Очи наяды Александрова Наталья

Рядом со мной стояла пожилая нянечка и, когда увидела, что я пришла в себя, сказала:

– Ну, слава богу! Очухалась!

Я спросила, где я и что со мной случилось. Разговаривать у меня получалось плохо – вроде бы шевелю губами, а слов не слышно, однако нянечка меня поняла.

– В больницу тебя милицейский наряд привез. Бандиты на тебя напали. Слава богу, легко отделалась – только мочку уха порвали, когда сережку выдирали.

Тут я и правда почувствовала, как болит ухо, и расстроилась. Мне стало страшно жаль серьги – ведь их подарил В. Да и вообще, они мне ужас как нравились. И Л. завидовала. Нехорошее чувство, но приятное, что уж говорить.

В общем, мне стало так жалко мои сережки, что я чуть не расплакалась.

– Не расстраивайся, девонька! Слава богу, легко отделалась! – повторила нянечка. – Знаешь, сколько таких каждую ночь привозят? Побитые, покалеченные, изнасилованные, а которые и вовсе мертвые. Так что тебе, девонька, считай, повезло. Бог тебя уберег! Сейчас доктор, Степан Степанович, тебя осмотрит и отпустит домой. Что тебе тут делать? Молодая, красивая, ухо быстро заживет… Чего на койке-то зря валяться…

Я еще подумала, до чего некоторые пожилые люди несознательные. Что ни слово, то непременно бога своего поминают. Да еще с таким чувством, что надо его с большой буквы писать. Как будто на дворе царская эпоха, а не вторая половина двадцатого века.

Но говорить это я, конечно, не стала – зачем обижать человека? Она же не виновата, что родилась до эпохи диалектического материализма.

– Вот, девонька, – вдруг сказала нянечка, – возьми, одну сережку я нашла, она за твой платок зацепилась. Вторую, видно, бандиты забрали, а эту не успели, патруль их спугнул. Я прибрала на всякий случай, мало ли, потеряется или кто из санитаров позарится. Люди всякие попадаются. Тут один вокруг тебя уже крутился, когда ты без чувств была. В вещичках твоих рылся. Вроде санитар, да что-то личность его я не признала. Незнакомый, но какой-то страшный. Шуганула я его на всякий случай…

От этих слов у меня вдруг всплыло смутное воспоминание. Как я уже писала, в голове у меня был туман, как над рекой осенним утром, а тут словно в этом тумане появилось маленькое окошко. Или словно на минутку подняли занавес в театре. И за этим занавесом, сквозь клубящийся туман, я увидела склонившегося надо мной человека… Лицо его было красивое, чисто выбритое, но страшное. Безжалостное. Этот человек смотрел на меня, как на насекомое. И было видно, что ему ничего не стоит убить меня.

Он протянул руку и ощупал мою голову – волосы, уши. Я попыталась отстраниться, отодвинуться, но сил не было, а этот страшный человек что-то злобно прошипел и снова растворился в тумане…

– Что ты, девонька, опять сомлела? – проговорила нянька и дотронулась мягкой рукой до моего лба.

– Да нет, все в порядке.

– Ну, смотри… а то я доктора позову. Степан Степанович поможет, он в своем деле понимает, раньше фронтовым хирургом был. Ладно, если тебе лучше, я к другим больным пойду. Только возьми вот это…

С этими словами она вложила мне в руку серьгу.

Сперва я только еще больше расстроилась – зачем мне одна серьга? Ее все равно не наденешь! А потом подумала – все же это подарок, на память от В.

В этот момент я вдруг поняла, что больше его не увижу, и заплакала.

Нянечка тоже расстроилась и защебетала:

– Что ты, девонька, что ты? Все у тебя будет хорошо! Или ты из-за сережки огорчаешься? Да бог с ней, главное, сама жива!

А я ей ответила:

– Спасибо вам, спасибо за все, никогда вашу доброту не забуду.

Когда она ушла, я дала себе слово: как только поправлюсь, сделаю ей какой-нибудь подарок, платок пуховый или шарф, денег-то она не возьмет…»

После этого записи обрывались. «Надо же, – подумала Надежда, а собиралась целую тетрадь исписать и следующую начать. Считала, что это полезная привычка – выражать свои мысли на бумаге. Ага, только мысли не больно умные. Может, до нее это дошло?»

Надежда машинально пролистала тетрадь и почти в самом конце нашла несколько строчек, написанных не округлым почерком первой ученицы, а летящим, неразборчивым, с помарками и кляксами.

«Больше никогда не буду ничего писать! Боюсь, боюсь, боюсь! Это ужасно, ужасно, ужасно! Я хочу забыть про все, забыть навсегда и сжечь этот дневник!»

И все: ни даты, ни подписи.

Надежда перечитала сумбурную запись и поняла одно: писавшая была очень напугана. Что же все-таки случилось с тем самым В., которого так любила Ариадна Лазоревская? Откуда у него появились те серьги? Очевидно, что он был случайным владельцем и не знал об их ценности, в противном случае не подарил бы их любовнице, которых, судя по всему, у него было немало.

Одну серьгу забрал неизвестный, а вторая так и осталась у Лазоревской до самой смерти и не принесла ей ничего, кроме неприятностей. Ничего хорошего у нее не было: главных ролей не давали, приличного мужчину не встретила, закончила свою жизнь одинокой, в нищете и безвестности.

Ну, про Лазоревскую Надежда все выяснила, а что делать дальше? В каком направлении двигаться, чтобы разгадать тайну серег?

Посмотрев на часы, Надежда Николаевна спохватилась, что время к обеду, а у нее еще и конь не валялся. И если она снова встретит мужа котлетами из морозилки, как вчера, то он если не рассердится, то удивится и начнет спрашивать себя, где же Надежда пропадает целыми днями. А это крайне нежелательно.

Поэтому Надежда Николаевна убрала тетрадку подальше и побежала по магазинам. Когда же вернулась, пыхтя, как паровоз, потому что лифт не работал и пришлось тащить на седьмой этаж две неподъемные сумки, Бейсик сидел в коридоре и внимательно смотрел на ее мобильник, валявшийся на полу. Телефон сердито вибрировал, на экране высветилось «Любимый муж», и кот осторожно тронул аппарат лапой, будто чувствуя, что звонит хозяин.

– Отойди! – Надежда отпихнула кота ногой и прижала телефон к уху. – Да! Что такое? Что случилось?

– Ничего не случилось. А ты где?

– Как – где? – удивилась Надежда. – Дома конечно!

– А почему трубку не берешь? Чем так занята?

– В магазине была, телефон дома забыла… – затараторила Надежда и вдруг удивилась: с чего это она оправдывается? Точнее, с чего это муж ее расспрашивает? Раньше он никогда не звонил посреди рабочего дня.

– Я пораньше приду, – сообщил Сан Саныч. – Ты никуда не собираешься?

– Никуда. Буду запекать рыбу с пряностями… – подтвердила Надежда и тут увидела, что кот уже продрал пакет с рыбой и вцепился в хвост радужной форели. – Бейсик, немедленно прекрати! – заорала она страшным голосом, и телефон выпал из ее рук.

Сражение Надежда Николаевна выиграла, но стоило ей это нескольких царапин и вконец испорченных нервов. К вечеру рыба запекалась в духовке, а на столе ждал своего часа песочный пирог с курагой. До этого пришлось еще мыть пол в прихожей, потому что кот успел-таки извозить его рыбой, и стирать полотенце, которым Надежда его отлупила от полного отчаяния. Потому что этот негодяй отъел кусок рыбы, да еще и сам вымазался с головы до ног и не придумал ничего лучше, чем умываться на новом покрывале в спальне.

Словом, когда пришел муж, Надежда была вымотана, как верблюд после перехода через пустыню, и зла, как сам черт.

Сан Саныч принес коробку пирожных.

– Ты нарочно? – не удержалась Надежда, вспомнив, какую цифру весы показали ей утром.

– Я как лучше хотел, а ты всегда недовольна… – обиделся муж.

Она поняла, что перегнула палку, тем более что пирожные были из известной кондитерской, а стало быть, вкусные.

– Ну ладно, придется пожертвовать собой.

Супруги провели тихий семейный вечер. Сан Саныч обещал, что теперь в командировки станет ездить гораздо реже и не будет засиживаться на работе допоздна. Надежда насторожилась было – с чего это вдруг? – но, объевшись удивительно вкусными пирожными, расслабилась.

Оказавшись на улице, паломник настороженно огляделся, убедился, что проулок, в который он вышел, безлюден, и быстро пошел по нему куда глаза глядят – лишь бы как можно дальше от дома своего соотечественника.

Паломник обманул гостеприимного хозяина: у него не было больше важных дел, он исполнил свое предназначение.

Точнее, еще одно дело у него было. Он знал, что преследователи рано или поздно догонят его, и хотел увести их как можно дальше от того дома, где он оставил священные реликвии своей далекой родины. Так птица уводит хищника от своего гнезда, от своих птенцов – пусть даже ценой собственной жизни.

Паломник быстро миновал тихий район, где селились богатые торговцы, прошел через шумный городской рынок, через улицу жестянщиков и кузнецов, через другую – где жили часовщики и ювелиры, ростовщики и менялы, через ту, где селились зеленщики и виноторговцы. Ему показалось, что он заметил одного из своих преследователей, и ускорил шаг.

Вскоре он пришел к реке, в район складов и лодочных сараев. Здесь пахло сырой пенькой и смолой. Он снова огляделся и подошел к одному из сараев – покосившемуся, с прохудившейся крышей и кое-как притворенной дверью.

Паломник вошел внутрь и прилег на охапку соломы, накрывшись дорожным плащом.

Он сделал свое дело и теперь мог немного отдохнуть. Отдохнуть, пока не пришел последний час.

Тем временем в другой части города спешили два человека в длинных черных плащах с капюшонами. Высокие, чуть сутулые, они были чем-то похожи. Из-под капюшонов выглядывали одинаковые темные, глубоко посаженные глаза. Один из них вел на поводке огромную угольно-черную собаку. Собака обнюхивала каждый камень на дороге, каждую пядь мощенной булыжником улицы.

– Ищи, Люцифер, ищи! – проговорил хозяин собаки и переглянулся со своим спутником: – Он где-то здесь… он не мог далеко уйти.

Вдруг собака зарычала, напряглась и бросилась вперед, натянув поводок.

– Ну вот, Люцифер взял след!

Теперь мужчины в черных плащах едва поспевали за собакой. Они прошли через многолюдный рынок – здесь Люцифер заволновался, едва не потерял след, но все же нашел его и снова побежал вперед – через улицу кузнецов и жестянщиков, через улицу часовщиков и ювелиров, зеленщиков и виноторговцев.

Черный пес бежал не останавливаясь и наконец привел к реке, в район лодочных сараев и складов.

Здесь Люцифер замешкался – сильные, резкие запахи сбили его с толку. Он потерял среди них тот единственный, неповторимый запах, который вел его через весь город.

Пес смущенно зарычал, виновато взглянул на хозяина, но тот, судя по всему, не сердился.

Оглядев сараи и склады, он уверенно показал на приземистое строение с прохудившейся крышей:

– Наверняка он там! Больше ему некуда деваться!

Мужчины с собакой подошли к сараю, толкнули дверь и вошли внутрь.

В дальнем углу они сразу увидели свернувшегося на соломе человека.

– Ну вот, мы его нашли!

Собака бросилась вперед, подскочила к лежащему и зарычала, оскалив страшные зубы.

Паломник проснулся и увидел перед собой горящие злобой глаза и оскаленную пасть.

– Игра закончена! – проговорил один из мужчин в черном плаще. – Люцифер, не трогай его. Мы сами разберемся.

– Игра закончена! – повторил второй охотник. – Отдай нам все, и твоя смерть будет легкой.

– Не знаю, о чем вы говорите, господа! – проговорил паломник, садясь.

– Прекрасно знаешь! – охотник достал из-под плаща длинный кривой нож, попробовал остроту его лезвия на пальце и рассек им воздух, а затем полоснул по уху пилигрима, из разреза тонкой струйкой потекла кровь. – Отдай нам то, что ты прячешь. Я не буду повторять. Если не подчинишься, я разделаю тебя, как куропатку! Для начала отрежу уши, потом пальцы, ты будешь долго мучиться… так что лучше отдай то, что прячешь!

– Ах, вы, должно быть, вот о чем! – паломник осторожно снял черную шелковую повязку, закрывающую левый глаз, достал из пустой глазницы крошечный сверток из черного шелка, с сожалением взглянул на него. – Это вы ищете?

– Это, это!

Человек в черном плаще хищно ухмыльнулся и потянулся к шелковому свертку, но паломник в последнее мгновение словно бы случайно разжал пальцы. Сверток развернулся, и из него высыпалась унция серебристого порошка. Серебристые крупицы закружились в воздухе, как первые снежинки, искрясь холодным голубоватым сиянием.

Черный пес при виде этих танцующих пылинок испуганно заскулил, прижал уши и бросился к выходу из сарая.

– Что это? – удивленно проговорил охотник и вдруг закашлялся, схватившись за горло. Из последних сил он ударил паломника ножом, а в следующее мгновение его ноги подкосились, он упал на земляной пол и забился в предсмертных судорогах.

Его спутник попятился, широко открыв рот, как выброшенная на берег рыба, и тоже свалился на землю.

Убедившись, что охотники мертвы, паломник облегченно выдохнул: он выполнил свою задачу.

Оглядевшись по сторонам, он издал странный воркующий звук, и тут же из-под крыши сарая донесся негромкий ответ, а секундой позже оттуда слетел белый голубь. Опустившись на пол рядом с паломником, он клюнул с пола случайное зернышко и взглянул на умирающего мужчину выпуклым любопытным глазом.

Паломник коснулся слабой, дрожащей рукой своей раны, смочил пальцы в крови и, протянув руку к голубю, начертал у него на груди несколько затейливых букв – не латынь, не кириллица, не греческий язык. Древний армянский алфавит, железное письмо.

Голубь возмущенно заклекотал, попятился, взлетел и вылетел прочь из сарая.

Тогда паломник удовлетворенно улыбнулся, лег на бок и закрыл единственный глаз. Он умер удовлетворенным: священный долг выполнен, реликвии оставлены в безопасном месте, а охотники, которые шли по его следу, убиты…

После разговора с госпожой Лебедевой у Лили Путовой осталось чувство неудовлетворенности. Она не сомневалась, что Надежда Николаевна начала новое расследование, но также понимала, что та по привычке темнит и ни за что ничего не расскажет, пока его не закончит.

Обещанное «потом» Лилю совершенно не устраивало. Не зря говорится, что обещанного три года ждут, так вот по отношению к Надежде Николаевне это была чистая правда.

Каждый журналист знает, что, в отличие от мести, которую нужно подавать холодной, информация – такое блюдо, которое нужно подавать горячим, свежим, с пылу с жару. Так что, когда Надежда Николаевна соизволит рассказать Лиле о своем расследовании, этот рассказ будет уже никому не интересен.

А это значит, что нужно попытаться самой разузнать все, что можно.

Лиля знала о расследовании Надежды только одно: оно каким-то образом связано с недавно скончавшейся старой актрисой Ариадной Лазоревской. Что там было раньше, каким образом Лазоревская попала в поле зрения настырной Надежды, та ни за что не расскажет, хоть пытай ее раскаленным утюгом.

Да, Надежда Николаевна в этом смысле была тверда, как скала. Ее главный принцип: не трепаться попусту. А Лиля – журналист, ей как раз и надо, чтобы люди все рассказывали. Так что в этом вопросе у них с Надеждой Николаевной были непримиримые противоречия. К тому же Лиля не верила ни в какие честные соглашения, она уже ловила Надежду на мошенничестве: наобещает, а потом все тянет.

Нет, с ней нужно действовать по-другому. Лиля сама кое-что раскопает, а затем поставит перед Надеждой Николаевной вопрос ребром: баш на баш, ваши сведения меняем на мои без всяких отговорок и проволочек.

Итак, Ариадна Лазоревская. Актриса не из самых известных, у нее не было главных ролей в популярных фильмах, не было громких романов, которые обсуждала бы вся страна. Так чем же она так заинтересовала Надежду Николаевну?

Задумавшись над этим, Лиля очень кстати вспомнила про Владилена Зеленого.

Владилен Макарович Зеленый в свое время был очень популярен как автор детективных романов о работе советского уголовного розыска, издававшихся большими тиражами, и Лиля по заданию редакции пару раз брала у него интервью. Он был большим знатоком ленинградской жизни пятидесятых-шестидесятых годов прошлого века. Так, может быть, вспомнит какие-нибудь интересные факты, связанные с Ариадной Лазоревской?

Лиля нашла в записной книжке телефон Зеленого и позвонила. Довольно долго никто не отвечал, и она уже подумала, что Зеленый умер – все-таки ему было прилично за восемьдесят, как вдруг в трубке раздался щелчок и прозвучал неожиданно бодрый, энергичный голос:

– Зеленый слушает!

– Владилен Макарович, – промурлыкала Лиля самым завлекательным голосом, – это Лиля Путова, журналистка. Вы меня, может быть, помните. Я брала у вас интервью несколько лет назад.

– Лиля? – переспросил писатель. – Путова? Как же, как же! Хорошо помню!

– Не могли бы мы с вами снова встретиться? У меня к вам есть несколько вопросов.

– Почему бы и нет? Сегодня я, к сожалению, не могу, а вот завтра, часов в одиннадцать, приезжайте. Буду вас ждать. Записывайте адрес…

Лиля обрадовалась: судя по всему, старик в хорошей форме и у него можно будет узнать что-нибудь интересное.

На следующий день, ровно в одиннадцать часов, она уже звонила в квартиру писателя.

За дверью послышались шаркающие шаги и хрипловатый голос, который напевал:

– Ты сегодня мне принес не букет из пышных роз, не тюльпаны и не лилии…

Замок щелкнул, дверь открылась.

За прошедшие годы Зеленый не очень изменился. Редкие седые волосы были аккуратно расчесаны, подбородок гладко выбрит. Одет писатель был в домашнюю куртку из бордового шелка, на шее – цветной платок.

– Здравствуйте, Владилен Макарович! – пропела Лиля самым обворожительным голосом, на какой была способна. – Прекрасно выглядите!

– Спасибо, – ответил Зеленый, но в его голосе прозвучало удивление. – А что, Леночка выходная?

– Леночка? – переспросила Лиля. – Какая Леночка?

– Медсестра… Вы ведь из поликлиники?

– Нет, я Лиля Путова, журналистка! Я вам вчера звонила, мы договорились о встрече…

– Вчера? – повторил Зеленый с каким-то странным выражением, достал из кармана небольшой блокнот и, пролистав его, поднял на Лилю смущенный взгляд: – И правда, мы с вами договорились… Здравствуйте, Лилечка! Очень рад вас видеть! Пойдемте в кабинет.

Лиля, несколько растерянная, проследовала за писателем.

В кабинете стояли несколько застекленных книжных шкафов темного дерева, массивный письменный стол с лампой под зеленым абажуром, пара кресел и картотечный шкаф вроде тех, какие бывают в библиотеках или архивах.

Зеленый сел в одно кресло и, предложив Лиле другое, смущенно проговорил:

– Простите, Лилечка, у меня в последнее время проблемы с памятью. Все забываю… вот с вами договорился о встрече – и забыл! К счастью, я стал все записывать, а иначе просто не знаю, что бы я делал!

«Да, зря я к нему пришла, – подумала Путова. – Если он забыл, что только вчера назначил мне встречу, о Лазоревской наверняка ничего не вспомнит!»

– Не хотите ли кофе? – предложил писатель. – У меня очень хороший кофе, кенийский…

– Пожалуй, можно чашечку! – согласилась Лиля. Она любила хороший кофе, кроме того, знала, что за чашкой кофе разговор всегда идет живее.

Писатель вышел из кабинета, и пока он отсутствовал, Лиля осмотрела его книжные полки: в основном собрания сочинений и отдельные тома советских писателей – Шолохова и Паустовского, Константина Федина и Серафимовича, Юрия Германа и Веры Пановой.

Дверь скрипнула, и Зеленый снова появился в кабинете, вполголоса напевая:

– Ландыши, ландыши, светлого мая привет…

Перед собой он толкал столик на колесиках, на котором стояли две чашки кофе, сахарница и вазочка с печеньем.

– А вот и кофе прибыл! – проговорил он жизнерадостно и взглянул на Лилю. На лице его отразилось удивление: – А вы вместо Леночки? Она что, в отпуске?

– Владилен Макарович, я не из поликлиники, – в голосе Лили прозвучала безнадежность.

– Не из поликлиники? А откуда же? Из собеса?

– Нет, не из собеса и не из пенсионного фонда. Я Лиля Путова, журналистка. Мы с вами вчера договорились о встрече, но я чувствую, что…

Журналистская выучка – никогда не говорить того, что может обидеть собеседника и отбить охоту к интервью, – взяла верх. Существовал, конечно, и другой метод – непременно собеседника разозлить, и тогда в запале он может наговорить лишнего. Потом-то об этом пожалеет, да слово – не воробей, попадет в диктофон – не поймаешь…

Но Лиля решила не рисковать, хотя и чувствовала, что дело дохлое: дедушка потерял память и теперь фиг что вспомнит. А жаль… хороший был старикан, знающий. Лиля тогда по его рассказам цикл статей написала, главный очень хвалил…

– Вчера? – переспросил Зеленый, достал блокнот и торопливо перелистал его: – Вчера… значит, предпоследняя страница… да, действительно, вчера мы договорились. Ах, вы Лиля! – он засиял. – Как удачно! Я как раз сварил кофе. Давайте выпьем, пока не остыл.

Лиля сделала глоток. Напиток и правда был очень хорош.

«Ну ладно, – подумала она, – проку от сегодняшней встречи не будет, так хоть кофе хорошего выпью…»

Зеленый тоже сделал несколько глотков, лицо его порозовело.

– Вот доктор мне говорит, что кофе в моем возрасте вреден, а я не могу от него отказаться. Привык, знаете ли! Кофе – это последнее оставшееся удовольствие. Кроме того, он хоть немного бодрит. Так о чем, Лилечка, вы хотели поговорить? О моих книгах? Так я их уже совсем не помню. А новых давно не пишу. – Он вздохнул и развел руками: – Представляете, еще в прошлом году пытался, начал новую книгу, с вечера написал несколько страниц, утром встал – совершенно ничего не помню! Были ведь накануне какие-то мысли – и все пропало! Смотрю на текст – как будто не я писал!

– А вы записывайте с вечера мысли на завтра.

– Пытался… – снова вздохнул Зеленый. – Но наутро перечитываю – и не могу вспомнить, что имел в виду! Такое впечатление, что голова за ночь обнуляется! Но вы же не для того пришли, чтобы обсуждать мои проблемы с памятью?

– Да, вы правы, не для того. Я хотела расспросить вас об одной советской актрисе. Вы ведь когда-то были большим знатоком пятидесятых годов…

– Об актрисе? – Зеленый оживился. – Где она играла? В театре, в кино?

– Так вы, наверное, уже и не помните…

– Вы зря так говорите! Я, когда еще работал, организовал у себя картотеку… вот она, видите? – он показал на шкаф. – Тогда ведь компьютеров не было, так я всю полезную информацию записал на карточки, пронумеровал их и сделал сквозной каталог по именам известных людей и ключевым словам. Так что, когда мне что-то было нужно, я быстро все находил. Вот, например, если мне нужна информация об артисте Ильинском, я беру карточку на «И»… А какая актриса вас интересует?

– Ариадна Лазоревская, – проговорила Лиля без надежды на успех. – Впрочем, вряд ли она есть в вашем каталоге, она не такая уж заметная личность.

– Лазоревская, Лазоревская… – бормотал старик, выдвигая ящики картотеки. – Лазоревская у нас будет на «Л»… Ландыши, ландыши, белый букет… Да вот же она, ваша Лазоревская!

Он вынул из ящика несколько карточек и разложил их веером, как игральные карты.

– Ничем не примечательная личность, играла в основном вторые и третьи роли… пробовалась в кино, но не подошла… чего-то в ней не хватало, какого-то огонька, темперамента…

Лиля вспомнила, что Надежда Николаевна интересовалась не театром и не кинематографом, а исключительно криминалом, и задала наводящий вопрос:

– А не было ли с Лазоревской связано каких-то скандалов, каких-то криминальных историй?

– Интересно, что вы об этом спросили… – пробормотал Зеленый. – Вот тут у меня фамилия Лазоревской случайно всплыла на карточке, связанной с делом «призраков»…

– Призраки? – удивленно переспросила Лиля. – Какие еще призраки? Пятидесятые годы были временем торжествующего материализма…

– Совершенно верно, но как раз в те годы на жителей Ленинграда наводила страх банда так называемых призраков. В основном они действовали поблизости от Сенной площади, а также возле Витебского вокзала. Иногда, впрочем, совершали вылазки и в другие районы. Ну, вокруг Сенной площади всегда были довольно криминальные места… тогда по ночам в те районы не стоило соваться! «Призраки» грабили припозднившихся прохожих, а случалось, и убивали.

– И каким же образом молодая актриса Лазоревская оказалась связана с этой бандой?

– Конечно, она не была с ними связана. Просто ее допросили как свидетеля по одному делу…

– По какому делу? – не отступала Лиля.

– По делу полковника Пастухова.

– А что за дело такое? – Лиля почувствовала, что напала на что-то интересное.

Хотя какое отношение может иметь дело шестидесятилетней давности к нашим дням? Однако Лиля вспомнила железную хватку Надежды Николаевны, этого бульдога в юбке, и решила не пренебрегать никакими сведениями.

– Сейчас посмотрим… Я, конечно, ничего об этом не помню, но в моей картотеке все можно найти.

Зеленый снова подошел к шкафу и принялся перебирать карточки, бормоча:

– Пастухов, полковник Пастухов… Что-то у меня по этому поводу было… А-а, вот эта запись! Полковник Владимир Иванович Пастухов вместе с женой был убит грабителями в собственной квартире… У меня по этому делу есть подробные записи.

– Надо же, как удачно! Вернее, для полковника Пастухова как раз неудачно. А как у вас оказались эти записи?

– Очень просто – это дело вел мой отец.

– Ваш отец? – переспросила Лиля. – А он что, работал в полиции?

– Не в полиции, милая девушка, полиции тогда вообще не существовало, и даже не в милиции, берите выше – он служил в ленинградском угрозыске! А угрозыск в те времена был элитой, там служили самые способные люди.

– Да? А я и не знала…

– Я потому и стал писать книги на эту тему, что отец много рассказывал о своей работе и оставил очень интересные записи. Видимо, сам хотел об этом писать, да времени не было, слишком много работал, а потом умер. Вот и по делу Пастухова он тоже многое записал. Кофе еще хотите?

– Спасибо, достаточно. Кстати, кофе у вас и правда очень хороший. Так где ваши записи по этому делу?

– По какому делу, милая девушка? – писатель посмотрел на Лилю безмятежным взором.

– Вы только что сказали, что у вас есть записи по делу полковника Пастухова.

– Что вы говорите?

– Да вот же у вас в руках карточка с его фамилией.

– Ох, правда… – Зеленый смущенно развел руками. – Извините, последнее время память меня подводит… да, действительно, Владимир Иванович Пастухов… убит с крайней жестокостью в своей квартире во время ограбления…

Зеленый снова сверился с карточкой и подошел к одному из книжных шкафов.

– Это должно быть здесь…

Он достал из шкафа толстую, потертую картонную папку с матерчатыми завязками. На ней крупным аккуратным почерком было написано: «Дело Пастухова».

Чуть ниже тем же почерком, с кокетливой завитушкой на конце было приписано имя: «Макар Зеленый».

– Вот, милая девушка. Выносить материалы из дома я не разрешаю, а здесь – пожалуйста. Можете смотреть, делать выписки…

В глазах Зеленого появилось смущенно-вопросительное выражение, и он неуверенно добавил:

– Кстати, милая девушка, я хотел спросить…

– Лиля. Меня зовут Лиля Путова.

– Ох, спасибо! А я мучаюсь… Знаю, что вы представились, но забыл имя. Все, не буду вас больше отвлекать!

С этими словами Зеленый вручил Лиле папку.

Лиля осторожно развязала тесемки и открыла папку. Она была наполнена листами зеленоватой бумаги, на каждом из которых сверху типографским способом было напечатано: «Протокол допроса». Видимо, отец Владилена Макаровича использовал чистые бланки протоколов для своих записей.

Лиля начала читать первый лист.

«Полковник Пастухов убит в собственной квартире. Вместе с ним в квартире находились жена и домработница. Жена тоже убита, домработница ранена, но выжила и дала показания.

По ее словам, Пастухов сам впустил грабителей в квартиру, один из них был в военной форме и, видимо, предъявил какие-то документы. Всего их было трое. Они связали полковника и его жену и обыскали всю квартиру.

Судя по показаниям домработницы, в квартире Пастухова находилось очень много ценностей – в конце войны и после нее он был в Германии и привез оттуда ценные трофеи. Кое-что осталось и после ограбления, но многое похищено.

Однако, судя по всему, грабители искали что-то определенное. Они перерыли всю квартиру, видимо, не нашли то, что хотели, и стали пытать полковника и его жену. При этом переборщили и убили обоих. Потом ушли, забрав, что смогли.

Домработницу спасло то, что от удара по голове она сразу же потеряла сознание, и грабители сочли ее мертвой. Она пришла в себя в больнице только через две недели, после травмы мало что помнит о нападении, но все же смогла составить приблизительный список похищенного. Список прилагаю…»

Действительно, на втором листе был приведен список пропавших ценностей: столовое серебро, золотой портсигар с монограммой, три черепаховые табакерки, украшенные золотом и эмалью, жемчужное ожерелье, старинный кортик в позолоченных ножнах и много других редких и дорогих вещей.

«Неплохо прибарахлился полковник в Германии», – подумала Лиля.

На следующем листе продолжались записи Макара Зеленого.

«Список вещей, украденных из квартиры Пастухова, мы размножили и раздали работникам скупок и комиссионных магазинов с тем, чтобы они дали знать, если что-то к ним принесут. Я также показал этот список своим информаторам из мелкой шпаны. И это дало результат, хотя и не такой, на какой я рассчитывал.

Через три дня после ограбления мой информатор, мелкий карманник Костя Заяц сообщил, что на «малине» возле Сенной площади играли по-крупному, и один ферт поставил на кон портсигар с монограммой, по описанию – тот самый, который был похищен из дома Пастухова. Мы провели облаву и взяли того ферта. Он сперва упирался, но под давлением обстоятельств дал показания…»

Ниже приводилась подробная запись допроса «ферта», оказавшегося Кузьмой Осадчим, по прозвищу Хряк, ранее неоднократно судимым. Вначале эта запись была оформлена по всем правилам, позднее – более торопливо, без соблюдения формальностей.

«Следователь:

– Гражданин Осадчий, откуда у вас этот портсигар?

Осадчий:

– На улице нашел.

Макар Зеленый:

– Хряк, ты что несешь? С каких пор золотые портсигары на улице валяются?

– Ничего не знаю, а вот нашел, и все!