Самая страшная книга 2021 Погуляй Юрий
– Обсуждаете мои бредни? – усмехнулся Птицын, по своему обыкновению тихо подкравшийся к двери купе и втиснувший в узкий проем свое грузное тело. – Именно так все это в свое время назвали в Геологическом комитете.
– Сегодня все иначе, вы же знаете, – сказала доктор Штерн, когда Птицын уселся рядом с ней. – К вашим идеям относятся со всей подобающей серьезностью.
Женщина повернулась к Мясникову:
– Прошу вас, продолжайте.
– Если до этого момента сведения из свитка трибуна в целом, пусть и отдаленно, но напоминали известное нам по шумерским, древнегреческим и другим преданиям о потопе – за исключением, конечно, разрушительного «оружия Богов», – то с момента предполагаемого прибытия этого протоковчега в предгорья Кавказа история приобретает совсем иной оттенок. По словам римлянина, обитатели гор крайне неохотно говорили о противоречивой сущности этих таинственных беглых «богов», однако те явно представляли собой жуткую, враждебную всему человечеству хтонь. Согласно тексту, после прибытия корабля на сушу находившиеся на борту люди выбрались на берег, а затем завалили вход в корабль камнями, навеки запечатав последних «богов», названных «спящими», в корпусе судна. Сам корабль давно скрыт в толще гор, и лишь определенные изваяния-вишапы приблизительно отмечают места, где происходили все эти события.
– Расскажи лучше побольше о «богах», – ухмыльнулся Птицын и поднял руки в шутливой попытке напугать Елену. Та ответила ему таким взглядом, что игривость Птицына как рукой сняло.
– Ну, здесь рассказывать почти нечего, – пожал плечами Мясников, хотя внутри шевельнулся холодок. И это был не тот мерзкий окопный холод, призрак которого неотступно следовал за ним со времен холодной грязи Осовца. Нет, это был подзабытый со времен исследовательской работы с Забелиным неуютный мороз, пробегавший по коже всякий раз, когда он представлял себе облик этих гипотетических созданий – пусть и наверняка абсолютно вымышленных и созданных тысячелетиями фантазий и домыслов, за которыми определенно скрывалась некая развитая, неизвестная науке человеческая цивилизация.
– В путаных описаниях, которые трибун сумел выудить из обитателей гор, речь шла о неких чудовищах со множеством голов и конечностей. На этом основании Забелин даже предположил, что поведанная в свитке история стала основой не только для мифов о Потопе и ковчеге, но и для преданий о сражениях людей с чем-то вроде хтонических рептилий, начиная от славянского бога Ящера, известного нам всем Змея Горыныча – кстати говоря, само имя которого намекает на горы, – и заканчивая греческими гекатонхейрами – сторукими великанами с пятьюдесятью головами, сыновьями Урана и Геи.
– Все это очень интересно, – сказала доктор Штерн так, словно на самом деле ее куда больше интересовало нечто другое. – Сложно себе представить, что кто-то, даже тысячи лет назад, мог поклоняться подобным существам.
– Профессор Забелин… то есть мы полагали, что культ не носил характер поклонения, – ответил Мясников, глядя на мелькавшие за окном деревенские домики. Сгущались сумерки, среди раскисших от дождей полей, изрытых полустертыми линиями старых траншей, тут и там мерцали тусклые огоньки. – Скорее, если верить трибуну – автору свитка, – речь шла о некоем сочетании задабривания и своего рода стражи, охраны места упокоения божеств, чтобы не допустить их воскрешения. Говоря проще, древние жутко боялись их и поэтому пытались одновременно умаслить жертвоприношениями и быть готовыми к бою в случае, если жертвы не помогут.
– Вы говорите так, будто верите в их существование, – улыбнулась Штерн.
– Конечно, нет, – ухмыльнулся в ответ Мясников. – Но древние верили. Вероятно, речь шла о каком-то злобном и свирепом народе, на самой заре человечества достигшем высочайшего уровня развития. А что касается всей этой хтонической жути… Если относительно недавняя стычка вокруг одного полиса в Малой Азии ко времени создания гомеровской «Илиады» обросла таким множеством сверхъестественных подробностей, то что уж говорить о временах, когда люди едва освоили земледелие.
– Что было дальше? – спросила женщина, подперев подбородок рукой. Мясников заметил изъян в классической безупречности собеседницы – на указательном пальце правой руки не хватало двух фаланг.
– Забелин запросил у Комиссии средства на раскопки. Думаю, вы знаете, чем это закончилось.
– Вам отказали.
– И вдобавок высмеяли. Пусть нам и удалось доказать безусловную подлинность рукописи трибуна, но само ее содержание вполне ожидаемо назвали собранием доисторических сказок и страшилок. К тому же мы не могли указать четкое место предполагаемого нахождения древнего судна. В тексте явно содержалось его упоминание, однако, к сожалению, последняя часть манускрипта оказалась настолько повреждена огнем, что развернуть свиток без его разрушения оказалось совершенно невозможным. Мы с Забелиным отправились на Кавказ, где на собственные средства организовали раскопки в нескольких районах, казавшихся нам подходящими. Однако регион распространения каменных изваяний чудовищ-вишапов, упоминавшихся трибуном, был слишком обширен, к тому же, судя по тексту рукописи, жрецы древнего культа намеренно скрывали место истинного пребывания корабля «богов». Поэтому, пусть каждый из нас и взял на себя отдельную часть упомянутой области, мы так ничего и не добились. Ну а потом…
Мясников лишь покачал головой. Вряд ли стоило продолжать. Потом он, несмотря на научную степень, повел себя как последний глупец и добровольно отправился на самую кошмарную войну в мировой истории, которая превратила его в калеку. Он хотел стать частью чего-то большего, чего-то великого – а стал меньше, чем просто человек, превратившись в его блеклое, искореженное, задыхающееся от подъема на второй этаж подобие. Потом был госпиталь в Крыму. Потом переворот, хаос, бегство. Грязные холодные комнатушки. Голод. Нищета. Пустота.
– Даже не верится, что речь идет о высокоразвитой цивилизации, возможно существовавшей и обладавшей мощным оружием еще до первых городов, – покачала головой Елена.
– Вот и Комиссии тоже не верилось, – хмыкнул Птицин. Мясников тоже усмехнулся.
– Так или иначе, исследования были остановлены, – сказала доктор Штерн, прислонившись к панели из красного дерева. Мясников в который уже раз удивился дворцовой отделке купе – хрустальные светильники, шторы из генуэзского бархата… Представители страны победивших рабочих явно знали толк в роскоши и предпочитали путешествовать в комфорте.
– Мои – да. Чем занимался все эти годы Лавр Петрович, мне неведомо, – ответил Мясников, постаравшись насытить звучание имени и отчества Птицына максимумом иронии. – А что касается профессора… Я слышал о его судьбе.
Он едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь едкое насчет «детских шалостей» новых властей и не удостоить Птицына еще одного колкого взгляда. Еще совсем недавно Мясников разразился бы гневной тирадой по поводу произвола большевиков, которые довели несчастного ученого до нищеты и голода, а потом, по слухам, казнили по сфабрикованному обвинению. Но сейчас… Он чувствовал, что эти люди – и те, кто стоит за ними, – готовы помочь возобновить исследования. А дареному коню в зубы не смотрят. Даже если он красный.
– Да, весьма печально, – покачала головой доктор Штерн, явно не печалясь ни секунды. – Что ж, к счастью, благодаря Лавру Петровичу, который занял высокий пост в Комиссии при новой власти, материалы Забелина удалось сохранить. В том числе и свиток трибуна. Который, как вы знаете…
Штерн умолкла, и Мясников нетерпеливо проворчал:
– Ну давайте, выкладывайте уже, как вам удалось его развернуть.
– Мы не разворачивали, – ухмыльнулся Птицын.
– Но… Вы же сказали, что расшифровали… – забормотал Мясников. Он вдруг почувствовал себя героем дурацкого розыгрыша.
– Расшифровали, да. Но не разворачивали, – промурлыкала доктор Штерн, еще сильнее запутав своего спутника. Несколько секунд они с Птицыным наслаждались недоумением на лице Мясникова, а потом женщина сжалилась и сказала:
– Вам знаком термин «рентгеновское излучение»?
– Конечно, – прохрипел Мясников. Если бы не очередной легочный спазм, он бы зарычал – ведь она посмела усомниться в его элементарных познаниях в современной науке. Даже в годы крайней нужды он не переставал следить за новейшими открытиями. – Это электромагнитные волны, способные вызывать фотографический эффект. Насколько мне известно, их все шире применяют в медицине.
– Совершенно верно. Кстати говоря, в восемнадцатом году открылась первая в России клиника, использующая подобное устройство, – заметил Птицын. Мясников удивился – он полагал, что в те годы в России открылась разве что дверь в преисподнюю, – но куда больше его интересовало, к чему эти разговоры про невидимые лучи.
– Однако сфера их применения, как мы недавно поняли, не ограничивается медициной, – подалась вперед доктор Штерн. Мясников почувствовал слабый цветочный аромат ее духов. – Эти лучи способны проникать сквозь вещество, причем различные субстанции поразному их поглощают. Соответственно, они позволяют получить изображение материалов с различной контрастностью.
Мясникову понадобилось несколько секунд, чтобы понять, к чему клонит большевистская Афина.
– Чернила.
– Я знал, что у тебя еще не все мозги разложились от той бормотухи с рю д’Алезья, – рассмеялся Птицын. – Верно. В чернилах свитка есть металлические примеси. Римляне использовали их для изготовления свинца. Он не просто заметен на снимках – есть даже эффект люминесценции. В общем, в этих лучах текст трибуна прямо светиться начинает!
– К сожалению, у нас ушло много лет на постепенную расшифровку, – продолжила Елена. – Текст в разных витках и с разных сторон папируса наслаивается друг на друга, так что пришлось проделать тяжелую и кропотливую работу. Но в прошлом году мы наконец закончили.
– Невероятно… – только и сумел прошептать Мясников. – И что… что же…
– Сейчас сам увидишь, – торжествовал Птицын, от чувства собственной важности, казалось, распухший даже шире, чем прежде, и грозивший занять весь предоставленный объем купе. Он покопался в своем кожаном саквояже и выудил оттуда пачку помятых бумаг.
– Вот. Чтобы не тратить твое время на перевод, мы попросили Липского.
– Липский? – фыркнул Мясников, протирая очки. – Ему только стрелки трамвайные переводить…
Впрочем, несмотря на скверное качество перевода, взгляд Мясникова вскоре побежал, спотыкаясь о косноязычные обороты, поскакал галопом, перепрыгивая целые абзацы – главным образом полные устрашений и предостережений, которые услышал римский трибун от таинственных жрецов. Мясников вновь чувствовал, как эти слова пробуждают внутри страх, – и радовался как ребенок. Зловещая древняя тайна, возможно, скрытая где-то там, в горах, пугала его – но и заставляла чувствовать себя живым. Так было еще до войны, а уж в окопах постоянный страх и вовсе стал для Мясникова синонимом жизни. В каком-то смысле мирная жизнь убила его. И вот он снова чувствовал прилив сил. Единственным опасением было не найти в тексте указаний на конкретное место…
Вскоре Мясников вздохнул с облегчением – его тревоги были напрасными.
– «…и дабы не дерзнул никто из смертных взойти на нечестивую (подчеркивания и знаки вопроса, оставленные бездарем Липским) небесную пристань и сойти в потаенную в чреве гор Колыбель, охраняет ее стоглавая тысячерукая мерзость, воплощающая Спящего Врага людского…» – задумчиво пробормотал Мясников. Поезд тряхнуло, и Птицын изумленно и смешно крякнул, но Мясников не обратил на это внимания. Он словно уже начал раскопки – в глубинах своей памяти. Нетерпеливо прогрызая путь сквозь наслоения лет и обугленные руины жизни, он наконец нашел то, что искал.
– Плато Демеши, – прошептал Мясников, сам не веря в свою удачу. А потом повторил – на этот раз торжествующим воплем: – Это Гегамский хребет, Лавруша, Гегамский! Я работал там летом тринадцатого!
Взгляд Мясникова скользнул по пейзажу за окном – в свете фонарей на перроне какого-то полустанка проступали из тьмы деревенские дома. Они выглядели ненастоящими, искусными подделками, как рукописи Сулукадзева. Весь мир сейчас был рукописью Сулукадзева, все минувшие годы, – настоящее было только там, в поднебесье, среди источенных свирепыми бурями каменных истуканов-менгиров. Истуканов, среди которых выделялся один – изображавший чудовище со множеством рук и голов.
– Хм… Это к западу от Севана? – спросил Птицын, вновь принявшись копаться в саквояже. Наконец он извлек помятую карту, словно изгрызенную по краям мышами. – Где-то здесь?
Мясников кивнул… и вдруг побледнел от осознания огромной ошибки, которую только что совершил.
– Дай угадаю, о чем ты подумал, – хмыкнул Птицын, отмечая на карте возможное местонахождение каменной «мерзости». – «И на хрена он нам теперь нужен?» Да?
Против своей воли Мясников усмехнулся.
– Да ты просто медиум, Лавруша.
– Не беспокойся, мы тебя в утиль не спишем. Если что-то в тех горах и отыщется, ты должен быть там. Эта находка и твоя тоже, по праву.
Мясникова окутывала смертоносная мгла. Едкий, убийственный туман, густой и темно-зеленый, как болотная жижа. Эта дрянь пахла чесноком, к едкой вони примешивалась гарь от соломы, которую жгли перед окопами, – это якобы могло приглушить действие отравы. Тщетно. Как и пропитанные мочой тряпки на лицах Мясникова и его товарищей. Все тщетно. Справа Каевича рвет кровью. Его кожа позеленела, зрачки черные, как у змеи. Мясников даже не смотрит туда – он просто знает. Почему? Разве он уже был здесь?
Туман полнился искаженными, чудовищными силуэтами, сгущаясь почти до непроницаемой гноящейся массы, в которой разносились обрывки криков, грохот выстрелов, клочки молитв, которые бормотали умирающие… Грязь под ногами, с островками пожухлой от яда травы, усеивали мертвые тела. Мертвая земля, мертвые люди, мертвенная едкая дрянь, заменившая воздух, – все вздрогнуло от разрыва снаряда где-то в тумане.
Мясников повернулся вправо, к Каевичу, но увидел не его. Это был Птицын. Огромный, нелепый в унтер-офицерском мундире, изодранном, испачканном кровью и грязью. Мундире, который Птицын никогда не надевал, просидев всю войну в Петербурге. Но вот он – здесь. Умирает от попавшей в легкие смеси хлора и брома. И кожа его зелена. И зрачки черны, как у рептилии.
Мясников встретился взглядом с Птицыным и едва не закричал: в нем не было ничего человеческого. Это был взгляд чего-то абсолютно чужого, древнего, лишившегося рассудка от старости за миллиарды лет до того, как во мраке Вселенной родился первый свет. Оно смотрело на Мясникова с лица его друга. А потом ухмыльнулось, обнажив окровавленные зубы.
Выронив винтовку, Мясников закричал. Он вдруг понял, что был здесь прежде – но теперь все было не так, и это почему-то ужасало сильнее, чем газ, мертвецы, грохот канонады…
Крики и бормотания стали громче. Едкая, обволакивающая мир каша вдруг зашевелилась, словно сдвинутая с места ветром. Птицын – или что-то похожее на Птицына, неумело притворяющееся им – указало острием штыка куда-то вправо, продолжая ухмыляться. Мясников посмотрел туда и увидел в тумане тень. Огромную тень. Она приближалась. У нее были сотни рук и голов, шевелящихся в тумане, и Мясников понял, что как только увидит это, как только взглянет на него хоть на миг, то сразу лишится рассудка.
Птицын упал на колени, как богобоязненный верующий перед явившимся божеством. Он изрыгнул очередной поток крови, словно принося ее в жертву. А потом оно появилось из тумана. Мясников засмеялся, чувствуя, как и его легкие пропитывает кровь, как она рвется наружу. Он понял, чьими глазами смотрел на него Птицын. Туман вновь разорвал грохот артиллерийских залпов. Нет, шагов этого… этого…
Грохотал гром; черное небо над плато уже второй день раскалывали исполинские молнии. Палатка дрожала под натиском ветра и ливня. Мясников вздрогнул, когда его плеча коснулась чья-то рука.
– Вставай! Они добрались! – прокричал Птицын сквозь оглушительный громовой раскат. Мясников с огромным усилием вырвался из липкого, цепкого сновидения, тащившего обратно, как болотная трясина, и сел, оглушенный, на раскладушке, глядя в проем входа за спиной Птицына. Там метались тени от керосиновой лампы, висевшей снаружи, – свирепый ветер теребил ее, как собака, схватившая в зубы тапку.
Сырой холод быстро взбодрил – по пути к раскопу Мясников, даром что накинул плащ, вымок до нитки; в ботинки доверху набилось грязного каменистого месива, в которое превратилось плато от бесконечных ливней.
Но все это было неважно. Они нашли его. Нашли!
Предвкушение открытия подгоняло Мясникова, и он едва не споткнулся о каменную глыбу, которую в экспедиции прозвали Змеем Горынычем. Это изваяние как раз и было той «тысячерукой мерзостью», упоминаемой в записях римского трибуна. Проклятая штуковина, которую повалили набок бившие один из шурфов рабочие, словно бросилась на Мясникова, выхваченная из тьмы вспышкой молнии. Огибая препятствие, Мясников в который уже раз отдал должное древнему скульптору – этот камень и сегодня мог напугать до чертиков.
Наконец, он был у входа в третий шурф – тот, что все-таки привел их к объекту. Черный прямоугольник круто уходил вниз; мокрые каменные стены тускло поблескивали, освещенные подвешенными под потолком выработки лампами.
У них ушли месяцы, чтобы добиться результата. Пока длились согласования в Москве, формировалась экспедиция, выделялись средства и техника – уже почти наступило лето, и разговор в осеннем Париже стал казаться Мясникову полузабытым сном. Когда же они все же направились в горы, оказалось, что «тысячерукая мерзость» – ориентир весьма приблизительный. К счастью, усердная работа Птицына, изучившего геологические отложения на склонах и в пробных шурфах, составившего карту предположительных течений во время потопа и установившего предполагаемый уровень, до которого поднялась вода, позволила сузить район поисков, а также вычислить возможную глубину, на которой в толще пород могло находиться древнее судно. Но и после этого предстояло обследовать огромный и крайне труднодоступный район, работая фактически наугад.
Спасением экспедиции оказалась современная техника. Стараниями доктора Штерн в горы доставили новейшую разработку – металлоскоп, созданный в США Герхардом Фишером буквально в прошлом году. Штерн полагала, что устройство Фишера поможет обнаружить металлические детали, оружие и предметы обихода, наверняка присутствовавшие на судне таких огромных размеров. Но она даже не предполагала, насколько полезным окажется аппарат. Громоздкий механизм показал наличие под землей не отдельных предметов, а огромных залежей металла. Они могли там оказаться по двум причинам – либо внизу находилась некая магнитная аномалия, либо…
Объект, похороненный под каменной толщей, был металлическим, как современные корабли.
Долгие месяцы они с Птицыным провели в спорах и дискуссиях, пытались пробить шурфы, чтобы подтвердить одну из версий. Но лишь с третьей попытки, применив взрывчатку, удалось пройти особенно прочные породы и достичь поверхности объекта. Теперь они наконец увидят все своими глазами.
Спуск на оборудованном электрическом подъемнике занимал едва ли не час, но для Мясникова пролетел в одно мгновение. Пока скрипучая платформа ползла вниз, шелест ливня постепенно стихал, сменяясь абсолютной тишиной, нарушаемой лишь скрежетом механизмов. Мясников подумал о целых эпохах, провожающих их вниз своим молчанием. Вскоре снизу донеслись звуки работающих помп, постоянно откачивающих воду со дна шурфа.
Вскоре Мясников, Птицын и Штерн уже могли разглядеть толпящихся внизу рабочих – покрытые грязью, в пещерном сумраке они походили на призраков первобытных воинов из потревоженной гробницы. Сквозь скрежет платформы и монотонный гул насосов пробивались отголоски их возбужденных разговоров.
Оказавшись внизу, Мясников узнал в одном из покрытых грязью с ног до головы людей Погосяна, старшего смены. Поджарый, вечно хмурый работяга, потерявший глаз во время войны с турками, когда-то работал на угольной шахте и был способен загонять местных рабочих под землю, преодолевая их страх перед темной горной утробой. Но сейчас Мясников с удивлением отметил, что и Погосяну явно слегка не по себе.
Призвав остальных к молчанию, Погосян поманил Мясникова и его спутников за собой, вглубь прорубленной в толще горы шахты, освещая себе путь налобным ацетиленовым фонарем. Остальные рабочие остались у лифта и вскоре вновь гулко заголосили.
– Вы нашли его? Нашли судно? – спросила Штерн, ее голос эхом рикошетил от влажных темных стен, и Мясников заметил, что даже в ледяном тоне женщины сквозило явное нетерпение.
Его и самого буквально распирало от ожидания, от близости цели. Или это странное чувство внутри было чем-то другим? Страхом? Да, возможно, легкая его примесь присутствовала. Он слишком долго пробыл здесь, в этих хмурых горах с их вечной непогодой и зловещими древними камнями, слишком часто спускался в темные шурфы. Прежде его это не беспокоило, но сейчас он словно чувствовал огромную толщу камня над собой, ощущал себя заживо погребенным здесь, во мраке… Этот страх был новым, совсем не похожим на привычный окопный. И Мясникову он нравился. Он чувствовал себя живым.
– Да, мы нашли… это, – пробормотал Погосян. Словно «судно» явно смутило его.
– Опишите, – сказал Птицын, тяжело дыша и едва поспевая за остальными.
– Сами увидите, – только и ответил рабочий.
Несколько минут и поворотов шахты спустя – они увидели.
Каменные стены расступились, открыв тускло освещенную карбидными лампами крошечную, грубо вырубленную и низкую камеру, созданную Погосяном и его людьми там, где они достигли стен… чего-то. Это что-то занимало половину камеры и меньше всего напоминало то, что ожидал увидеть Мясников – окаменелые остатки древних палуб, снастей, такелажа – и, может быть, команды и пассажиров. Вместо этого под его ногами простиралась слегка выпуклая поверхность, напоминавшая какое-то природное образование. Судя по характерному тусклому блеску, это определенно был металл. Его поверхность покрывали бугристые наросты и глубокие извилистые впадины. В памяти Мясникова мелькнули тошнотворные картины проломленных шрапнелью черепов, сквозь дыры в которых виднелись мозги убитых на фронте. На первый взгляд было трудно определить, что перед ним – причудливый горельеф, созданный рукой искусного мастера доселе неизвестной школы, или же невероятное творение природы – тысячелетнего воздействия огромной массы камня, воды, эрозии.
– Там внутри – пустота, – сказал Погосян. Блеск фонарей отражался на его влажной коже и в единственном глазу; с повязкой на пустой глазнице и ацетиленовым фонарем на лбу, будто заменявшим недостающий глаз, его лицо казалось чудовищно деформированной маской.
– Что? Откуда… – начала Штерн, когда рабочий поднял один из осколков породы, валявшихся под ногами, и швырнул на поверхность объекта. Гулкий звук удара подтвердил слова Погосяна.
– Никогда… Никогда больше так не делайте, слышите! – зашипел на рабочего Птицын. – Вы хоть понимаете, что перед вами?!
Погосян только пожал плечами:
– Думаю, вы сами не понимаете.
– Нужно попасть внутрь, – пробормотал Мясников. Несмотря на сырость вокруг, во рту у него пересохло.
Птицын взглянул на него с неодобрением.
– Мы должны начать с анализа поверхности, не следует торо…
– Мы пробовали. Оно тонкое, как фольга, но крепкое. Ломы и отбойники ее не берут, – сказал Погосян.
У Птицына от такого святотатства отвисла челюсть. Он уставился на Штерн в поисках поддержки, но женщина бесстрастно смотрела на расстилавшуюся впереди странную, будто неземную поверхность. Ее сумрачное мерцание ложилось мягкими отсветами на волосы доктора. Не отрывая взгляда от металлических завитков, она прошептала:
– Несите сюда газовые резаки.
На то, чтобы прорезать сквозное отверстие, ушла вся ночь. Как и сказал Погосян, металл оказался удивительно крепким, хотя и был не толще бумаги. Определить хотя бы приблизительно состав сплава в полевых условиях было невозможно, и Мясников распорядился отправить образцы в Эривань.
А сам начал готовиться к спуску.
Когда бригада Погосяна наконец проделала овальное отверстие в поверхности объекта, вырезанный фрагмент таинственного металла ухнул вниз, соскользнув с неумело подведенных под него страховочных талей. Птицын, присутствовавший при этом инциденте и, должно быть, едва не лишившийся чувств от такого надругательства над древностью, на утреннем совещании рассказал, что глухой звук удара – или, скорее, шлепка – раздался лишь спустя пять-шесть секунд. А значит, глубина полости – или высота межпалубного пространства – составляла около сотни метров.
Что бы ни находилось внизу, оно было огромным.
К обеду все было готово. Мясников, Штерн и Птицын вошли на платформу подъемника в сопровождении двух вооруженных бойцов армейской роты, которая охраняла лагерь экспедиции. Также вниз отправились шестеро рабочих во главе с Погосяном, которые несли фотографическое, осветительное и иное оборудование, а еще несколько громоздких ящиков, на вопрос Мясникова о содержимом которых доктор Штерн лишь отмахнулась.
Впрочем, это было не важно. Все потеряло важность в сравнении с находкой. От ожидающего их внизу голова Мясникова кружилась похлеще, чем от горной болезни в первые дни экспедиции. Казалось, с того далекого дня, когда он отправился в неизвестность с перрона парижского Восточного вокзала, привычный мир последовательно превращался во что-то иное. Сначала Москва, изменившаяся до неузнаваемости со времен его бегства. Огромные проспекты, прорубленные в теле старого города, циклопические здания, словно рассчитанные на действительно новую породу людей-великанов, полубогов, – все это как будто предвещало огромные изменения, грядущие после их открытия. Потом горы, давно забытые, но, как и прежде, легко стирающие своим молчаливым величием все, что было прежде – даже войну. Кажется, и он сам здесь переродился – кашель и боли в груди почти перестали донимать его. Птицын считал, что помог горный воздух, но Мясников все же полагал, что происходит нечто большее – какое-то чудесное, немыслимое перерождение. И то, что они нашли там, внизу, станет парадоксальным образом его высшей точкой.
С этими бодрыми, искрящими, клокочущими в крови ощущениями Мясников погружался в недра горы. Его снова переполнял страх, но разве грандиозные перемены не должны вызывать боязнь и оторопь? Этот настоящий, живой страх куда лучше мертвенного окопного озноба. Пожалуй, с довоенных времен Мясников не бывал в таком приподнятом настроении. Скрежет и лязг платформы казались ему причудливой музыкой, своего рода торжественной симфонией, провожающей первопроходцев в пугающую, но манящую terra incognita.
Рабочие оборудовали подвесную клеть с лебедкой. Первыми, несмотря на протесты Птицына и Мясникова, доктор Штерн отправила двоих красноармейцев. Под мерное пощелкивание лебедки двое бойцов, с испуганными лицами сжимавших в руках винтовки, исчезли в черном зеве отверстия, источающем сладковато-гнилостный смрад. Странно было чувствовать этот запах. Мясников привык к сухому, лишенному примесей воздуху древних гробниц. Запаху вековечной древности, давно и бесповоротно умершей, исчезнувшей. Но эта вонь скорее воскрешала в памяти траншеи Осовца и газовые атаки. Там, внизу, явно была какая-то органика. Должно быть, корпус объекта не был полностью герметичен и внутрь все же проникла какая-то подземная флора и фауна. Мелькнули мысли о возможных причинах смерти многих участников знаменитой экспедиции Карнарвона в Долине Царей, но Мясников отбросил их. К черту все это. Они не могут позволить себе промедление.
Приторный запах разложения стал сильнее, струясь из отверстия, как отравляющий газ из ипритного снаряда. Цепь неторопливо исчезала в темноте отверстия, по грубо вырубленному своду скользнули тусклые отсветы фонарей спускающихся вниз солдат. В мыслях Мясникова возник образ рыбы, заглатывающей наживку, – а следом и рыболова, осторожно вытягивающего добычу. Кем в таком случае был он сам, он не знал, да и не хотел знать – в мыслях и эмоциях царил полный кавардак. К ощущению грандиозного открытия и едва ли не преобразования мира примешалось чувство глубокой, чудовищной неправильности того, что они делали, словно они оскверняли саму землю, проникая туда, куда проникать не следовало. Мясников списал эти ощущения на действие зловонных испарений. Им следовало заранее подумать о вентиляции.
Но вот веревка ослабла, а затем дважды дернулась – солдаты дали сигнал, что достигли дна. Мясникову не терпелось спуститься, но пришлось подождать, пока клеть не поднялась, чтобы опустить вниз мощные прожекторы. Только после этого следом за ними отправились ученые. Грузный Птицын нетерпеливо прыгнул в гондолу, отчего та опасно зашаталась.
Они двинулись вниз. Мясникову казалось, что в шахте темно, но, лишь опустившись в отверстие, он понял, что такое настоящий мрак. Они словно окунулись в деготь. Холодная тьма обволакивала, заставляла сомневаться даже в собственной реальности. Лишь дыхание соседей и скрип цепи напоминали о существовании чего-то, кроме удушливой зловонной черноты.
Свет внизу загорелся, когда они были на полпути к точке приземления. И никто, даже доктор Штерн с ее обычной маской холодной невозмутимости, не смогли сдержать удивленных возгласов.
Яркий холодный свет прожекторов разлился по металлическим поверхностям, словно наполнив их внутренним свечением, и Мясникову открылось одновременно все сооружение во всей своей грандиозности.
Мясникову не довелось побывать в Риме и увидеть знаменитый Колизей, но за годы жизни во Франции он успел посетить римские амфитеатры в Ниме и Арле. Он вспомнил о них, когда увидел внутренности того, что прежде полагал хоть отдаленно напоминающим суда, когда-либо бороздившие земные моря.
Огромное пространство перекрывал куполообразный металлический свод. Под ним виднелось множество каких-то темных проемов, напоминающих аркадные галереи тех самых амфитеатров. Из многих «арок» вниз, к «арене», сползали полупрозрачные белесые потоки. Они же образовывали мутно-матовый «пол». Мясников подумал, что это лед или же какие-то минеральные отложения, скопившиеся внутри объекта за тысячелетия и заполнившие его почти наполовину. На месте нескольких «арок» виднелось нагромождение камней – похоже, там сверхпрочный корпус был проломлен.
Клеть опустилась на дно с неожиданно мягким стуком. Солдаты, морщась от царившего здесь зловония, помогли ученым выбраться. Штерн дернула за веревку, и гондола потянулась вверх. Когда она исчезла в клубившихся под сводом тенях, Мясников ощутил неприятный холод внутри – как будто оборвалась последняя пуповина, связывавшая их с реальным миром там, наверху.
Он первым выскочил за борт гондолы и с удивлением отметил, что «лед» оказался какой-то другой субстанцией – упругой, слизкой, пружинящей под ногами. В белесой толще темнели какие-то неясные комки и сгустки. Где-то в темноте стучала гулкая капель.
– Черт… что это такое? – пробормотал Птицын, озираясь. Выбравшись из клети, он немного пошатывался, словно у него кружилась голова, и если бы не трость, то наверняка мог бы упасть. Мясников заметил, что и солдаты, оказавшиеся внизу первыми, вели себя похожим образом.
«Вероятно, испарения и нехватка кислорода», – отвлеченно подумал ученый, направляясь к одной из «арок амфитеатра». Скользкий пол лип к ногам, отчего шаги приходилось делать с легким усилием.
– Не отходите далеко! – донесся ему вслед крик доктора Штерн, но Мясников не обратил на него внимания. На мгновение он оказался перед линзой одного из ацетиленовых прожекторов, окунувшись в слепящий свет, и, перекрыв луч, на миг вновь погрузил всю огромную подземную полость во мрак. Солдаты не смогли сдержать испуганных вскриков.
– Погоди… Погоди… – услышал Мясников хриплое бормотание за спиной. Или же где-то впереди? Это место искажало звуки, превращало обычные слова то в отрывистые крики, то во вкрадчивый шепот и швыряло их в темноту, заставляя рикошетить в огромном пространстве. На плечо Мясникова легла рука, и он вскрикнул.
Птицын. Запыхавшийся коллега едва нагнал Мясникова, сжимая в руке фонарь.
– Эта дрянь… К ногам липнет… – пробормотал Птицын, казавшийся мертвенно-бледным в ацетиленовом свете. Его трость втыкалась в «пол» с едва слышным сосущим звуком. Отчего-то в мыслях Мясникова мелькнул образ беззубого старика, чавкающего во сне. – Послушай, это совершенно не похоже на… на корабль…
– Смотря откуда он приплыл, – хмыкнул Мясников.
– Ты о чем?
Мясников только пожал плечами. Его голову заполняли смутные образы – прибытие из вечного мрака среди звезд, порабощение целых континентов, строительство великого Города… Вселенская катастрофа, восстание, случайная активация рабами оружия невероятной мощи… Огромная металлическая капсула, отдаленно напоминающая исполинскую современную подлодку, бьющаяся в волнах подобно гигантскому вымершему киту… Столкновение с горой, пробоина…
Казалось, эти картины бесконечно далекого прошлого проникали в мысли вместе с едким запахом. Отчего-то ученому казалось, что вонь исходит от субстанции на полу.
А еще она…
– Проклятье, – пробормотал Птицын, с трудом вырвав ногу из липкого «пола». – Ты не…
Опершись на трость, он пристально вглядывался в полупрозрачное нечто у себя под ногами. Мясников знал, почему – ему тоже показалось, что он краем глаза уловил там какое-то движение.
Плоскость под ногами начинала подниматься, переходя в возвышение. Мясников поднялся к галерее темных провалов-арок и протянул руку Птицыну, помогая тому одолеть подъем. К соседней арке протянулся белесый «язык», но рядом с ними было несколько пустых. Пол под ногами был чистым – металлическая решетка, напоминающая подобные конструкции на современных кораблях.
– Посвети туда… – прошептал Мясников, указав на проем. Птицын поднес лампу к арке.
– Боже правый!
Правый… Правый… – отозвалась тьма, сплетая возглас Птицына с голосами остальных, копошащихся у гондолы.
За аркой располагалось обширное помещение, пол которого покрывали кости. Бесчисленное множество выбеленных временем костей.
Человеческих.
– Что… – только и бормотал Птицын. Он едва не выронил лампу из дрожащих рук: тени заплясали среди обломков костей и черепов, словно те вдруг задвигались.
– Пойдем, – потащил его за рукав Мясников. Они направились к той арке, к которой тянулись выросты покрывавшего пол вещества. У самого порога арки слой белесой субстанции был совсем тонким, и теперь Мясников и Птицын ясно видели – в ее толще что-то движется.
Они посветили в арку и увидели такое же нагромождение костей, как в предыдущем «отсеке», но на этот раз покрытое тонким блестящим слоем обволакивавшей их слизи.
Миг спустя Мясников понял, что ошибся. Это были не кости. Вернее, не только кости.
– О боже… – пробормотал он. Стоявший рядом Птицын согнулся пополам, и его вырвало. Сам Мясников ощутил, как к горлу подкатила тошнота, но удержался – помогли фронтовые привычки, и… что-то еще.
На некоторых костях оставалась плоть. Кое-где виднелись покрытые слизью полускелеты: тела, казавшиеся освежеванными или лишившиеся конечностей… Все они были под слоем слизи и крови. Как будто…
Птицын закричал, когда один из лежащих в толще слизи открыл глаза. В его взгляде не было ни единого проблеска разума, осмысленности… Ничего человеческого.
Только боль.
Мясников увидел, что ниже груди у этого страдальца нет кожи, часть живота покрыта лохмотьями мышц, а от ног и правой руки остались практически только кости. От тела в толщу слизи тянулся бурый кровяной шлейф, едва заметно двигавшийся по направлению к выходу из помещения, как медленный ручей.
– Что здесь происходит?! – в ужасе отпрянул Птицын, и мужчина в толще слизи вновь исчез во тьме вместе с сотнями себе подобных.
– Фагия, – пробормотал Мясников, пятясь от порога. – Пожирание. Оно ест.
Он повернулся к Птицыну.
– А то, что мы видели, – пища.
– О чем ты? – прошипел Птицын, озираясь по сторонам. Он совсем потерял голову от страха, темноты, испарений и неизвестно чего еще. Но каким-то образом обходился без трости, обронив ее и даже не пытаясь поднять.
– Ты не понимаешь? Это действительно корабль. Спасательное судно, в котором что-то спаслось из того места… Города в Босфоре… Но кто сказал, что этот город построили люди?
– Но эти кости… Эти тела… Люди, они же живые!
– Все эти байки о ковчеге… «Каждой твари по паре»… Они просто взяли запас пищи. Корм. Фураж, – бормотал Мясников. А потом неожиданно расхохотался. Его смех чудовищным дребезжанием разлетелся под темными сводами. – Должно быть, некоторые смогли сбежать через пролом и завалили его камнями за собой…
Птицын вскрикнул и направил фонарь на свою ногу. Пока они стояли, ноги погрузились в слизь по самые щиколотки. Мясников вдруг увидел, что их ботинки почти развалились. Нет, не ноги погрузились – это серое вещество дыбилось, пузырилось, поднималось, вползало по ногам вверх…
Мясников вырвал ноги из белесой массы. Птицын последовал его примеру, но одну стопу выдрал с трудом. Она была покрыта свежими кровоточащими язвами.
– Оно… – пробормотал Птицын. Мясников смотрел на его ногу и ухмылялся. Собственное лицо ощущалось чужим. Как и мысли. Их наполняло чувство благоговения. Преклонения перед величием того, что открылось им здесь…
Кто-то выстрелил. Вспышка озарила тьму. Резкий звук забился в замкнутом пространстве, и Мясников словно очнулся от дремоты.
– Нужно уходить, – сказал он. – Быстро!
Схватив Птицына, он бросился к гондоле. Мясникову казалось, что они отсутствовали всего несколько минут, но за это время вниз успели спуститься еще шестеро солдат, разместивших вокруг подъемной клети несколько ящиков и соединивших их каким-то шнуром. Один из бойцов и выстрелил – когда увидел, как «пол» перед ним вздыбился и выбросил вверх ветвистый вырост толщиной и высотой с бочку. Подобные отростки появлялись повсюду, на границе света и тьмы. И приближались, становясь все выше. Словно под покровом слизи что-то пробудилось и зашевелилось. Или пробудился сам покров.
Мясников с Птицыным ковыляли к пятну света в центре зала; субстанция под ногами стала более цепкой, как трясина, каждый шаг давался с огромным трудом. Мясников почувствовал, как в стопах расцвела боль.
«Оно ест меня», – мелькнула в голове мысль, следом за которой пришла волна паники. Но следом накатил странный покой. Его нарушили лишь новые вспышки выстрелов там, куда они направлялись. Звуки стрельбы на миг погрузили Мясникова в прошлое – Осовец, липкая грязь, грохот, вопли человека с разорванным картечью животом, пытающегося удержать руками выпадающие кишки, вырванные из земли деревья, и стрельба, стрельба…
Мясников закричал. Это туда он бежит? Туда хочет вернуться? В тот мир, где это возможно? Где это случилось и случится вновь?
Наваждение померкло, вернулось на задворки сознания, где всегда витало мстительным призраком. Осталась тьма, и крики, и страх. Стреляли солдаты, пытавшиеся оборонять периметр вокруг гондолы. С тем же успехом они могли расстреливать болото. Живое болото. Живое и голодное. Истосковавшееся по свежей пище, и воздуху, и простору… Он чувствовал это, чувствовал, словно оно говорило с ним, пело ему, делилось с ним своей тысячелетней болью, словно они были родственны…
– Мясников! – заорал Птицын, когда его нога – та, что совсем недавно была хромой, – увязла слишком глубоко. Мясников замер, повернулся к Птицыну и увидел, как один из выростов вещества – нет, существа, – уже превысивший человеческий рост, вынырнул из темноты и, на мгновение раскрывшись, распавшись на множество лент – конечностей, щупалец, псевдоподий, Мясников не знал точно, – оплел визжащего Птицына, скрыв его в себе, как плотоядный цветок – прекрасный, прекрасный цветок – скрывает в себе жалкое насекомое.
– Не волнуйся. Оно умеет растягивать паек и питаться умеренно. В отличие от тебя, – сказал Мясников и засмеялся. – Зато твоя нога в порядке, верно? Как и мои легкие!
Его смех слился с криками и стрельбой в безумную какофонию.
– Оно будет возрождать. И пожирать. Возрождать и пожирать вновь. Долго. Очень долго… – бормотал сквозь хохот Мясников.
Птицын смотрел на него сквозь окутавшую его слизь, и последним, что увидел в его глазах Мясников, был ужас. А потом оно утащило его, погрузило в свою толщу. Та же судьба постигла уже нескольких солдат. Один из них отчаянно махал руками, наполовину втянутый в толщу огромного белесого столба с сотней отростков-ответвлений, напоминающего исполинский дуб. Мясников снова подумал о насекомом, о мухе, машущей крылышками в паутине, и вновь засмеялся. Он продолжал тяжело шагать вперед, как водолаз на морском дне. Но страха больше не было. Оно не причинит ему вреда. Он знал это.
У самой гондолы он увидел Штерн. Она стреляла из револьвера, ее обыкновенно лишенное выражения лицо сейчас обезобразил животный ужас. Бросив взгляд на Мясникова, она кинулась в клеть и дернула за веревку, призывая рабочих наверху начать подъем. Мясников едва успел забраться в гондолу, когда та, с громким протестующим хлопком оторвавшись от вязкой поверхности, двинулась вверх.
Один из солдат, бросив винтовку, ухватился за край клети и замедлил подъем. Штерн без раздумий приставила ствол нагана к его лбу и нажала на спуск. Искаженное воплем ужаса лицо красноармейца исчезло в облаке кровавого тумана, тело рухнуло в расступившуюся и тут же сомкнувшуюся белизну.
А потом прожекторы опрокинулись во вздымающееся, стекающееся к центру вещество, и свет погас. Последним, что увидел Мясников, прежде чем все погрузилось во тьму, было собственное отражение в единственном глазу Погосяна. Тот стоял внизу и без всякого выражения смотрел на ученого. Половина его тела уже вросла в огромный древовидный белый столб, тонкие отростки оплетали лицо, вспарывали кожу, тут же набухая кровью. Но в пустой глазнице, в суматохе лишившейся повязки, уже почти сформировался новый глаз.
Потом была тьма, и стрекот лебедки, и растущее пятнышко света над ними.
– Ну… что, Мясников? Как вам… ваш Бог? – тяжело дыша, прохрипела Штерн, перезаряжая револьвер. Патроны со звоном просыпались на пол из дрожащих пальцев.
– Он… Он истинный… – пробормотал Мясников. С его губ не сходила улыбка.
– Что? – переспросила Штерн, а затем, не дожидаясь ответа, сказала: – Так или иначе, эта тварь останется там, где и торчала все эти века.
– О чем вы? – встревожился Мясников.
– Вы видели ящики? Видели шнур, который мы спустили вниз?
– Конечно.
– Это взрывчатка.
Мясников молчал.
– Мне дали указания уничтожить объект, если его реальность подтвердится. Чтобы воспрепятствовать подпитке религиозных бредней, полагаю. Или в случае «иных угроз».
Штерн испустила нервный смешок. Его эхо слилось с нарастающим шорохом и шелестом. Мясников знал, что это за звук.
Оно поднималось вслед за ними.
– Думаю, эта угроза вполне себе иная, не правда ли?
– Как ваши пальцы, доктор Штерн? Недостающие фаланги вернулись? – прошептал Мясников.
– Что? – ответила женщина.
Мясников снова замолчал. Наконец они оказались наверху. Штерн положила револьвер в кобуру, выбралась из клети и, миновав перепуганных рабочих, подскочила к одному из ящиков, от которого вниз, в отверстие, тянулся витой шнур. Женщина отбросила крышку, потянулась к рычагу детонатора. На мгновение она задержала взгляд на указательном и среднем пальцах правой руки – где фаланги, которых недоставало после старой травмы, появились вновь.
– До скорой встречи через миллион лет, – прошептала она и повернулась к Мясникову, чтобы разделить с ним торжество. А потом пробормотала свое последнее слово: – Что…
На нее смотрел ствол ее же револьвера, извлеченного Мясниковым из кобуры, пока она возилась с ящиком. Мясников нажал на спуск. Грянул выстрел. Рабочие отпрянули и в ужасе закричали.
– Прочь! – заорал Мясников, взмахнув револьвером. Рабочим не пришлось повторять дважды – они бросились к подъемной платформе.
– Бегите, – прошептал Мясников, неторопливо направившись следом и бросив револьвер на пол. – Все равно не убежите далеко.
Вокруг гудели и потрескивали роем насекомых тусклые лампы, помпы с глухим гулом откачивали воду.
– Никто не убежит, – повторил Мясников.
Рабочие отправились наверх, оставив его внизу, но Мясникова это не беспокоило. Он остановился у посадочной площадки, сел на влажные камни и закурил папиросу. Из только что покинутого им тоннеля доносился нарастающий шелест, с которым существо, поднимавшееся вверх словно дрожжи, двигалось к выходу. Мясников смотрел на него, на этого Бога, явившегося из темных глубин Вселенной, когда люди лишь учились быть людьми. С тех пор они далеко продвинулись. Перед глазами Мясникова вновь замелькали кошмарные сцены бойни в Осовце. Да, человеческая история не стояла на месте. Вот только двигалась немного не туда. И пришла пора вернуть ее в исходную точку.
Мясников думал о том, как это древнее создание, частица своего погибшего шесть тысяч лет назад прародителя, выберется на свободу и сотрет всю так называемую цивилизацию, как огромный ластик. Низведет людей до положения корма, которым им, жалким и никчемным, и положено быть. Как снова создаст величественный город, однажды погубленный глупой восставшей пищей. До чего, в сущности, смешно – столь невероятное создание погубила его же еда. Почти как божество, подавившееся вишневой косточкой. Что ж, на этот раз все будет иначе. Наверняка. Он верил в это. Он верил впервые с тех пор, как Осовец лишил его веры.
А может быть, и не было никакого Осовца? Может, ему привиделось это, пока он служил своему Богу единственно возможной и достойной службой – пропитанием?
Быть может, не было никакого взрыва Босфора, и потопа, и всего остального? И вся история человечества – лишь бредовое видение? Сон поглощаемого корма… Сон, ниспосланный Богом, чтобы скоротать вечность.
– Было бы чудесно, – прошептал Мясников и улыбнулся, выпустив дым. А потом вдохнул – полной грудью. Испарина на его лице поблескивала в свете ламп, пока те не начали гаснуть одна за другой. Скоро он перестанет быть Мясниковым. И Бушером. И кем-то еще. Станет пищей Бога. Наконец-то станет частью чего-то большего.
Мясников улыбался, когда его Бог надвинулся на него из тьмы. И когда тот коснулся его, чтобы растворить в себе, в вечной боли, и продолжить путь, Мясников возблагодарил его молитвой.
И молился, пока его Бог не хлынул ему в рот.
Дмитрий Козлов
Грыжа
Людмила действительно ненавидела эту старуху. Особенно после того, как сама вышла на пенсию. Нехорошо, конечно, но так оно и было. Наверное, из-за этого все и произошло. Из-за ненависти. Во всяком случае, иного объяснения у Людмилы не было.
Но разве можно считать ее убийцей? Она ведь ничего не сделала! Пальцем ее не тронула! Так что смерть свекрови – это не ее вина. Убийство обычно планируют, а это… Это даже не случайность.
Это какой-то кошмарный сон.
И она все никак не проснется.
Похоронили старуху на третий день. Прободение язвы желудка, массивное внутреннее кровотечение, вдобавок – повторный инсульт. Все остро, в несколько ночных часов. Когда спохватились, было уже поздно. Если бы не ночь, если бы она не была одна в дальней комнате…
За обильным поминальным столом, растянувшимся по центру самой большой комнаты в их трешке, раз за разом звучали все эти «если бы». В перерывах пили, закусывали, бросали сочувственные взгляды на Леню и Людмилу, произносили, что полагается.
Леня, Людмилин муж, на похоронные речи не реагировал. Опрокидывал стопку за стопкой, мрачно глядел в тарелку с объедками. Людмила же…
Нет, она не молчала. Старалась вести себя как положено. Даже из тарелки понемногу клевала, хотя на самом деле кусок в горло не лез. Если кто-нибудь что-то заметит… Нет, только не сейчас! Не сейчас.
Читать бесплатно другие книги:
