиентов стали лучшей рекомендацией.

Ресторанов или даже приличных харчевен здесь не наблюдалось, люди предпочитали питаться дома, зато буквально на каждой улочке имелось питейное заведение. Здесь посетителям предлагали немудреную закуску, особенно голодным могли принести остатки утренней выпечки из пекарни через квартал, но в основном собирались для того, чтобы за кружкой прекрасного молодого вина или чашкой вкусного кофе посидеть в хорошей компании или в одиночестве.

Хаггар пристрастился приходить сюда за тем же. Почему-то здесь, под примитивным навесом, крытым широкими сухими листьями, откуда открывался ласкающий глаз вид на серо-синее спокойное море, ему очень хорошо думалось. Более того, слушая тихий шелест прибоя, быстрый местный говор и пахнущий сохнущими на солнце водорослями ветер, он чувствовал неожиданное умиротворение и покой. Кажется, здешняя размеренная плавная жизнь оказывала на издерганного уставшего мужчину целительное воздействие.

— Я хочу поговорить с тобой, маг, — нарушил уединение Вераса негромкий голос. Теневик едва не вздрогнул от неожиданности — услышать родную речь здесь он не ожидал — и перевел внимательный взгляд на незваного собеседника. И совершенно растерялся, увидев на нем традиционное темно-зеленое одеяние жреца Воздающего. Надето оно было на невысокого чернявого местного уроженца лет сорока, не примечательного ничем, кроме живых и пронзительных зеленых глаз — большинство есилцев обладали темно-карими, почти черными.

«А этому-то что от меня понадобилось?» — Хаггар мысленно ругнулся, а вслух сказал:

— Садись, жрец. О чем же ты хотел говорить?

— Прежде чем я заговорю, хочу предостеречь тебя от опрометчивых поступков. Выслушай до конца. Я пришел не с угрозами, да и цели наши совпадают.

— Хватит мутить воду, — скривился теневик. Такое вступление ему не нравилось, но никаких дурных предчувствий служитель Воздающего почему-то не будил. — Говори по делу.

— Во-первых, я знаю, кто ты, темнейший из темных магов нашего столетия, — невозмутимо начал жрец. Верас медленно кивнул, но торопиться с выводами в самом деле не стал. Если бы собеседник хотел его смерти, он уж точно не стал бы заговаривать первым и открывать карты, так что его как минимум стоило выслушать. — Во-вторых, я знаю, что ты ищешь: ты жаждешь пути и мести.

— И откуда ты это знаешь? — осведомился Хаггар. Поскольку об истинной цели поисков теневика не знал даже хозяин книг, вариант оставался один, но маг предпочел уточнить.

— Именно оттуда, — уголками губ улыбнулся священник, а глаза его неожиданно озорно блеснули. — Более того, я считаю эту цель более чем достойной и помощи, и поддержки.

— Ты или тот, кому ты служишь? — вырвалось у мага, а брови его непроизвольно взметнулись вверх. Разговор получался более чем неожиданный. На вопрос жрец ответил многозначительной улыбкой, и Верас выразительно хмыкнул. — Вот как. Забавно. И зачем в таком случае нужен я со своими поисками?

— Тот, кого ты ищешь, прячется. Очень хорошо прячется. А на зов своего преданного слуги — последнего преданного! — явится скорее, чем на призыв противника. Кроме того, фигура, разделяющая твои устремления, не имеет права самостоятельно вершить суд над равным, но может вложить клинок в руки достойного.

— Хочешь сказать, я — достойный? — расплылся в ухмылке тот, кого последние годы не называли иначе как Темным Выродком. — Давно я таких слов не слышал.

— Считай это возможностью искупить свою вину, — не растерялся слуга Воздающего. — Более того, если все получится, тебе помогут найти и тот путь, которого ты жаждешь.

— А что взамен?

— Я же говорил, наши интересы и устремления совпадают, — развел руками жрец. — Уход вас обоих только на руку всем здешним обитателям.

Мужчины некоторое время мерились взглядами, а потом Хаггар решился и кивнул:

— Я согласен. Что нужно делать?

— Пока достаточно твоего согласия. Ты сам знаешь, маг, что в таких делах спешка только мешает. До встречи.

Теневик кивнул на прощанье и проводил уходящего собеседника взглядом и выразительной ухмылкой.

В благородство и человеколюбие богов Хаггар Верас не верил, без подвоха сделка обойтись не могла. Но, даже несмотря на это, картина вырисовывалась очень интересная и заманчивая. Высшие сущности не имели права лгать, могли лишь замалчивать детали — в этом сходились решительно все трактаты и легенды о богах. А еще они не имели права напрямую вмешиваться в разборки смертных, только опосредованно, через руки преданных сторонников.

В общем-то Хаггар догадывался, где ждать подвоха — во второй части сказанного, в пресловутой помощи с поиском пути. Не исключено, что бог, скажем, попытается убить сделавшего свое дело мага. Или точно знает, что его «орудие возмездия» погибнет в процессе битвы. Но эти соображения мужчину почти не трогали.

Дело в том, что поиски его не приносили результата. Смертные знали о богах слишком мало, чтобы теневик мог найти хотя бы намек на способ уничтожения божества. Попадались только смутные и наверняка не раз перевранные за тысячелетия легенды о том, что до пришествия нынешнего пантеона боги были другие, но Хаггар не сомневался: прежних «жильцов» подвинула как раз высшая четверка и их свита. Не люди.