Фламандская петля Ильина Наталья

Глава 6

Секрет старой бойни

– Сы! Сы-ы! – шипел Ваня-дурачок, вцепившись обеими руками в перила Нового моста.

По подбородку текла слюна, она же пузырилась на губах. В глазах стояли слезы. Он смаргивал их и продолжал напряженно всматриваться в дорогу, смело убегавшую на противоположный берег реки. Никаких машин – ни синих, ни зеленых, ни белых. Никакого ужасного «нельзя», кроме испуганного маминого. Но он по-прежнему боялся. До слез, до икоты, до тошноты. Не разумом, но почти звериным чутьем Ваня понимал: нужно спешить. Ходить быстро-быстро, так, что потом заболят ножки и он станет хромать, как… Новый приступ страха скрутил живот.

– Сы! – отчаянно выкрикнул Ваня в блеклое небо и погрозил ему слабым кулаком.

Что-то изменилось вокруг, и он удивленно уставился на свои ноги. Топ, топ. Загребая носками кедов внутрь, они медленно шли по мосту. Ваня раскрыл рот. Разжал пальцы рук, из-за которых почти падал, отклоняясь назад все сильнее, выпрямился и вдруг широко улыбнулся.

– Гы! – сорвалось восхищенное со слюнявых губ.

Ноги не слушались ни маму, ни Ваню. Они не боялись!

Растопырив пальцы ладонями кверху и время от времени пожимая плечами, Ваня-дурачок быстро семенил через Старый поселок к сгоревшей ферме. В самом конце улицы Ленина, за перекрестком, от которого дорога уходила в сторону деревни Березняки и дальше через поля к большому шоссе, он присел на корточки и погладил сначала левый, а потом и правый кед.

Врач-дефектолог, наблюдавшая Ваню последние несколько лет, упала бы в обморок от такой осмысленности действий, но ее рядом не было, а Ваня поднялся и снова засеменил вперед. Со стороны могло показаться, что худой сутулый парень просто натер пятки, но очень спешит куда-то по хорошо знакомой дороге.

Несмотря на жару, на нем была серая спортивная куртка, рукава которой едва доставали до середины предплечий, а карманы распухли от содержимого. К тому же это содержимое было то ли мокрым, то ли жирным, и ближе к резинке с обеих сторон от расстегнутой молнии расплывались темные пятна.

Никем не замеченный, дурачок миновал остатки фермы и двинулся дальше, к старой бойне. Нырнул в заросли малины, точно в лаз, протоптанный за долгое лето, и, выбравшись к пролому, позвал: «Сы! Сы!» – что на его собственном языке означало «собака». Имен Ваня давать не умел, но эта собака была особенной, и ее звали именно Сы. Если бы он умел писать, то записал бы это слово с большой буквы.

Вокруг царила тишина. Из пролома не доносилось ни звука, ни шороха. Ваня торопливо засунул руки в карманы и выгреб объедки: кости вареной курицы с остатками жил и кожи, шкурки от колбасы, полгорбушки батона, раздавленное и размякшее яйцо всмятку…

– Сы? – позвал он снова и полез внутрь разрушенного здания.

За грудой кирпича, превратившейся в поросший мхом холм, собаки не было. В темной щели под пластами проржавевшей железной кровли никто не пищал и отвратительно пахло. Ваня сморщился, но не отступил и по плечо засунул туда длинную руку. Нащупав что-то мягкое, пушистое, потянул наружу… и с криком отполз в сторону, не замечая, как трещат и рвутся на коленях брюки. Распухшее, уродливое неподвижное тельце, покрытое рыжеватым мехом, лежало неподвижно. Маленькая мордочка скалилась острыми зубками, язык почернел, глаза затянуло мутной пленкой.

– Сы? – в ужасе позвал Ваня, но собака так и не появилась.

Тогда он скорчился возле длинной железной балки и заплакал. Горько, обиженно, размазывая по лицу слезы жирными от объедков руками.

* * *

Галина Охрипова сбилась с ног, разыскивая сына. Ведь отлучилась совсем ненадолго – до рынка добежала, и сразу обратно, а Ваня куда-то исчез. Кто-то видел, как он шел к реке, но там его не оказалось. Не было и за домами на холме, где он любил наблюдать за стрекозами. Не было ни у кого из соседей – время от времени некоторые привечали несчастного парня, угощали печеньем или пирожком.

В очередной раз обежав весь длинный двор Панелек, Галина присела на скамейку перед своим подъездом, тихие слезы застилали глаза. Женщина поникла, опустив на колени подрагивающие, шершавые от стирок дешевыми порошками руки, и вся усталость последних лет вдруг тяжело навалилась ей на плечи.

– Не могу, – прошептала она, ни к кому не обращаясь. Да и не было вокруг никого.

Вся жизнь – горькая, нескладная – пролетела в голове за считаные минуты бессилия и слабости.

В давнишнем пожаре Галя потеряла всю семью: маму, новорожденного братика, отца, который был в поле и чьих останков даже не смогли отыскать. Ее взяла к себе двоюродная отцовская сестра, немолодая и одинокая. Как Галина потом узнала – сама она почти ничего не помнила лет до пяти, – после того, как ее вытащил из огня отец Лидии, она три года не разговаривала, хотя слышала и понимала все, что ей говорили. Только иногда нападал ступор, и она часами могла смотреть в одну точку, ни на что не реагируя. Тете пришлось непросто, она не выдерживала и частенько срывалась на Галю – кричала и даже шлепала. Но к семи годам девочка оттаяла и в первый класс пошла вместе с ровесниками, в новую, только что открывшуюся в поселке школу. Училась плохо, до восьмого класса дотянула кое-как и уехала в район учиться в ПТУ, на повара. К тому времени она была такой, как все подростки, – веселой и полной надежд на прекрасное будущее, хотя время уже было непростым. Возвращаться в Малинники Галя не собиралась. Встретила в районе Николая, будущего мужа, который был на пять лет старше, и думала уехать с ним в город, но судьба распорядилась по-другому. Тяжело заболела тетя, и Галя с Николаем приехали жить в поселок. Коля нашел работу на строительстве теплиц, они поженились, и в год, когда скончалась тетя, у них родился Ванечка.

Диагноз сыну поставили не сразу, зато сразу же после того, как стало известно о дальнейшей судьбе Ванечки, муж подал на развод. Он пытался уговорить Галю отдать Ваню на попечение государства, но для нее это было невозможно, немыслимо! Сразу после развода Николай уехал, и с тех пор Галина не видела его ни разу, хотя алименты исправно приходили на почту, пока Ванечке не исполнилось восемнадцать.

Врачи, которых Галина объехала немало, определили возможную связь Ваниной патологии с глубокой детской травмой, которую она перенесла в детстве, и на всю жизнь оставили в ней чувство вины перед сыном. Она жила, стараясь отдать ему всю нерастраченную любовь своего сердца.

Сморгнув слезы, Галина вдруг увидела свои руки – натруженные, в синих набухших венах. Подняла голову, будто просыпаясь от сна, и вскочила – во двор входил Ваня. Его высокую сутулую фигуру она узнала бы и за километр, но на этот раз что-то с ней было не так. Женщина судорожно вздохнула и бросилась сыну навстречу.

Ваня шел медленно, совсем согнувшись под непривычной тяжестью. Ножки болели, особенно одна, но он старался идти ровно, чтобы не стать похожим на то чудовище, которое – он всхлипнул, но не от страха, а от совсем незнакомого чувства, раздиравшего грудь, – было во всем виновато. Конечно, он не использовал таких понятий, просто в его сознании прочно связались страх, боль и горе с тем, из-за кого он так долго не решался дойти до Сы и теперь нес в раздувшейся куртке ее холодных, неподвижных, ужасно пахнущих детей. Маленьких Сы. Трех мертвых щенков. Он не знал, зачем несет их домой, зачем вообще едва не застрял в глубокой норе, вытаскивая их одного за другим. Совсем недавно он радовался вместе с ними, играя в секретном месте, и никому бы не доверил своей маленькой тайны, а сейчас ему хотелось помощи. Хотелось рассказать обо всем маме, но он не знал как. А еще хотелось кричать и биться, как он делал обычно. Спрятаться за криком, сжать голову руками и подождать, пока все не пройдет, но тогда детки Сы могли выпасть прямо на дорогу. Он терпел и шел, поддерживая снизу куртку, и крик – громкий и полный ярости – звучал только в голове, никак не помогая его маленькому миру стать таким, как всегда.

* * *

– Дмитрий Олегович! – возмущенно вскрикнула Елизавета Борисовна Напалкова. Скорее взвизгнула, пискляво и неприятно.

Дима невольно прикрыл глаза и терпеливо повторил:

– Я настойчиво рекомендую вам принять компенсацию ущерба и извинения, Елизавета Борисовна. К тому же вчера я заметил, что ваша роза не погибла окончательно. Кажется, я видел бутон?

– И что? – капризно надула губы старушенция. – На носу сентябрь, она не успеет расцвести! Самое ему место на скамье подсудимых, варвару! Вот ты, Михайлов, хоть и вырос, а ума не нажил. Не умеешь уважить старость! Заявление забирать не стану! И в прокуратуру еще раз съездить мне не лень!

Конечно, не лень, мегера ты эдакая! Лейтенант убрал со стола руки и сжал их в кулаки.

– А хотите, он самолично засадит розами весь палисадник? – взяв себя в руки, предложил Дима. – Без всякого суда. Я мог бы его обязать это сделать, если только вы согласитесь.

Обязать лейтенант не мог, но был уверен, что несчастный не откажется.

Старушка задумалась. Густо подведенные черным глаза за толстыми стеклами очков заблестели. Губы сжались, пряча неестественно яркую помаду в черточках вертикальных морщин.

– Сам? Под моим контролем?

Дима вздрогнул, сообразив, что судебное разбирательство, возможно, не самое страшное в таком случае.

– А пусть! И розы – не абы какие, а флорибунда!

– Флори… что? – переспросил ошарашенный лейтенант.

– Флорибунда. Это сорт роз, но откуда тебе знать? Насколько я помню, по ботанике твои оценки никогда не поднимались выше тройки.

Дима холодно улыбнулся. Вредная старуха была такой всегда, даже в то время, когда еще преподавала в средней школе Малинников.

– У вас отличная память. Ну так что? Мне вызвать Геннадия Саблина, чтобы огласить ваше решение?

– Зови! Возможно, я в тебе ошиблась, Дмитрий… – Старушка помедлила и добавила: – Олегович. Верно люди говорят, ты не хуже Захара справляешься.

С этими словами она поднялась и, громко отстукивая деревянной тростью каждый шаг, направилась к выходу.

Проводив бывшую учительницу взглядом, Дима открыл свой блокнот. С прошлого четверга записей в нем существенно прибавилось. Майор Шонкин держал лейтенанта в курсе расследования, особенно после следственного эксперимента с лодкой. Царапины на досках сходен были оставлены именно ею. Преступник тащил лодку волоком до самой воды и потом умудрился поднять ее обратно. «Хотя, – Дима погрыз кончик ручки, вспоминая, – я ведь тоже смог это сделать, пусть и не без труда».

Алюминиевая лодка «Тактика-270» весила двадцать пять килограммов, судя по описанию модели в Интернете, да плюс весла. Стоя по шею в воде, задрать ее нос на полметра вверх Диме не удалось, тогда он выбрался на сходни и вытянул лодку за полукруглую ручку на носу, правильного названия которой так и не спросил. Чуть жилы не надорвал. Преступник, вероятно, был чертовски силен: переплыть реку на веслах (мотор из лодочного сарая оставался нетронутым, на нем не обнаружили отпечатков); затащить тело Ники в лес; вырыть, пусть и совсем неглубокую, могилу; снова вернуться уже против течения; поднять лодку на сходни и уволочь обратно в сарай? Да он был просто монстром!

Криминалисты нашли в гостевом доме усадьбы два набора свежих отпечатков, но в лодочном сарае остались отпечатки только одного из взломщиков. Идентифицировать их не удалось – в базе они не значились. Кроме того, в сарае присутствовали следы борьбы, на полу обнаружились пятна крови, принадлежавшей Нике Бойко. Но следствие снова зашло в тупик. Вернулось к самому началу.

Лейтенант перевернул страницу, написал: «Фламандская петля, зеленая машина. “Мазда”? Московские номера?» – и дважды подчеркнул написанное. Больше никаких зацепок для того, чтобы искать неизвестных преступников, не было.

* * *

Состояние здоровья Григория заставляло Якова волноваться, как и то, что друг наотрез отказался вернуться в Москву вместе с ним, собираясь встретиться с дочерью до отъезда. Самому Якову делать в поселке было уже нечего – никто не подозревал его клиентов, которых не было в стране во время убийства. Терзаясь тем, что так и не рассказал Гришке о том, что сообщил Стасу детали завещания, Яков решил во всем разобраться сам. Не верилось, что Станислав мог на такое решиться.

Яков позвонил ему прямо из аэропорта. По телефону голос парня звучал неуверенно. Якову показалось, что Стас пьян. Пьян в два часа дня! Велев ему немедленно явиться в офис, Яков отправился туда же.

Он был очень расстроен. Всю дорогу из Малинников, а потом полтора часа полета он безуспешно пытался убедить себя, что тревожные мысли – это просто маразм, излишняя мнительность юриста, нарушившего основное правило, разгласившего тайну завещания, но отделаться от подозрений так и не смог. Не разбирая деталей, он рассеянно провожал взглядом пейзаж, мелькающий за окном машины, и нервно постукивал пальцами по подлокотнику. Туфли привычно жали после перелета. Яков пошевелил пальцами и поймал себя на желании разуться, а потом походить босиком по траве. Удивившись, он попытался вспомнить, когда в последний раз ему такое удавалось, и не смог. Автомобиль влился в плотный поток на въезде в город.

* * *

Стаса трясло. Бросало из жара в холод. Тело ломило, из носа текло, что вынуждало его периодически шмыгать, как сопливого пацана. Не знай он, в чем причина, списал бы свое состояние на сильную простуду, может быть, даже грипп. Списал бы с радостью, но обманывать себя и дальше уже не получалось.

Он отчаянно не хотел тащиться в офис дяди Яши, но призрачная надежда на то, что удастся выпросить у сердобольного юриста немного денег, заставила его выползти из дома. Улица слепила и шумела. Прохожие разговаривали слишком громко, машины – те просто ревели, проносясь мимо, а жиденькие лучи сентябрьского солнца огнем жгли его кожу. Нацепив солнцезащитные очки и сунув руки в карманы, Стас нырнул в спасительную прохладу метро.

Как бы плохо ему ни было, но не заметить, что дядя Яша выглядит помятым и расстроенным, Стас не смог.

– Явился? – вместо приветствия услышал он.

– Пришел, – хрипло не согласился Стас.

– Очки сними, Станислав. Хочу посмотреть тебе в глаза.

Яков обошел стол и навис над Стасом, распластавшимся в кресле.

Кривясь от режущей головной боли, Стас стянул очки с носа. Рука дрожала.

– О Иисус! – выпрямился пораженный Яков.

– Я болею, дядь Яш, зачем звали?

– Вижу я твою болезнь. Как ты посмел, щенок? Зачем в Малинники поехал? Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Что? – От неожиданности Стас на секунду забыл о боли и выпрямился в кресле, пытаясь сообразить, кто мог знать о поездке в Малинники. Решив, что никто, кроме Глеба, он слабо отмахнулся: – Какие Малинники? Никуда я не ездил…

– Не ври! – рявкнул Яков. – Я тебя насквозь вижу! Ты хоть знаешь, кем была эта девочка?

– Какая девочка? – все еще пытался увильнуть Стас.

Голову сдавило, и перед глазами замелькали бледно-желтые круги. Противостоять напору разъяренного Якова было очень трудно.

– Та самая. Вероника Бойко, которой твой отец завещал комплекс в Малинниках.

– Ну и кем? – кривясь, спросил Стас. – И вообще, дядь Яш, что за допрос? Какое мне дело до какой-то исчезнувшей девчонки?

Слова опередили мысли. Как глупо!

Яков посерел лицом:

– Так ты там был, подонок!

– Да, что такого-то? Ну был, – неохотно признал Стас. Он устал сопротивляться и хотел только одного: чтобы его оставили в покое. – Хотел увидеть, кто моему папаше дороже родного сына. Но она пропала в тот день. Мы даже поговорить не успели…

– Идиот… – Яков пошатнулся и прислонился к столу. – Эта девочка – твоя племянница, дочь твоей сестры. И внучка Григория. А ты ее убил.

– Что? – вскочил Стас. – Я не… Как это убил? Кто? Не-ет, дядь Яш, я тут ни при чем!

Кабинет покачивался и расплывался в глазах, но мгновенный выброс адреналина прочистил Стасу мозги не хуже дозы.

– Ты зачем залез в усадьбу? – напирал Яков.

Сложив два и два, Стас решил, что об этом никому знать не следует. Уж в усадьбе-то их точно никто не видел!

– Не был я в усадьбе. Зашел в магазин, купил у нее бутылку воды и уехал. О чем там говорить-то было? Дура дурой. Хотел припугнуть, чтобы отказ от наследства написала, но решил, что всегда успею…

– Ах ты… идиот! Не хочешь мне правду говорить, придется с полицией объясняться. Они же выйдут на тебя рано или поздно!

– Но это правда! – От выкрика боль вернулась и стиснула лоб горящими клещами. – Я понятия не имел, что ее убили! Подумал – сбежала. Мне же лучше, нет наследника, и ладно.

– На чем сидишь? – неожиданно грубо спросил Яков.

– Герыч, – прохрипел Стас, понимая, что деваться уже некуда, и скрючился в кресле.

– Давно?

– Не. На кокс денег нет…

Впервые в жизни Стас увидел презрение в глазах человека, всегда относившегося к нему как к сыну. Он понял, что убедить Якова не получается. Вечно так – меньше всего тебе верят, когда говоришь правду.

Спину невыносимо ломило. Свет резал глаза. Он почувствовал себя зверем, загнанным в угол. Последний срок возврата долга, который назвал ему Кир, истекал через два дня. Отец куда-то уехал и не отвечал на его звонки и сообщения. Деньги кончились совсем, а попытка продать оформленный на фирму отца автомобиль окончилась провалом. У Стаса не осталось ничего, а теперь дядя Яша окончательно выбил почву из-под ног.

Кое-как ворочая мозгами, Стас сообразил, что запросто станет подозреваемым в убийстве – с таким-то мотивом, и взвыл:

– Дядя Яша! Я не убивал! Вы мне верите?

От напряжения в голове что-то щелкнуло, как лопнувший мыльный пузырь, и все вокруг окрасилось в красный…

Яков прыснул в лицо Стаса водой, но парень только застонал, не приходя в себя. Встревоженный не на шутку, Яков вышел из кабинета, на ходу бросив секретарю: «Сейчас вернусь. Отмени все встречи», и спустился на три этажа ниже, в закрытый филиал известной клиники, где трудился наркологом его хороший знакомый.

Тяжелые мысли разъедали душу. Он знал Стаса с детства, различить, когда тот врет, а когда говорит правду, мог без труда. Весь огромный опыт работы с людьми и знание человеческой психики также указывали на то, что парень не убивал Веронику. В том, что он оказался в Малинниках, была только его, Якова, вина… Просчитался, не подозревая, как низко успел скатиться Стас за последние полгода. Да и Гришка тоже хорош! Виноватыми были все, всем и расхлебывать. Кто бы ни убил девочку, отвести подозрение от Стаса будет очень непросто.

Когда Яков вместе с врачом вернулся в кабинет, Стаса там не было. Как не было и ларца с деньгами в ящике стола…

* * *

– Димочка! Ну наконец-то! – встретила его мама. – Что-то ты совсем уж долго сегодня.

– Так получилось, ма.

Дима переобулся и отправился в ванную, по пути поприветствовав отца. До скрежета зубовного хотелось встать под прохладный душ и смыть с себя пыль и пот. Если бы с такой же легкостью можно было смыть разочарование! Новый день не принес никаких подвижек в деле Ники Бойко. Жизнь поселка вошла в привычную колею, и Дима испытывал глухую тоску от того, как быстро затягиваются раны в человеческой памяти.

– Сынок, вареники с картошкой будешь? – спросила мама, когда он, посвежевший, вышел в коридор.

– Съел бы целую кастрюлю, – честно признался голодный до невозможности Дима.

– Тут звонила Галя Охрипова, – осторожно сказала мама, поставив перед ним полную миску больших, желтых от растопленного масла вареников.

– У? – с полным ртом промычал Дима.

– Просила зайти, когда будет время.

– Угу, – кивнул он.

Настроение стремительно улучшалось. Даже то, что ей опять названивали, не вызвало у него обычного раздражения.

Глава 7

Дурное семя

До пожара кладбище находилось за границей поселка, левее моста. Его так никуда и не перенесли, и теперь оно краем вползало на выгоревшие когда-то участки.

Григорий и Женя медленно шли по пыльной грунтовке мимо облезших оградок, скамеечек и однотипных железных пирамидок надгробий. Дальше, на холме, начинался частокол крестов – там были могилки еще с тех, допожарных времен. Нику похоронили рядом с Зоей и Семеном, это ему сообщил местный участковый. Григорий впечатывал в теплую пыль тяжелые шаги, думая о том, что судьба никогда не успокоится на его счет. Поддавшись внезапному порыву, он притянул к себе тонкую фигурку жены, словно пытался оградить от невидимых бед. Она напряглась и подняла голову, вытягивая наружу зажатый телами букет.

– Гриша, ты что?

– Ничего, – ответил он, но объятия не ослабил.

Казалось, что дорогу к Зоиной могиле он забыть не в состоянии, но кладбище разрослось, и в конце концов Григорий остановился, растерянно оглядываясь. На пригорке кто-то копошился между могилами.

– Постой, Женюшка, я спрошу. Думал, сами найдем, а что-то не вижу…

– Иди, – печально улыбнулась жена.

Она поддерживала его всю эту безумную неделю, выслушивала покаянные излияния и не давала окончательно провалиться в черную яму вины.

Петляя между надгробиями, Григорий двинулся к полной женщине в траурной косынке, но, не дойдя нескольких шагов, замер, пробитый навылет болью узнавания.

Это было то самое место, где похоронили жертв пожара. Тридцать девять одинаковых пирамидок… Кусты сирени и оградки, клумбы и скамеечки сделали участок неузнаваемым с первого взгляда. Услышав шаги, женщина обернулась от свежего холмика, засыпанного огромными бордовыми георгинами. В изголовье стоял деревянный крест с фотографией юной девушки, а по бокам холмика были могилы Зои и Семена Зинчук.

Григорий в упор смотрел на женщину, не в силах пошевелиться. Лида совсем не была похожа на Зою, скорее – на его мать, такую же грузную и полногрудую. Только глаза… Глаза у нее были Зоины.

– Потерялись? – просто спросила она.

– Во времени, – с трудом заставил себя ответить Григорий, тиская в руках цветы и не замечая, как шипы впиваются в кожу.

Она стряхнула землю с рук. Нежным, материнским прикосновением огладила перекладину креста, будто живую, и вздохнула.

– Лидия? – решился Григорий.

– Да. – Она нахмурилась.

– Вот, – он протянул ей цветы – восемнадцать пунцовых роз, – это для Ники.

– Вы ее знали? – удивилась женщина.

«Лидия! Это – моя дочь!» – Григория прошиб пот.

– Я знал Зою, вашу маму. И вас… в детстве.

Чтобы скрыть волнение, он повернулся к дороге и махнул Жене рукой. Она подошла и отдала ему второй букет. Григорий присел перед ухоженной могилкой Зои и положил цветы. Время перестало существовать. Исчезла недоумевающая сорокалетняя женщина, так похожая на его мать, исчезла молодая красивая Евгения. Остались только они – Григорий и Зоя.

– Здравствуй, Зоенька. Видишь, как оно все получилось… Мы с тобой переступили черту, и нет нам прощения. Но ты меня все же прости. Я не смог. Не успел. И он не смог. Прости нас обоих.

Григорий погладил глянцевый овал фотографии и повернулся к жене и дочери:

– Лидия… Семеновна. Нам бы поговорить…

После его признания между ними повисла оглушительная тишина. Григорий Стрельников смотрел в лицо чужой, измученной страшной потерей женщины и видел только глаза, покрасневшие от долгих слез, но не потерявшие внутреннего света, – глаза своей первой любви. Глаза дочери, перед которой навсегда останется виноватым.

– Не верится, – наконец смогла выговорить Лидия. – Что же вы столько лет молчали?

Григорий пожал плечами. Уж на этот вопрос ответ у него был:

– А разве я был тебе нужен?

Лидия зачем-то обвела глазами кладбище, задерживая взгляд то на крестах и надгробиях ниже по холму, то на одинаковых памятниках тем, кто погиб при пожаре, и остановилась на осыпанном цветами холмике.

– Пожалуй, что и нет, – кивнула, соглашаясь. – И прежде я в вас не нуждалась, а теперь, – она махнула рукой, – и подавно. За то, что к могилке пришли, – спасибо, а большего вам уже и не сделать. И не хочу я, чтобы в поселке кто-то знал, что мы вроде как родня. Не нужно это.

* * *

Звонок застал Григория врасплох. Они только успели попрощаться с Лидией и спускались к машине.

– Слушаю, Яша, – пропыхтел Григорий. Ему было нехорошо.

– Гриш, у нас беда.

Такого голоса у Якова он не слышал никогда, даже в девяностых, когда беды – настоящие, реальные и грозящие реальными смертями – случались с ними не раз и не два.

– Что стряслось? – выдохнул Григорий.

– Станислав…

Забравшись в салон микроавтобуса, в его кондиционированный прохладный уют, Григорий подтолкнул замолчавшего друга:

– Ну, что он еще натворил?

Зная, как Яков относится к его сыну, паниковать Григорий не спешил. Усталый, с начисто опустошенной душой после долгой беседы с Лидией, он спокойно ждал ответа.

– Стас был в Малинниках в день убийства.

– Как?

Григорий увидел в затемненном стекле отражение собственного лица: отвисшая челюсть, вытаращенные глаза.

– Я виноват. Это я, Гриша, – упавшим голосом сообщил Яков. – Я сказал ему, что ты поменял завещание в пользу девочки… Прости меня. Я не думал, что он… Но это не он! Он не убивал. Я говорил с ним. Он не мог. У него сильнейшая ломка. Он подсел на героин…

Слишком. Это было уже слишком. Принять сказанное по отдельности, разобраться и решить, кого и как наказать, – это он еще мог, но вот так, все вместе… Григорий посерел лицом и молча завалился на бок. Трубка выпала из ослабевших пальцев и кричала голосом испуганного Якова из-под сиденья. Женя вспорхнула встревоженной птицей и обняла-потащила наверх, обхватив руками и защищая от всех и вся…

Он пришел в себя в гостевом доме усадьбы. В спальне, под крышей. Рядом сидела незнакомая женщина в белом. Женя стояла у окна, залитая закатным светом, и зябко обнимала себя за плечи. Она выглядела безликим силуэтом с картины, вписанной художником в полукруглую раму.

– Что случилось? – приподнялся Григорий.

Нигде не болело, но казалось, что голова набита ватой. Серой и комковатой, с палочками и мусором, которой они с мамой когда-то утепляли окна, прокладывая пространство между рамами.

– Обморок, – мягко ответила женщина. – Внезапный скачок давления. Вам, Григорий Валерьевич, после такой операции покой и режим нужен…

– Да-да. Спасибо. Знаю. – Он отстранил теплую руку, попытавшуюся прощупать у него пульс, и позвал Женю: – Женя, мне нужен телефон. Срочно.

Она выразительно покосилась в сторону врача.

– Срочно! – повысил голос Григорий.

– Вам нельзя…

– Можно. И нужно. Вы ведь местная? – Он пристально вгляделся в лицо женщины, но не увидел знакомых черт.

– Да, я фельдшер. Больницы в Малинниках нет. Даже поликлиника и та в районе.

– Ясно. Вы не знаете телефон парнишки, участкового? Это очень важно.

– Я знаю телефон его матери. Подойдет?

– Да, спасибо.

Вернулась Женя с мобильным, и Григорий выжидающе уставился на врача.

– Что ей сказать? – спросила она.

– Пусть передаст сыну, чтобы приехал сюда. Срочно. Или даст мне его номер, я сам позвоню.

* * *

Дима посмотрел на дисплей телефона. «Номер не определен», – высветилось там под настойчивый зуммер звонка.

– Ладно, – сказал он сам себе и прогнал зеленую иконку с трубкой к краю экрана.

– Дмитрий Олегович? Стрельников говорит. Нам нужно увидеться. Это срочно.