Война за океан Задорнов Николай

Глава пятнадцатая

ФРЕГАТ «АВРОРА»

…и сами полегли за землю Русскую…

Слово о полку Игореве

Фрегат «Аврора» все ближе подходил к Петропавловску. На нем стали убирать паруса. Видны были люди на огромных реях, на вантах и на палубе, офицеры на юте, шлюпка с Губаревым, подошедшая к борту.

Завойко пошел домой переодеться.

— Слава богу, Юлечка, — сказал он, входя к жене в полной форме с орденами. — Вот теперь посмотрим, как придут англичане и французы. Всякий другой на моем месте, имея такой гарнизон и эту «Аврору», то есть одно судно да нехватку продовольствия, схватился бы за волосы от мысли, как придется обороняться. А я говорю: слава богу, так как идет судно. Не болтуны и сумасшедшие, а только Завойко будет за всех отдуваться и воевать, к чему я готов, хотя я и не говорю громких слов и не делаю великих открытий. Я готов сложить голову, и дети пусть не стыдятся отца, если его после смерти упрекнут.

— Почему же упрекнут? — насторожилась Юлия Егоровна.

Ее беспокоили подобные рассуждения мужа. Казалось, он старался оправдаться, отвечая своему какому-то внутреннему голосу.

— Нет, Юлечка, — сказал он упрямо, — я не чувствую себя ни в чем виноватым и могу умереть спокойно, и ты можешь не тревожиться. Так я иду на «Аврору». Слава богу, что она пришла. И когда голому дали одну только рубаху, он чувствует себя одетым, а богачу мало дюжины, и он хочет отнять последнее у соседа! Я чувствую себя, словно обут и одет. Да не забудь, что теперь пришел мой родной племянник, ныне мичман Николай Фесун, и я этому очень рад, хотя все, кто на ней прибыл, мне родные!

Юлия Егоровна также рада. Фесун — сын мелкопоместного дворянина с Украины — с помощью дядюшки Фердинанда Петровича поступил в свое время в морской корпус и учился отлично. Юлия Егоровна себя чувствовала до некоторой степени благодетельницей этого мальчика.

Завойко пошел, но остановился в дверях и, повернувшись, снова заговорил горячо:

— Но, Юленька, я, как Кутузов, скажу, что враги не на того напали. Я не сдамся и подниму всех камчадалов, и мы устроим тут войну, от которой врагу не поздоровится. Англичане еще не рады у меня будут!

Зная, что все население Камчатки состоит из природных охотников, прекрасных стрелков, Завойко повсюду разослал своих чиновников, даже и за хребет, в долину реки Камчатки, с приказанием всем вступать в добровольцы.

— И теперь такая подмога! Фрегат! На нем четыреста человек команды!

А Юлия Егоровна думала о том, как кстати теперь ее молочная ферма. Муж часто бранит родственников, а ведь если бы не они, если бы не родственные связи, то многое и многое не удалось бы сделать. Ведь если бы не дядя, не его имя, то и правительство, верно, никогда бы не дало мужу средств для покупки скота. Муж при всей его нечеловеческой энергии вряд ли смог бы исполнить все так быстро, если бы тут на помощь ему своими средствами и судами не пришла Компания. В то же время она отлично понимала что, не будь здесь ее мужа, никакие средства и суда Компании не значили бы ровно ничего. И она снова гордилась своим «старым мужем», как называла Василия Степановича.

…Между огромных вулканов, вершины которых местами в снегу, а склоны в густых раскидистых лесах, залегла широчайшая Авачинская бухта. Звонкие речки с прозрачной водой сбегаются к ней по широким лесистым долинам.

За грядой низких сопок, отошедшей от матерого берега, — ковш — внутренний залив, то есть бухта малая в огромной бухте. На берегу ковша примостился Петропавловск. Он совсем походил бы на малую камчадальскую деревушку, если бы не дом губернатора с березами в саду. Наискосок — церковь, старая, деревянная, потемневшая от дождей, внизу — пакгауз и причалы. Чуть подальше, там, где ковш уткнулся в берег между перешейком и материком — склад и новая казарма. В стороне — магазин американца.

«Аврора» вошла в ковш. Лодки с обывателями окружили ее. На борт подавали ведра и кувшины с молоком, зеленью и ягодой.

— Блестящее судно! — говорили столпившиеся чиновники.

Губарев вернулся на шлюпке, отозвал в сторону губернатора. Вид у него был смущенный, и он о чем-то долго шептался с Завойко. Василий Степанович живо сел в шлюпку. Гребцы налегли на весла. Через несколько минут он поднимался по трапу на фрегат.

Вскоре с этого блестящего судна стали спускать в шлюпки носилки с людьми.

Командир «Авроры» капитан второго ранга Иван Николаевич Изылметьев[83], с угрюмым взглядом серых глаз, полузакрытых от усталости и болезни, долго рассказывал Василию Степановичу, что произошло с «Авророй».

На судне почти все больны цингой. Одни тяжело, другие легче, но совершенно здоровых людей почти нет. Сам капитан также чувствует себя неважно.

Его фрегат, обойдя мыс Горн в самое бурное время года, не пошел в Вальпараисо, как было приказано. Капитан, зная, что там стоит английская эскадра, пошел в порт Кальяо, на южноамериканском побережье. Но в Кальяо как раз и оказалась целая соединенная франко-английская эскадра, ожидавшая из Панамы по сухому пути известий из Европы о начале войны с Россией, которые через Атлантический океан должен был доставить почтовый пароход.

— Мы не ждали и напоролись! — рассказывал Иван Николаевич. — Но и в Кальяо о войне ничего не было известно!

— Так нигде и ничего не известно! — сказал Завойко.

Англичане и французы обрадовались приходу русского корабля. Прибудь через перешеек известие о начале войны — фрегат «Аврора» сразу стал бы их добычей.

Изылметьев пустился на хитрость. Он велел своим офицерам дружески встречаться с английскими и французскими офицерами, говорить, что у нашего судна серьезные повреждения, придется его основательно ремонтировать и что судно это вообще плохое, напрасно послано в такое далекое плавание, что еще в 1846 году английские газеты в Плимуте предупреждали об этом, когда на «Авроре» прибыл в Англию великий князь Константин.

Англичанам и французам очень лестно было захватить в свои руки фрегат, на котором воспитывался когда-то сын царя. Хотя они были уверены, что это и в самом деле никуда не годная гнилая посудина.

Офицеры союзников ездили на «Аврору» с визитами, русские, в свою очередь, бывали у них. Казалось, и те и другие очень рады, офицерская молодежь со всех судов отправлялась вместе на гулянья. А в это время тайком англичане и французы наблюдали за тем, что делается на русском судне. А все, кто оставался на «Авроре», тоже тайком, лихорадочно готовили судно к огромному переходу через Тихий океан. Иван Николаевич спешил, торопил людей, искусно притворялся при встрече с иностранцами, что у него все в беспорядке, даже затеял переговоры с представителями одной из фирм в Кальяо о починке фрегата, для чего сам съезжал на берег. А на рассвете другого дня, когда до приезда представителей фирмы оставалось несколько часов, на фрегате подняли паруса и с попутным ветром быстро вышли в море.

— Еле ушли из Кальяо, — рассказывал Изылметьев, сидя в своей каюте напротив Василия Степановича и вытирая лоб платком. Словно он только что сам убежал от врага.

— Дальше — шестьдесят шесть тяжелых и полуголодных дней перехода через океан…

— Так у меня не лучше, Иван Николаевич, и тоже нет продовольствия, хотя на сопках растет черемша и ходят медведи, которых мы убиваем. И хотя у нас нет муки, но мы духом не падаем, а черемшой и молоком поставим на ноги всю вашу команду. И забьем для вас несколько бычков и кабанчиков! А теперь скажите, что известно вам, какие суда врага придут на Камчатку? Скоро ли? Где та эскадра, что стояла в Кальяо?

По словам Изылметьева, союзники ждали подкрепления других кораблей. Все эти вопросы обсуждались в каюте капитана, а потом на берегу, в кабинете губернатора.

А от «Авроры» одна за другой отваливали шлюпки… Нездоровые, уставшие, полуиссохшие от голода, но надушенные, в новеньких блестящих мундирах, юные офицеры съезжали на берег, направляясь на обед в дом губернатора.

Потом опять пошли шлюпки с больными и умирающими. Их ждали на берегу солдаты с носилками.

— Вот чего дождались! — говорили в толпе обыватели.

На берегу царило мрачное молчание. Изредка слышались стоны и вздохи.

Печальная вереница носилок потянулась к городку. Больных велено было класть в домах обывателей, и Губарев уже ходил и назначал, кому и сколько.

Разговоры в кабинете Василия Степановича продолжались.

— У меня уже есть план, как вылечить всю вашу команду, а затем как общими силами оборонять Петропавловск.

— Но судно должно следовать в Де-Кастри.

— Вот я и хочу сказать вам, что «Аврора» никуда не пойдет из Петропавловска. Я, как губернатор и командующий всеми морскими силами, приказываю вам остаться здесь и вместе с гарнизоном города принять меры для защиты от неприятеля!

Иван Николаевич, чуть привставая, почтительно поклонился, как бы показывая, что спорить не собирается и принимает приказание как должное и согласен с Завойко не только как с губернатором, но и по сути дела. Конечно, мало радости одному судну выдержать бой с целой эскадрой. Но он понимал, что у Завойко нет иного выхода, как отдать такой приказ и обороняться до последней капли крови. Изылметьев понимал также, что не смеет настаивать на уходе своего корабля в Де-Кастри не только потому, что обязан исполнять приказание, отданное так твердо и решительно. Долг и честь обязывали его не покидать город и порт, которые Завойко с такой решимостью и отвагой готов оборонять.

— Но если будет приказ от Муравьева? — спросил Иван Николаевич.

Завойко смолчал. Он считал себя вправе скрыть, что такой приказ уже есть.

— «Аврора» никуда не пойдет! — сказал он решительно. — Ответственность я беру на себя.

Он еще добавил, что уход «Авроры» был бы равносилен гибели города, а потом стал объяснять план обороны Петропавловска. Завойко намеревался теперь построить новые укрепления. Изылметьев расспрашивал подробности. Завойко сказал, что придется построить не менее пяти батарей. Обсудили, какими запасами будет располагать гарнизон города. Завойко спросил, сколько ружей, пороха и пушек на «Авроре».

— Но для того, чтобы выстроить укрепления, — сказал Изылметьев, — нужны прежде всего здоровые руки. А команда… — Он развел руками, выразив растерянность на своем лице.

Он как бы хотел сказать, что теперь все зависит от того, какова Камчатка, сможет ли она дать здоровье людям.

— Так я знаю, как поставить на ноги всю вашу команду в несколько дней.

— К сожалению, нет таких средств, Василий Степанович!

— Так вы не знаете тогда Камчатки! И вы не можете мне так говорить. В сорока верстах отсюда есть Паратунка, и там целебные воды. Я уже послал приказание камчадалам свозить туда своих коров. И когда больной матрос будет купаться в горячей целебной воде и пить молоко, то при здоровье русского человека он очень быстро встанет на ноги. Неподалеку от этой Паратунки на речке Аваче находится собственная молочная ферма моей жены. Все, что возможно, будет с моей фермы предоставлено вашей команде. Пока мы подкрепим людей здесь, а через два дня на шлюпках и на бортах перевезем их на Паратунку. Там будет молоко, целебные источники, черемша, и люди поправятся так, как нигде и никогда не поправлялись, и еще будут славить Камчатку по всему свету…

Изылметьев был человеком с большим достоинством, которому, однако, чуждо было ложное самолюбие, и поэтому он обычно спокойно подчинялся любому разумному приказанию начальства, умея показать, что это не задевает его достоинства даже в том случае, если смысл приказа противоречил желанию Изылметьева.

— Но кто же будет охранять судно и город, если, как вы говорите, все население будет перевозить больных.

— А на этот случай я заставлю вступить в добровольцы всех своих чиновников, поставлю их к пушкам и дам им в руки ружья. На Паратунке люди выздоровеют быстро. Мы идем на риск, но, как говорится, риск — благородное дело.

Изылметьев согласился, что план Завойко хорош и что это единственный выход. Пошли обедать. В гостиной были почти все офицеры фрегата. Завойко представил жене мичмана Фесуна. До этого генерал видел его на судне, где покрасневший до ушей племянник чуть не кинулся на шею дядюшке.

— Да, это мой родной племянник, — объявил губернатор, — и поэтому, — сказал он, обращаясь к капитану, — прошу вас, Иван Николаевич, требовать с него вдвойне, чтобы он знал службу.

Голубоглазый румяный Фесун сиял от счастья, что все видят, каков с ним губернатор, и что разговор про него. Он уже шаркал перед тетенькой и ручку целовал.

— Вот где привелось нам встретиться, — сказал ему Василий Степанович. — Может быть, вместе придется умереть за веру, царя и отечество!

За столом Юлия Егоровна сидела подле Александра Петровича Максутова — высокого красивого смуглого офицера.

— Брат Дмитрий мне так много писал о вас! — говорил он кузине.

Юлия Егоровна любезно улыбнулась:

— Да, он у нас частый гость.

— Как жаль, что я не увижу его.

— Так вы его еще увидите! — решительно сказал Василий Степанович. — В чем я порукой!

«Мои кузены, кажется, болезненно любят друг друга! Я не раз замечала, что такая любовь — предвестник каких-то трагических событий», — подумала Юлия Егоровна.

Наутро Завойко и Изылметьев, взяв с собой Губарева и Максутова, пошли на осмотр местности. Решено строить всего, с уже начатыми, шесть батарей. Один борт «Авроры» разоружить, пушки поставить на батареи. Вторым бортом «Аврора» будет палить по противнику, ставши за косой, что тянется почти через всю малую бухту.

— И будет она за этой косой полузакрыта от ядер и бомб, как за самым наилучшим бруствером, — сказал, стоя на песчаной косе среди Ковша, Василий Степанович.

Изылметьев и на этот раз слегка склонил свою лысеющую голову.

— Да, поставим судно в гавань, как плавучую батарею, — говорил Завойко.

— Главное не пушки теперь, а люди, — заметил Иван Николаевич. — Лишь бы они поскорей поправились.

Сходили в госпиталь, проведали тяжелых, потом заходили в дома обывателей, где размещены легкобольные. Многие матросы почувствовали себя на берегу гораздо лучше.

— Генерал обещает молоком кормить! — говорили больные аврорцы своему командиру.

— Я не держу всего запаса в одном месте, — пояснял Завойко. — Половина коров у меня в городе, а половина — на ферме, и там у меня как крепость. Городскими коровами мы поправим людей здесь. Обыватели отдадут им все, что возможно.

…В березовом саду, за низкой изгородью Юлия Егоровна обсуждала с молодыми офицерами, какую пьесу избрать для любительского спектакля.

— Война на носу, а молодежь собирается веселиться! — воскликнул Завойко, войдя в сад с Изылметьевым. — Право, тут время и место устроить балы, когда господа офицеры вернутся с Паратунки. Эти балы будут получше лекарств и черемши для молодых людей, что я знаю по себе, так как сам был молодой.

На другой день целые вереницы шлюпок и камчадальских лодок под парусами отваливали от берега, увозя больных на Паратунку.

Глава шестнадцатая

МУРАВЬЕВ В ЗАЛИВЕ ХАДИ

…мы входили в широкие ворота гладкого бассейна, обставленного крутыми, точно обрубленными, берегами, поросшими непроницаемым для взгляда мелким лесом — сосен, берез, пихты, лиственницы. Нас охватил крепкий смоляной запах. Мы прошли большой залив и увидели две другие бухты, направо и налево, длинными языками выдающиеся в берега, а большой залив шел сам по себе еще мили на две дальше. Вода не шелохнется, воздух покоен, а в море, за мысами, свирепствует ветер[84].

И. Гончаров. Фрегат «Паллада»

Шхуна «Восток» на всех парах шла к югу.

Муравьев спешил. Он желал осуществить свой план концентрации всех морских и сухопутных сил в одном месте. Для этого необходимо видеть адмирала Путятина и объяснить ему лично, что не следует возводить укрепления в заливе Хади.

Муравьев также желал видеть эту, по словам Невельского, «царь-гавань».

И надо было знать, какова «Паллада», сможет ли она пойти на Камчатку с десантом и каковы планы Путятина. Судя по тому, что Евфимий Васильевич строил батареи, он не собирался воевать на море. Он, видимо, не хочет уходить далеко от Японии. «Он выбрал место подальше от меня и поближе к Нагасаки».

Адмирал Путятин, как говорит Римский-Корсаков, решил, что здесь все суда предполагают свести под его командование. Он бы, конечно, забрал и «Аврору», и «Диану», и «Наварин». Придется его разочаровать. Флот у берегов Восточной Сибири будет подчиняться одному лицу, но не Путятину, а только губернатору.

У Муравьева на руках повеление великого князя, предписывающее все суда ввести в Амур, в том числе и «Палладу», после того как она исполнит поручения и доставит десант на Камчатку, если это окажется возможным. Собрать флот и сберечь его! Не желай этого сам Муравьев, не было бы и повеления. Только сначала «Паллада» и «Аврора» должны доставить мощный десант на Камчатку. Отправлять людей на других судах опасно: малы, неходки и беззащитны. Но вот «Авроры» нет. Где она? Бог весть! Завойко послано строгое приказание немедленно выслать «Аврору» в Де-Кастри, если явится в Петропавловск.

Идет война, и на шхуне «Восток» приняты все меры предосторожности. В любое время может быть неожиданная встреча с врагом. Орудия заряжены, вахтенные смотрят в оба, командир и офицеры начеку. В сознании этого Николаю Николаевичу покойно и приятно путешествовать.

Каковы бы ни были неожиданности и неприятности, но ничто не сможет развеять ощущения успеха, владеющего генералом. Совершен сплав, небывалый подвиг! В русской истории это запишется.

Но как встретит Путятин, бог весть! Муравьев знал, что Путятин дружок и ставленник Нессельроде. Этот Евфимий Васильевич хитрый, до мозга костей консервативный человек, англоман. Качества опасные. Упрется, пожалуй. К тому же еще и посол… Как взять такого зверя?

Когда открытиями занимается личность вроде Невельского — полбеды. Но если монархист и консерватор, реакционер берется за новое дело и воображает, что служит идее прогресса, бог знает что он может натворить. Тут держи ухо востро.

Муравьев не собирается задерживаться в Хади. Конечно, Путятин не ждет. Муравьев свалится на него как снег на голову и будет действовать быстро, энергично, осторожно, выказывая при этом глубокое уважение и отдавая должное значению экспедиции в Японию. В Хади вообще следует сделать все быстро, постараться условиться обо всем, что нужно, и сразу же возвращаться в Де-Кастри, потом идти в лиман и дальше на устье Амура в Николаевский пост, где предстоит свидание с Невельским. Отправлять новые подкрепления на Камчатку! А потом — в Аян и в Иркутск. Посылать рапорты в Петербург. Это, может быть, самое важное. Не так важно дело, как важно, каково оно на бумаге.

…Паровая шхуна «Восток» великолепно снаряжена всем, что необходимо для плавания: вина, живность, консервы. Все это из запасов, доставленных сплавом.

Команда вооружена до зубов. Небольшие, но вполне современные пушки пристреляны. Римский-Корсаков наломал на Сахалине превосходного угля. Какие богатства! Сегодня утром оставили там десять матросов во главе с мичманом Савичем заготовлять уголь впрок.

— Имея под боком такие угольные ломки, — говорит капитан шхуны, — могу держать пары.

Светлое лицо Воина Андреевича улыбается, и голубые глаза с радостью смотрят на губернатора.

Воин помнит обещание, данное Геннадию Ивановичу.

— Побережье у гавани Хади так же сурово, как здесь, — говорит он. — Но дальше, к югу, природа совершенно меняется, страна производит впечатление цветущей, и земля повсюду плодородна.

Несмотря на все заботы, настроение у Муравьева превосходное. Плавание на паровой шхуне — одно удовольствие. Сознаешь, что в пустынных морях началось движение.

Так думал Муравьев, стоя на юте и глядя в каменные стены и зеленые бугры материка с черными лысинами скал и с обрывами, падающими в плещущееся синее и белопенное море, и в то же время с интересом слушая молодого моряка.

— Геннадий Иванович очень основательно развивает мысль о том, что там должны быть лучшие наши порты.

Постоянное упоминание про Геннадия Ивановича резало ухо Муравьеву. Но иногда в голову закрадывалась мысль — не прав ли Невельской, в самом деле, не на юг ли пора двинуться? Геннадий Иванович упрямо доказывал, что надо занимать оба берега реки и побережье до корейской границы. Да, Камчатка далека. Как мы с ней выпутаемся из беды? Сознавая, что Невельской, быть может, прав, генерал именно от этого испытывал лишь большую досаду.

«Но план войны, предложенный им, никуда не годен. Невельской хочет привлекать неприятеля повсюду, где возможно, и доказывать его бессилие! Он предлагает план войны пассивной, воображает себя чем-то вроде Кутузова. Ну нет! Не врага бессилие мы докажем здесь, а наше. И англичане еще не вошли, как французы в двенадцатом году, а им еще надо дать бой. Бой! Без боя, прячась по лесам, мы ничто! И в Петербурге не погладят нас по головке! Заявить врагу, что у нас здесь сила нешуточная!

Надеяться надо не на сопки и болота, а на богатырскую нашу силу. Кровь прольется? Но лес рубят — щепки летят. Зачем же я войска готовил, артиллерию? Сюда шли войска, чтобы действовать, а не прятаться в лесах. Мы не исследователи, а солдаты. Все собрать в кулак и грянуть, если враг сунется».

В Татарском проливе погожие дни редки. По целым неделям на море стоит туман и часты штормовые ветры. Николай Николаевич недолго любовался роскошным видом побережья. Подул ветер и развеял волнение, похолодало. Туман закутал сначала разлоги между сопок, а вскоре закрылся и весь берег. Шхуна стала отходить от него.

Машина стучала, напоминая о том, что судно надежно, идет, не сбавляя хода, и без попутного ветра. От этого на душе становилось приятно, ощущение уюта овладевало всем существом, особенно когда усядешься в кают-компании и видишь вокруг себя лица милых молодых людей, которые так и смотрят, так и ловят каждое слово.

После первой рюмки еще молчишь, чувствуешь в запасе силу и энергию, как-то особенно ясно сознаешь, что идешь по краю света, по Японскому морю, вокруг, может быть, тысяча опасностей, что впереди неизвестность, но что такова наша военная жизнь, полная ежечасного риска и опасностей. По сути дела, это сплошной подвиг и титанический труд. Иногда подобные мысли приходится отгонять прочь, чтобы чересчур собой не залюбоваться. Возбужденный вином, сознанием успехов, Муравьев еще некоторое время глубокомысленно молчал, в то время как вокруг все желали говорить с ним, но осмеливались лишь, краснея, при его превосходительстве коротко переброситься между собой.

Несколько остроумных фраз, брошенных генералом, разогрели общество. Сразу явился интерес ко всему, о чем бы ни поминал Николай Николаевич. А ему было о чем рассказать. Он всюду бывал. Знает Европу как пять пальцев. О чем же и говорить здесь этим юнцам, тоскующим среди туманов Востока, у неприступных скал на краю материка!

Вчера губернатор рассказывал про встречи с китайскими вельможами в Айгуне. А сегодня про Францию. Это всем ближе и приятней. Такой разговор отраден, отдыхаешь.

Муравьев рассказывал о самых обыкновенных предметах. Иногда он касался политики и своей смелостью приводил в восторг слушателей. Но более всего говорил о пустяках, а такой разговор, право, наилучший отдых. Такие вечера не забываются. Это была откровенная беседа, и каждый из офицеров старался запомнить мысли, высказанные бывалым человеком. Каждый гордился, что все это сам слыхал от генерал-губернатора.

На другой день входили в Императорскую гавань. Низкие и ровные каменные стены ее обступили судно. В предвечерней тишине гулко отдавался шум винта и стук машины. Верхняя кромка лесов на скалах походила на неровный частокол, и такой же частокол, но вверх ногами, змеился под скалами в темно-зеленой воде, на волне, бежавшей от винта.

— Поразительная тишина! — сказал губернатор.

Жаркий воздух неподвижен. Ни плеска волн, ни злого пронзающего ветра. Действительно, гавань прекрасная, жемчужина! Но Невельской, понятно, судит только как моряк, увидел хорошую бухту и не берет в расчет многое другое. «Он все задает мне слишком срочные задачи!»

Геннадий Иванович стал сейчас значительнее для генерала, словно он стоял где-то здесь, за сопками, скалами и лесами. Из мелкой сошки — начальника небольшой экспедиции, чиновника особых поручений — он превращался в гиганта, самовластного, диктующего и неумолимого. «Нельзя оставлять такую прекрасную гавань, — звучал над головой губернатора его твердый голос, подобный грому. — Россия не может существовать без удобных гаваней на побережье. Посмотрите, Николай Николаевич, вперед трезво, есть ли на свете что-либо подобное?»

Да, то, что открывалось взору, было поразительно. Тот, кто попадет сюда, волей или неволей проникается уважением. В самом деле, что же это?

Открывалась еще одна бухта. И вдруг стало видно, что эти берега не безлюдны, всюду дымы костров, шалаши, белеют ряды палаток, строятся дома, кипит работа. Да, здесь место уже занято. На склоне горы огромный черный огород. У берега стоят суда. Из них выделяется высокая «Паллада». На другой стороне бухты — тоже костры и дым. И там рубят лес, и там росчисть — маленький огород.

— Фрегат поставлен бортом ко входу в губу. С левого борта, обращенного к берегу, сняты шестнадцать орудий. По обе стороны фрегата строятся две батареи, — обращая внимание генерала и показывая все, говорил Римский-Корсаков, — каждая из восьми орудий. Кроме того, несколько пушек предполагается поставить на той стороне. Таким образом, вся бухта будет простреливаться огнем сорока восьми орудий. Позиция довольно крепкая.

«При виде этого еще крепче должна быть моя позиция, — думал Муравьев. — Все это я должен взять и разрушить без выстрела».

Стояла самая лучшая пора лета, знойные, совершенно южные дни, и ничто не напоминало о страшной зимовке.

Римский-Корсаков сказал, что тут ягод масса, малинники и смородинники.

Поразительно, как среди такой благодатной природы могли умирать люди с голоду, как может этот край вдруг так меняться, что человек не выдерживает!

— Где здания, в которых произошла трагедия?

— Справа казарма, ваше превосходительство! В ней зимовала команда. Теперь там пекарня, и туда от горной речки проведен водопровод длиной семьдесят сажен. А когда возводили бруствер, рыть приходилось в камнях, которые всюду содержат железную руду.

«И водопровод! И железная руда! И все растет! Что мне делать с моими открывателями? — думал Муравьев. — Путятин ухватился — Япония близка!» Ложные представления посла предстояло вежливо разбить. Да так, чтобы у адмирала и сомнений не оставалось. Он воображает, что флот под его командой будет действовать сепаратно. Не тут-то было!

Как только бросили якорь, Муравьев отправился на берег на вельботе в сопровождении Воина Андреевича. Путятин, взлохмаченный, широкогрудый, сухой, высокий человек, встретил его, выйдя из флигеля, где было что-то вроде штаба и где он, видимо, только что занимался какими-то хозяйственными делами. Кажется, все эти постройки и огороды очень увлекли его, и он похож на петербургского барина, который попал в деревню и почувствовал удовольствие от занятий хозяйством.

Путятин сказал, что очень, очень рад… Далее следовали огорчения. Муравьев выказал ему восторг и восхищение Японской экспедицией, но тут же рассказал об Амурском сплаве и добавил, что есть распоряжение великого князя — флот ввести в Амур, поэтому отсюда придется все убрать.

«Мой адмирал, кажется, взъерошился», — подумал губернатор, видя неудовольствие на лице Путятина. Беседа продолжалась в бывшем офицерском флигеле, превращенном в служебное помещение.

— Мы не смеем оставить здесь суда, когда не прикрыта Камчатка, ваше превосходительство, — уверял Муравьев, — это означало бы разбрасываться, распылять силы. Желание его высочества…

Под напором энергичного Муравьева адмирал несколько растерялся. Тем более что доводы губернатора были подкреплены приказом его высочества. Но в одном адмирал оказался очень стоек и требователен. Во-первых, он прямо заявил, что корпус «Паллады» ненадежен и поэтому не выдержит перехода на Камчатку и обратно. И добавил, что в гавани Хади удобно было находиться потому, что при первой возможности он должен снова идти для заключения трактата. Но лучше сменить «Палладу» на один из новых, идущих сюда фрегатов, на «Аврору» или «Диану».

Путятин подчеркнул, что японцы выдали ему письменное обязательство. Согласны заключить трактат о торговле и дружбе. Трактат торговый, откроет все возможности.

Муравьев предложил Путятину компромисс. «Паллада» вводится в лиман, ее команда используется на разных работах. Это после попыток убедить Путятина, что «Паллада» должна идти с десантом. Сговорились, что когда придут «Аврора» или «Диана», то после исполнения ими всех поручений Путятину предоставится один из фрегатов. Если же фрегаты не придут, то Путятин возвратится сухим путем в Петербург.

Еще так недавно адмирал устраивался на зимовку, чувствуя тут себя хозяином. А Муравьев сказал, что пока еще рано здесь обосновываться.

Тут Путятин возразил, что Невельскому надо отдать справедливость… Муравьев меньше всего желал бесконечно отдавать ему справедливость. Адмирал со вздохом заметил, что гавань жаль оставлять: уж очень хороша. Муравьев сказал, что согласен оставить здесь пост из десяти человек.

Адмирал согласился снять все укрепления и уходить из Хади. Немедленно были отданы приказания о прекращении работ. Пошли на кладбище. Муравьев опустился на колени и помолился на могилах умерших в прошедшую зиму.

— Я тут церковь собирался построить, — сказал адмирал, — на костях наших великомучеников. Вот, как видите, уже привезли бревна и камни.

Муравьев согласился, что со временем тут надо построить храм.

У кладбища почти готова батарея. Работы уже оставлены. Повсюду груды свежей земли и бревна. У палаток шеренгами построились матросы в рабочей одежде. Путятин представил офицеров.

Муравьев видел, какой огромный труд положен зря. Не ждал он от офицеров и экипажей Японской экспедиции, что после южных экзотических стран они так возьмутся за эту мокрую таежную землю. Видно, люди потрудились с охотой. Русский дух из них еще не выветрился.

— Все, все надо убрать, господа, снять эти батареи! — сказал Муравьев офицерам, сожалевшим о своих трудах. — Сейчас война, не время занимать бухту, как бы прекрасна она ни была.

Орудия, которые с таким трудом сняты с «Паллады», предстояло снова подымать.

— Брустверы разрушить! — приказал Путятин. — Останутся лишь здания…

— Разрушить недолго, ваше превосходительство! — заметил рослый молодой офицер Зеленой.