Очи наяды Александрова Наталья

– Из налоговой.

– Из нало-оговой? – Никанорыч часто заморгал. – И по какому, извиняюсь, делу? Я с налоговой никаких дел не имею… я скромный пенсионер…

– То-то и плохо, что не имеете! А должны, между прочим, иметь! Мы располагаем достоверными сведениями, что вы сдаете вот эту конкретно жилплощадь…

– Сейчас не сдаю! Сейчас я сам на ней проживаю, поскольку с Нинкой разошелся…

– Меня ваши отношения не интересуют. И если в данный момент вы здесь проживаете, то это ничего не значит. Раньше вы ее сдавали, и сдавали без заключения договора найма…

– Как это – без заключения?! Как это – без Наймана? – возмущенно забормотал Никанорыч, как рассерженный индюк. – Никогда такого не было, чтобы без заключения! Договор у меня имеется, все честь по чести, и как раз гражданином Найманом оформлен, Аркадием Михайловичем, который нотариус…

– Имеется? – сурово произнесла Надежда. – А если имеется, тогда предъявите!

– Сейчас, сейчас… непременно предъявлю… у меня все имеется, что нужно, и я все предъявляю… как только что требуется, так я тут же и предъявляю…

Никанорыч вскочил из-за стола, при этом опрокинув недопитый стакан, из-за чего очень расстроился и бросился к полированному комоду, свидетелю первого полета человека в космос, выдвинул верхний ящик и принялся в нем рыться, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Судя по всему, поиски не увенчались успехами. Никанорыч удивленно оглядел комнату, развел руками и тоскливо проговорил:

– Как же так? Непременно этот договор тут был… куда же он мог подеваться?

Надежда Николаевна, скрестив руки на груди, грозно смотрела на Никанорыча. Он тяжело вздохнул, обежал комнату, остановился возле платяного шкафа, посмотрел на него в задумчивости и протянул:

– Может быть, здесь…

Надежда промолчала. Никанорыч придвинул к шкафу колченогий стул, влез на него и пошарил на шкафу. От его действий над шкафом поднялось внушительное облако пыли, Никанорыч громко чихнул, но все же достал со шкафа полиэтиленовый пакет с изображением румяного, явно подвыпившего Деда Мороза.

– Вот здесь, может быть…

Он слез со стула и вытряхнул содержимое пакета на стол, а именно большой рентгеновский снимок неизвестного органа, инструкцию к пылесосу «Ракета» и настенный календарь на тысяча девятьсот восьмидесятый год.

– И здесь нет! – грустно констатировал Никанорыч, взмахнув руками, как курица крыльями, и опять огляделся. Внезапно в его глазах вспыхнул радостный свет. – Вот же куда я его положил!

Он снова подскочил к комоду, но на этот раз не стал выдвигать ящики, а опустился на колени и, пыхтя от натуги, приподнял одну ножку и вытащил из-под нее сложенную вчетверо бумагу. Комод при этом немного накренился.

– Вот он где! Нашелся, родимый! – воскликнул Никанорыч с победным видом и положил на стол свою находку. – Вот он, тот договор! Комодик-то покосился, я под него и подложил эту бумагу. А так, вот она, в целости и сохранности! Все честь по чести, как положено!

Он развернул сложенный лист, разгладил ребром ладони и отступил в сторону, чтобы Надежда смогла его разглядеть. Перед ней действительно лежал тщательно оформленный договор найма жилого помещения.

Надежда пробежала глазами шапку договора, пока не дошла до раздела «договаривающиеся стороны». Так, Арсений Никанорович Гадюкин, с одной стороны, и ООО «Кордегардия», с другой…

Надежда думала, что найдет в этом договоре имя и фамилию таинственного человека, от которого ей досталась средневековая серьга, а вместо этого нашла название какой-то фирмы.

– Что еще за «Кордегардия»? – спросила она Никанорыча.

– А я почем знаю? – тот недоуменно пожал плечами. – Договор есть, а остальное до меня не касается!

– А что это у вас за окном? – проговорила Надежда озабоченно.

– Где? Что? – удивленно переспросил Никанорыч, отвернувшись к окну.

Воспользовавшись этим, Надежда сфотографировала договор на телефон так, чтобы на снимке четко получились реквизиты фирмы «Кордегардия», и заторопилась.

– Ну, раз у вас договор имеется, то я к вам не в претензии. Можете и дальше сдавать свою комнату, это ваше право!

– Как же мне ее сдавать, когда меня Нинка выгнала! – пригорюнился Никанорыч. – Ежели я ее буду сдавать, где мне самому-то жить? А ежели я сам тут буду жить, что я буду сдавать? А если сдавать нечего, на какие шиши я буду жить?

– Ну, это вопрос уже философский, меня он не касается, – отмахнулась от него Надежда. – Мне сегодня еще по трем адресам успеть надо, – и она вышла из комнаты.

После светлой комнаты Никанорыча в коридоре показалось еще темнее. Надежда помнила про то, как налетела на санки, и на этот раз сумела благополучно избежать столкновения. Включив телефон и подсвечивая дорогу его голубоватым светом, она двинулась в обратный путь.

Некоторое время Надежда Николаевна продвигалась благополучно, пока внезапно из темноты прямо ей под ноги не метнулось что-то большое и черное. Она испуганно вскрикнула, попятилась и выронила телефон, на какое-то время оказавшись в полной темноте.

Надежде стало страшно. Она представила, что навеки останется в этом темном коридоре и будет целую вечность блуждать во тьме в поисках выхода… И натыкаться на призраки прежних жильцов, которые умерли в этой квартире. Ей даже показалось, что впереди мелькнуло что-то белое… Чем не сорочка Дездемоны-Лазоревской?

Надежда потрясла головой: с каких пор она стала верить в сверхъестественное? Ведь всегда стояла на сугубо материальных позициях! Почувствовав, что теряет ориентацию в пространстве, она схватилась рукой за стену. Было такое чувство, что она сейчас поплывет в черном безвоздушном пространстве. Наверное, так ощущают себя космонавты…

Внезапно в темноте вспыхнули два ярко-зеленых огня. Что это?

К счастью, в эту секунду снизу, возле самых ног, донесся знакомый писк – на ее телефон пришло сообщение. Надежда наклонилась, нашарила на полу телефон и посветила вокруг. В нескольких шагах она увидела огромного черного кота, который пристально следил за ней изумрудными глазами…

Ну да, это он напугал ее, выскочив из темноты.

– Как тебе не стыдно пугать людей! – проговорила Надежда, переведя дыхание.

Кот только презрительно фыркнул – ему было совсем не стыдно, вот ни капельки. И вообще, этот коридор он считал своими законными владениями и тщательно следил, чтобы Дианка, собака Гринбаума, в коридор и лапой не ступала. Поучил ее немножко – и стала как шелковая, только лает из комнаты, а до двери хозяин ее на руках носит.

Кот пропал в темноте, и Надежда пошла дальше, но вскоре поняла, что заблудилась. Должно быть, испугавшись кота, она сбилась и пошла не в ту сторону, откуда пришла. Во всяком случае, коридор стал извилистым и труднопроходимым, а потом вывел ее к незнакомой двери, покрытой облезлой масляной краской и запертой на огромный чугунный крюк.

«Наверняка это черный ход, – решила Надежда, – которым до революции пользовалась прислуга, чтобы вносить в квартиру дрова и выносить мусор». В наше время дрова стали неактуальны, но мусор – понятие вечное, как жизнь и смерть, и его выносят через черный ход, если таковой имеется.

В доказательство этого предположения перед дверью стояли картонная коробка с бумагами и фотографиями из комнаты покойной Ариадны Лазоревской и черный пластиковый мешок.

Надежда хотела осторожно обойти мусор и выйти из злополучной квартиры, но тут ее взгляд случайно упал на фотографию актрисы в старой деревянной рамке, и она застыла на месте. На снимке Ариадна Лазоревская кокетливо смотрела в объектив фотоаппарата, но была снята не в анфас, а в три четверти, так что бросались в глаза ее длинная красивая шея и забранные наверх волосы, а также левое ушко, в которое была вдета крупная серьга.

Собственно, молодая женщина нарочно так повернулась, она явно гордилась этими серьгами и охотно демонстрировала их всем желающим.

Это была та самая серьга, которую всучил Надежде Николаевне фальшивый бомж, оказавшийся впоследствии Виктором и снимавший комнату в этой квартире…

Надежда взяла фотографию и внимательно ее осмотрела. Трухлявая, изъеденная древоточцами рамка тут же треснула и сломалась, однако Надежда Николаевна ничуть не расстроилась, вынула фотографию, а саму рамку бросила обратно в коробку с мусором.

При этом она заметила, что в коробке поверх старых поздравительных открыток и оплаченных счетов лежала толстая тетрадка в розовой обложке, на которой красивым полудетским почерком было написано: «Дневник для записей умных мыслей Ары Лазоревской».

Ага, это дневник покойной актрисы!

Воровато оглядевшись, Надежда вытащила дневник из мусора, сунула в сумку, чтобы изучить его дома, и еще раз вгляделась в фотографию.

Да, никаких сомнений – в ушах у Лазоревской были те самые серьги. «Очи Наяды».

На обратной стороне снимка стояла подпись: «Ариадна Лазоревская, 1958 год».

«Какая молодец, – подумала Надежда Николаевна. – Все записывала, все даты отмечала. Может, думала, что станет великой актрисой и это существенно облегчит работу ее биографам? Не получилось. Мечты не сбылись, и дневник теперь никому не нужен.

В коридоре послышались быстро приближающиеся шаги. Надежда вздрогнула, как будто ее застали за чем-то предосудительным, спрятала фотографию в сумку и выскользнула из квартиры.

Лестница, на которой она оказалась, была темная, крутая и грязная. На ступеньках тут и там валялся мусор, явственно пахло вчерашними щами и кошками, да и сами кошки были тут как тут – чуть ниже на площадке выясняли отношения два матерых уличных кота, а чуть в сторонке небольшая серая кошечка с интересом дожидалась результата их поединка, в котором она наверняка была главным призом.

Надежда стала спускаться, и коты на мгновение прекратили свою дуэль, взглянув на нее с откровенной неприязнью – мол, ходят тут всякие, мешают выяснять отношения! И она поймала себя на мысли, что едва удержалась, чтобы не извиниться перед ними.

Через несколько минут Надежда Николаевна вышла на Сенную площадь, а еще через полчаса была уже дома.

Бейсик встретил ее возмущенным мяуканьем – должно быть, почувствовал запах дворовых котов или того зеленоглазого, с которым Надежда Николаевна встретилась в коридоре коммунальной квартиры.

Надежда покормила питомца, думая таким образом загладить вину, и уселась за стол, поскольку ей не терпелось прочесть дневник Ариадны Лазоревской. Однако тетрадка пахла пылью и слежавшейся старой бумагой, так что Надежда не решилась положить ее на кухонный стол, а присела в прихожей на пуфик.

Открыв дневник, она увидела уже знакомый округлый, аккуратный почерк первой ученицы.

«1.11.1957

Как приятно, как здорово открыть дневник и начать писать с чистой страницы, с чистого, белоснежного листа! Хорошо, что бабушка с детства приучила меня записывать свои мысли, утверждая, что это поможет мне в жизни.

Не знаю, права ли она была, но я полюбила вести дневник. И эта тетрадка уже седьмая по счету. Сколько всего у меня впереди! Сколько интересных, волнующих событий меня ждет, сколько радостных новостей узнает этот дневник! Что бы там ни говорила Л., я наверняка сыграю много главных ролей, стану звездой, примой, а Л. может заткнуться.

Старая корова! Кому она нужна! Время покажет, кто чего стоит! Впрочем, и ждать долго не придется. А.Б. наверняка даст мне в новом спектакле главную роль! Не зря он так благосклонно посматривал на меня на читке пьесы!

10.11.1957

Черт, черт, черт! Мне опять досталось «кушать подано». То есть придется в новом спектакле играть роль второго члена месткома. Даже почти без слов. А главная роль опять досталась Л. Да она по лестнице подняться не может, потом полчаса дышит, как паровоз! И голос хриплый…

А еще говорят, что молодым везде у нас дорога!

Но зато в театр снова пришел тот полковник. Он опять сидел во втором ряду, и особенно смотрел на меня, и хлопал стоя… а после спектакля прислал мне цветы. Конечно, Л. тоже принесли цветы, но все в театре знают, что она сама их покупает.

Старая безрогая корова! Или наоборот – рогатая. Ну уж в следующем спектакле А.Б. точно даст мне главную роль! И это будет не пьеса из жизни колхозников и не про заседание парткома, а что-нибудь из классики! Чехов или Островский.

«Три сестры»… как бы я была хороша в роли Ирины! Белая блузка с воротником-стойкой и длинная черная юбка… Или лучше строгое серое платьице с глухим воротом и узел волос на затылке… нет, пожалуй, лучше распустить…

Или Катерина в «Грозе».

«Отчего люди не летают так, как птицы?» И руки раскинуть так широко-широко… У меня длинные пальцы и тонкие запястья, это будет красиво.

P.S. Какой милый этот полковник! И какой скромный! Прислал чудесные цветы, но даже не подошел ко мне. И в букете не было записки.

15.11.1957

На этот раз он подошел. И так красиво говорил о том, как восхищается мной! Как это приятно – он гораздо старше меня, боевой офицер, а робеет, как мальчишка! Если он куда-нибудь меня пригласит, я соглашусь. Может быть, не с первого раза, но со второго – точно. В крайнем случае, с третьего.

Интересно, женат ли он? Кольца на руке нет, но ведь в наше время это ничего не значит».

Надежда перевернула страницу и вдруг осознала, что Бейсик сидит у нее на коленях, заглядывает на страницы дневника и тихо, музыкально мурлычет.

– Бейсик, ты что, тоже читаешь? Но вообще-то читать чужие письма и дневники неприлично!

Кот удивленно взглянул на нее, словно хотел сказать:

– А сама-то? И вообще я не читаю, а нюхаю. От этой тетрадки пахнет мышами. Причем очень сильно…

– Я – это совсем другое дело! – возразила Надежда. – И читаю не из любопытства, а для того, чтобы выяснить истину.

– Мр-рм! – недоверчиво мурлыкнул кот.

– Ну, в основном да, – отступила Надежда. – Ладно, не отвлекай меня, пожалуйста, давай читать дальше. И вообще, лучше слезь, тут и без тебя неудобно…

Кот вдруг протянул лапу с намерением разорвать открытую страницу, и только отменная реакция Надежды помогла предотвратить преступление.

– Ты с ума сошел? – она хлопнула кота тетрадкой по носу. – Этому дневнику лет шестьдесят уже, лежал себе спокойно, а ты его когтями. Хулиган!

Кот прижал уши и рванул было в сторону гостиной, но вдруг остановился, выразительно повел усами и неспешно направился к входной двери.

Это могло означать только одно: пришел муж. Только его Бейсик встречал в прихожей, заранее усаживаясь у двери. Надежду в этом плане он никогда не жаловал.

Надежда заметалась по прихожей, запихнула тетрадь в пуфик, где лежали щетки и крем для обуви, а на пуфик поставила сумку. После чего рванулась на кухню, с ужасом осознав, что ужина нет. Но Сан Саныч же обещал, что придет сегодня позже!

– Ты сказал, что задержишься! – ляпнула она вместо приветствия и тут же об этом пожалела, потому что муж нахмурился.

– А в чем дело? Ты не рада мне?

– О, господи, да конечно рада! – опомнилась Надежда. – Просто не ждала тебя так рано!

– А чем ты была занята? – Сан Саныч тревожно принюхался. – Ужин готов? Я есть хочу!

Что-то в его голосе насторожило Надежду, но анализировать такой тон и такой взгляд было некогда, потому что любая замужняя женщина твердо знает: с голодным мужчиной разговаривать бесполезно и даже чревато крупными неприятностями, особенно если нет наготове приличного, питательного ужина. Тогда нужно срочно пихать ему в рот все, что есть, а потом уж молча принимать порцию нотаций, повесив повинную голову. Впрочем, вполне возможно, что сытый мужчина и не станет ворчать.

Пока муж мыл руки и гладил кота, Надежда развила бешеную деятельность: запихнула в микроволновку куриные отбивные, а на сковородку бросила полпакета мороженой картошки, открыла банку маминых консервированных огурцов, а к картошке приготовила соус из сметаны, тертой брынзы, чеснока и пучка укропа, который чудом оказался в холодильнике. При этом дала себе страшную клятву завтра же набить холодильник под завязку и готовить мужу вкусные калорийные блюда, причем каждый день разные.

К тому моменту, когда муж явился на кухню с котом на руках, она успела еще причесаться и нацепить на лицо безмятежную улыбку.

За ужином Надежда Николаевна непрерывно стрекотала о коте, о просмотренных кинофильмах, о подруге Алке, которая совершенно замучилась в своей школе, вставила между прочим пару слов и о своей квартире, которую сдала на полгода сыну бывшей коллеги. Сан Саныч Ирку не знал, она уволилась раньше, чем он пришел в институт, но слышал о ней от общих знакомых, так что даже рассеянно кивал, пока Надежда живописала всю историю женитьбы Ильи. В общем, до того заморочила мужу голову своей трескотней, что он так и не успел спросить, чем же она занималась весь день, что даже ужина толком не приготовила.

К чаю открыли коробку шоколадных конфет, после чего муж удалился в кабинет. Бейсик последовал за ним и при этом в прихожей очень выразительно посмотрел на пуфик. Надежда не менее выразительно показала ему мухобойку, которой пользовалась для наказания кота, когда не видел муж, и кот, брезгливо дрыгнув лапой, скрылся в кабинете хозяина.

Утром Надежда встала рано, накормила мужа завтраком, проводила на работу, после чего наскоро прибралась в квартире и запустила стиральную машину.

Держа в голове мысли о пустом холодильнике, она решила все же дождаться окончания стирки, а потом уж идти по магазинам, чтобы не волноваться о белье. Ну, известно же: себя, если захочешь, можно убедить в чем угодно…

Поэтому она снова пристроилась на пуфике с дневником Ариадны Лазоревской.

«25.11.1957

Его снова нет! Я места себе не нахожу! Вторую неделю! Каждый раз, выходя на сцену, я смотрю на его место, а там кто-нибудь другой. То какая-то старая грымза в очках, то бородатый колхозник.

Л. уже что-то почувствовала и постоянно меня подкалывает. И даже А.Б. все время ко мне придирается, наверняка она ему про меня что-то наговорила…

5.12. 1957

Ура, ура, ура!

Он снова появился и подошел ко мне сразу после спектакля. Оказывается, он уезжал в командировку. Но теперь он долго никуда не уедет и непременно будет приходить на каждый спектакль. Он такой милый!

10.12. 1957

В. пригласил меня в ресторан. В жизни не видела так много красивых, хорошо одетых людей! Как прекрасна жизнь! Сколько света, сколько музыки! Я не ударила в грязь лицом. Взяла у Кати платье – сине-зеленого тисненого шелка, этот цвет называется «голубой жандарм», и бусы. Катя сказала, что это слоновая кость, ее дядя, известный ученый, привез из Индии.

Фигурами мы с Катей похожи, и платье сидело на мне отлично. В. сказал, что я самая красивая дама в этом зале. И во всем городе. Было очень приятно слушать его комплименты. С какой страстью он смотрел мне в глаза, как нежно сжимал мою руку!

Правда, у меня немного кружилась голова, должно быть от шампанского. Наверное, я слишком много выпила. После ресторана В. пригласил меня в гости, и я… я согласилась.

2.01.1958

Прости, прости, дорогой дневничок, что долго в тебя не заглядывала! Некогда было писать, потому что… потому что дни мои заполнены любовью.

Да-да, я влюблена в В.! Мы встречаемся теперь так часто, как только возможно. Оба мы заняты, у него – служба, у меня – спектакли, но все же стараемся урвать каждую минутку для встреч.

Встречаемся мы в квартире его друга, который уехал в командировку на долгий срок, потому что В. женат. Он говорит, что в браке несчастлив, жена его не понимает, и не разводился он только потому, что до сих пор не встретил ту, на которой хотел бы жениться. А теперь встретил меня. Но пока у него такая ответственная работа, он не сможет начать процедуру развода, так что нужно подождать. Да какая разница? Я закрыла ему рот поцелуем, ведь я люблю его, люблю! И больше меня ничто не волнует.

В театре уже перестали судачить и злословить на мой счет, даже Л. молчит и смотрит грустно, наверное завидует. И А.Б. остановил меня в коридоре и сказал, что я дивно похорошела за последнее время и что если и впредь буду смотреть такими сияющими глазами, то он, пожалуй, попробует меня в новой постановке «Чайки», то есть даст мне роль Нины Заречной.

Я не сумела сдержать радости. «Вот-вот, такой взгляд», – сказал А.Б. и ушел.

В. снова пригласил меня в ресторан – на встречу Нового года. Сколько же до этого я истратила сил и нервов, чтобы к празднику иметь новое платье! С Катей мы поссорились из-за того шелкового, цвета «голубой жандарм», потому что на нем оказалось пятно от шампанского. Катя очень рассердилась и наговорила мне гадостей. Ясно, от зависти. Я не сдержалась и ответила в том же духе, так что теперь мы не разговариваем.

Еще летом я купила в комиссионке отрез импортного креп-жоржета и потом целый месяц обхаживала портниху Розочку из театрального цеха.

Господи, сколько я переносила ей шоколада, что покупал мне В.! И даже подарила духи «Красная Москва», я не люблю этот аромат, к тому же А.Б. запрещает пользоваться духами на сцене.

Мои усилия не пропали даром, Розочка не подвела, платье получилось отличное. Треугольный вырез, чуть спущенные плечи, обтягивающий лиф и сложного кроя юбка. Талия у меня тонкая. «Рюмочка!» – сказала Розочка на последней примерке.

Кстати, там я столкнулась с Л. Ей шьют платье из бархата. Небось столько материала пошло, взвод солдат обернуться сможет! Все знают, что на сцене она носит корсет.

Новогодний вечер был сказочный, волшебный! Музыка, шампанское, красивые, интересные люди… вот такой должна быть вся жизнь, таким должен быть каждый мой день. Наверное, так и будет при коммунизме. Говорят, что коммунизм – это советская власть плюс электрификация, а я бы добавила еще – плюс много-много ресторанов.

Мы с В. танцевали. Кстати, он прекрасно танцует. Я подчинилась ему, он вел меня уверенно и легко. Это было чудесное чувство – подчиниться сильному, надежному человеку, от которого ждешь только хорошего.

Я порхала по залу и думала о том, что принесет мне наступающий год. Наверняка что-то замечательное, радостное… да нет, вру – я ни о чем не думала. Я просто радовалась жизни.

А когда часы пробили двенадцать, В. сказал, что у него для меня есть подарок, и велел закрыть глаза. А когда разрешил открыть, передо мной на столе стояла бархатная коробочка, а в ней – серьги. Удивительные! Я таких никогда не видела. Крупные бриллианты в оправе из золотых веточек. Даже те серьги, которые иногда носит Л., не идут с ними ни в какое сравнение. Какие там у нее бриллиантики – с булавочную головку, днем с фонарем не разглядеть, а эти, мои… Как прекрасно звучит – мои бриллианты!

В. сказал, что эти серьги принадлежали его бабушке. Значит, его бабушка была из бывших… у него не рабоче-крестьянское происхождение, раньше он мне об этом не говорил, но это ничего, ведь он боевой офицер, он искупил свое происхождение.

А сами серьги – прелесть!

И раз В. подарил их мне, значит, у него самые серьезные намерения… значит, этот год принесет мне счастье!»

– Да уж, – сказала Надежда материализовавшемуся рядом коту, – нельзя о покойнице говорить плохо, но, судя по дневнику, Лазоревская была небольшого ума. Надо же, верить отговоркам любовника, что он разведется, когда работа позволит. Да все они так говорят!

Бейсик ничего не ответил, усиленно пытаясь дотянуться до тетрадки.

– Опять ты за свое? – возмутилась Надежда. – Имей в виду: не было в той квартире никаких мышей. Там такой котяра живет – ни одна мышь не сунется!

Бейсик недоверчиво фыркнул.

– Голова – во! – показала Надежда. – Пасть как у бегемота, когти как турецкие ятаганы!

Кот обиделся и ушел спать в гостиную. Надежда тут же устыдилась, но решила, что помирится с ним позже, и продолжала чтение.

«4.01.1958

Сегодня я надела в театр те серьги, которые подарил мне В.

Л., конечно, сразу заметила их, и ее буквально перекосило. Как будто съела целый лимон или выпила бутылку уксуса.

Честно говоря, это было приятно. Потом, правда, случилась маленькая неприятность. В антракте Л. отвела в сторону А.Б. и что-то долго ему вполголоса говорила. А он потом подозвал меня и таким недовольным, даже обиженным голосом, как он умеет, сказал, чтобы я больше не носила такие дорогие серьги на сцене. Якобы они совсем не подходят к моей скромной роли, к моему сценическому образу. Я, конечно, согласилась, как будто не понимаю, откуда ветер дует. Л. он никогда не запрещает носить украшения, хотя они тоже не всегда подходят к ее сценическому образу. Например, когда она играет комиссаршу или Любовь Яровую.

В. сегодня не пришел на спектакль, его обычное место пустовало. Где же он? Снова уехал в командировку? Но он обещал не уезжать надолго…

5.01.1958

Сегодня В. снова не было в зале. Я уже начинаю волноваться. Возможно, он решил со мной порвать? А те сережки были его прощальным подарком?

Возможно, я что-то сделала не так. Слишком быстро, слишком легко сдалась перед его напором? Разочаровала его? Нет, не может быть! Наверное, его опять куда-то послали по службе, а предупредить меня он не смог.

Ведь говорил же, что у него очень важная, ответственная работа, что он весь на виду и я должна всегда об этом помнить и вести себя соответственно. Я обещала…

10.01.1958

В. больше не появлялся.

Мне так больно!

Неужели он бросил меня?

Ведь если бы его действительно послали в командировку, он непременно нашел бы способ, как сообщить об этом. Он знает, как это для меня важно.

17.01.1958

Наша театральная компания пошла в ресторан – отметить премьеру. Я сначала не хотела идти – совсем нет настроения. Все думаю, почему пропал В.

А потом решила все же пойти, немного развеяться. Новое платье решила не надевать, ведь я сшила его с надеждой на счастье. А счастье было так возможно…

Но не стоит унывать, я молода, красива, у меня впереди множество ролей и поклонников!

Катя говорит, что если каждое утро говорить себе это перед зеркалом, то все непременно сбудется. Только нужно говорить с чувством, с выражением, как на сцене, перед зрителями.

Кстати, мы с Катей помирились. Она сама подошла ко мне и сказала, что я выгляжу несчастной.

Я даже заплакала, так что Катя, чтобы меня утешить, снова дала поносить то шелковое платье цвета «голубой жандарм». А пятно мы вывели солью.

Ресторан оказался гораздо скромнее того, куда мы ходили с В., но все же там была музыка, веселые люди, другая, красивая жизнь. Катя взяла с меня слово, чтобы больше никаких пятен, да я и сама решила много не пить.

Настроение было так себе, однако я тщательно следила за собой и приветливо всем улыбалась. Было трудно, но я старалась. Потом, когда все выпили и оживились, А.Б. перегнулся через стол и сказал, что если я буду и дальше так скалиться, то он передумает насчет роли Нины Заречной.

Я так растерялась, что чуть не заплакала, а он склонил голову и посмотрел так, как будто мы на сцене. Но тут Л. дернула его за рукав и отвлекла каким-то вопросом. А ко мне подошел мужчина и пригласил на танец. Я согласилась, не глядя на него, мне хотелось уйти из-за стола, чтобы не видеть усмешки А.Б. и злорадства на лице Л. Хотя она, кажется, не злорадствовала…

Медленный фокстрот «Маленький цветок». Мы столько раз танцевали под него с В.! Я совсем пала духом и не сразу заметила, что партнер слишком сильно прижал меня к себе.

– Как вы хороши… – шептал он, – как вы прелестны… как очаровательны… милая девочка…

Все ясно, это завсегдатай ресторанов, который ищет легкой добычи. Думает, что если скажет пару-тройку дежурных комплиментов, то женщина тотчас упадет в его объятия. Может быть, кто-то так и сделает, да только я не из их числа.

Я отстранилась от него как можно дальше и посмотрела холодно, как в том спектакле, который у нас ставили в прошлом году. Я видела, как Л. репетирует такой взгляд перед зеркалом, и тоже попробовала, когда она ушла. По-моему, у меня получилось лучше…

– То, что я согласилась с вами танцевать, не дает вам права так себя вести…

– Понял! – он тотчас сделался серьезным, и я увидела, что он вовсе не пьян. Глаза трезвые и какие-то холодные. Одет хорошо, тщательно выбрит, но…

Зазвучала другая мелодия, но он меня не отпустил и затеял разговор о том, что лично в театр не ходит, но если я приглашу, то обязательно придет, поскольку знает, что моя игра ему очень понравится. Словом, пустая, ни к чему не обязывающая болтовня, легкий флирт. О том, что я актриса, он узнал, конечно, от кого-то из нашей компании.

В другое время я поболтала бы с ним если не с удовольствием, то просто так, чтобы только не сидеть за столом, но этот человек мне не нравился. Какой-то он был… в общем, что-то в нем было странное, непонятное и пугающее. Но, возможно, я просто нервничала из-за исчезновения В.

– Какие удивительные у вас серьги! – произнес между тем мой партнер. – Не могу не заметить, что они уникальны. Откуда они у вас, если не секрет?

– Секрет! – я лукаво улыбнулась. Не хватало еще рассказывать ему про В.

– Вот как, не хотите говорить? Ну что ж, я и сам догадаюсь. Ведь это подарок, верно? Подарок любимого человека!

– Откуда вы узнали? – я невольно остановилась.

– Я знаю все! – он улыбнулся, стараясь смягчить свои слова. – Я знаю, что он подарил их вам… на день рождения?

– На Нов… – я прикусила язык, но было уже поздно.

– Ах, на Новый год? Что ж, это многое объясняет.

– Что? – я схватила его за руку. – Что объясняет? Вы что-то знаете? Где он? Куда пропал?

Я не заметила, что музыканты перестали играть и танцующие разошлись, а мы стоим уже не в центре зала, а в стороне, и мой партнер осторожно теснит меня в небольшой коридор, где располагались туалеты.

– Вы… что вы от меня хотите? – я отступила, но уперлась в стену.

– Я хочу, чтобы вы сейчас поехали со мной, – сказал он твердо и взял меня за руку.

– Но я… – Я хотела сказать, что в зале у меня осталась сумочка, а в ней номерок, но тут открылась дверь женского туалета и показалась Л. собственной персоной.

– Арочка! – она подскочила к нам. – Где же ты ходишь? Мы тебя потеряли! Мы только тебя и ждем! Пойдем скорей, нам пора уходить, такси ждет!

Она буквально вырвала мою руку у мужчины и потащила за собой, как собачонку.

– Куда вы… – слабо сопротивлялась я.

– Туда! – злым, резким шепотом ответила она. – Ты что, вообще ничего не соображаешь? Зачем ты связалась с этим типом, он же из органов!

– Откуда вы знаете? – пролепетала я.

– От верблюда! – огрызнулась Л. – Уж не сомневайся, повидала их на своем веку!

Я вспомнила, что Розочка из театрального цеха рассказывала, что Л. до войны сидела в лагере. За мужа-генерала. Его выпустили, когда началась война, а она играла в театре где-то на Колыме. Муж погиб на фронте, а ее после войны отпустили, говорили, что тот же А.Б. похлопотал за нее. А может, и нет, просто повезло.

– Говорили тебе, не носи эти серьги куда ни попадя! – ворчала Л. – Нехорошие они, подозрительные…

Я снова подумала, что она завидует, и оглянулась, но того мужчины и след простыл.

18.01.1958

Ночевать я отправилась к Кате, нужно было отдать платье. А утром позвонили из театра и вызвали меня на замену. Спектакль был детский, у них заболела актриса, и мне досталась роль третьего зайчика. Л. в спектакле не участвовала. Не царское это дело – детишек развлекать, так что никто на меня не шипел, никто не воспитывал и не учил жить. Хотя, если честно, то Л. здорово помогла мне в ресторане. От встречи с этим типом из органов в душе остался неприятный осадок. Чего он от меня хотел? И что значит его интерес к В.? И куда все-таки пропал сам В.?

19.01.1958

Вчера я оборвала свою запись, потому что меня отвлекли. Хотя, честно говоря, не только поэтому. Мне просто не хотелось писать о том, как тяжело и неприятно закончился такой в общем-то обычный день. Даже начать трудно, но придется.

Спектакль прошел отлично, дети много хлопали. Мы возвращались втроем – Шурик Залесский, Валя Кучерова и я. Шурик уговорил еще зайти в буфет, и мы с Валей выпили там чаю, а он – пива.

Когда мы были уже недалеко от Сенной, Валя с Шуриком пошептались и свернули к ее дому. Все ясно. У них завязался роман. Муж у Вали врач на «скорой помощи», работает сутками, и они решили воспользоваться случаем. Завтра в театре непременно расскажу это Кате. Под большим секретом, разумеется.

Я осталась одна.

До дома мне было недалеко, я прибавила шагу и уже подходила к площади, как вдруг из подворотни выскочили двое громил. Страшные! И как назло, рядом не оказалось никого из прохожих!

Они налетели на меня, прижали к стене. Один обшарил меня, вытащил портмоне и снова принялся лапать. При этом он страшно скалился и дышал прямо в лицо луком и перегаром. Это было ужас как противно. Второй стоял чуть в сторонке, лицо у него было завязано платком. Потом он отпихнул первого и стал вырывать у меня из ушей сережки. Ну да, хоть и говорила мне Л., чтобы я их не носила, но куда их было деть? Оставить в гримуборной? Да там проходной двор, шестеро гримируются, так что ходят все, кому не лень! Это Л. полагается отдельная комната, а мы уж как-нибудь обойдемся…

Этот второй стал рвать у меня из ушей сережки, и тут платок на лице сбился, и я его узнала.

Это был тот самый мужчина, который вчера танцевал со мной в ресторане и расспрашивал о серьгах.

Значит, он вовсе не из органов, как я сначала подумала, и В. ничего не грозит. Он просто налетчик.

В это время с улицы донесся звук милицейского свистка, а вскоре показались и сами милиционеры. Бандит крикнул: «Уходим, Чалый!» – и сильно дернул за серьгу. Я вскрикнула от боли и потеряла сознание.

Очнулась я в приемном покое больницы. Вокруг все было как в тумане, только проступали белые стены.