Корректировщик. Где мы – там победа! Крол Георгий

Так, КП сейчас не на самой передовой, но охрана все равно нужна.

– Бери Петро, и дуйте туда. Я с остальными к ПНП. По местам.

Мы сидели в траншее в нескольких метрах перед наблюдательным пунктом. Хорошая траншея, надежная. Стенки обшиты досками, бруствер вообще выложен старыми шпалами. Это на самом деле и хорошо и плохо. Хорошо, что ловит пули и осколки. Плохо – если рванет прямо перед ним, может свалиться в окоп и покалечить людей. Хотя, судя по всему, крепили его на совесть. Наверное, румыны постарались, нашим вроде бы некогда было так устраиваться. Снаряды падали все ближе, а я, сидя на корточках и вжавшись спиной в стенку, думал о том, что на немцев это не похоже. Вторые сутки, даже третьи, они долбят по этому месту и все еще не пристрелялись?

С другой стороны, возможно, они опасаются, что мы засядем между подбитыми танками и будем ждать их там. Вот и проходятся, на всякий случай. Ну, нам же лучше. Боекомплект, он и у Вермахта не резиновый. Больше потратят на предполье – меньше достанется нам. Так что пусть себе стреляют. Народ к обстрелу привычный, кто-то курит, кто-то вон затвор продувает от посыпавшейся земли. Лица у ребят обыденные настолько, что я даже начинаю удивляться. Ведь большая часть, насколько я понял, до десанта в боях не участвовала. А ведут себя, как опытные ветераны.

На самом деле я сам себе зубы заговариваю. Все-таки сидеть в танке и в траншее – две разные вещи. Очень разные. В танке не ощущаешь, как от близких разрывов вздрагивает земля. Не чувствуешь запаха сгоревшего тротила. Земля за шиворот не сыплется и каждую секунду не возникает желание втянуть голову в плечи. Вот, казалось бы, учили нас в училище, учили, готовили, готовили, и толку? Я ведь держусь только за счет того, что опозориться перед подчиненными боюсь больше, чем взрывов над головой.

По траншее пронеслось: «К бою!» – и бойцы начали занимать свои места. Я приподнял голову над бруствером, но это так, больше чтобы осмотреться. Из «MP-40» больше чем на сто метров стрелять – только патроны тратить. Мои подчиненные тоже пока только смотрят. У одного «ППС», у второго такой же трофейный «Шмайсер», как у меня. На самом деле «MP-40» к «Шмайсеру» отношения не имеет никакого, но вот почему-то в войсках его прозвали именно так.

Зато морпехи по большей части с самозарядными карабинами Симонова. «СКС-40» называются. Я из такого стрелял, вещь неплохая. Для тех, кто не привык к автомату Симонова. Эх, мне бы сейчас «АСС». И ведь они в войсках уже есть, только мало. Не успели производство развернуть к 1941-му. Я помню, нам рассказывали на вводных лекциях по огневой подготовке. Был выбор: «СКС-40» или «АС-40». Производство легче осваивало карабин, кроме того у первых вариантов автомата было слишком много «детских болезней». Так что «СКС» пошел в серию во второй половине 1940-го, а автомат только перед самой войной.

М-да, из траншеи десяток танков выглядит куда более грозно, чем из другого танка. Гул моторов, лязг гусениц, выстрелы орудий, все вместе наводит жуть. Так, стоп, а ну тихо там, внутри! Нечего дрожать. Меня всему учили, я вообще-то без нескольких месяцев офицер и дорогу эту выбрал сам. Так чего труситься? Словно в ответ на мою попытку мысленно дать себе в ухо сзади ударил выстрел, и ближний к нам танк взорвался. По траншее прокатилась волна радости, кто-то даже свистнул, а один из моих бойцов показал мне большой палец.

И началось. Сначала вступили в бой гранатометы. К ним подключились пулеметчики, и наконец со всех сторон захлопали выстрелы. Слева от меня краснофлотец в сдвинутой на затылок бескозырке деловито отстрелял десять патронов, достал обойму, в секунды заполнил магазин и снова прильнул щекой к прикладу. Мне аж завидно стало. До фрицев еще метров триста, и дальше они, вот зуб даю, не продвинутся. Потому что два танка уже горят, а один вертится на месте. Похоже, ему не только гусеницу сорвало, но и водителя неплохо приложило, во всяком случае, он не останавливается.

Ну, точно, попятились. Вдогонку полетело еще несколько очередей из станковых пулеметов и автоматических гранатометов.

– Пр-е-кратить огонь!

Вот и все, стоило так переживать. По траншее побежали санитары. О, тут даже девушка есть. Как, интересно, ее, такую маленькую, взяли в десант? Ответ я получил быстро. Девушка подбежала к бойцу, баюкающему раненую руку. Вколола обезболивающее, вмомент сделала перевязку и помчалась дальше. Во дает! Через пять минут она показалась снова, таща на себе краснофлотца с раздробленной ногой. Значит, это нам повезло во время обстрела, а кому-то здорово досталось. Парень был без сознания и мешком висел на сестричке.

В воздухе засвистело, и я бросился вперед. Рвануло близко, девушка оступилась, но я успел их вовремя поддержать.

– Спасибо.

– Всегда к вашим услугам.

Медсестричка бросила косой взгляд, но, не усмотрев на моей физиономии ничего предосудительного, слегка улыбнулась, кивнула, поудобнее перехватила раненого и понесла его дальше.

– Ничего?

Я оглянулся. Спрашивал один из моих разведчиков. Черт, так и не узнал, кого и как зовут в отделении, кроме Русакова и второго, который Петро.

– Тут не в нравится дело. Совсем же еще девчонка, а туда же, на войну. И как она его тащит, он же вдвое ее тяжелее.

– Точно. А помогать даже не пробуй, не позволит. Плечом дернет и поволочет дальше сама.

– Как же ее в десант взяли?

– Не хотели. Всех медсестер стали заменять парнями-санитарами, а она уперлась. Я, говорит, присягу принимала, как и все, не имеете права меня не оставлять. Начальник медсанбата попытался на своем настоять, а она ему: «Я мастер спорта по плаванию. Не возьмете – вплавь за вами пойду». Короче, убедила.

– А зовут ее как?

– Между собой называем Анка, но не дай бог она услышит, заругается. А так – Анна.

– Понятно, буду знать. И если разговор зашел об именах, назовите свои, а то так и не познакомились.

– Кравец Сергей Федотович. С Одессы. Призвали после десятого класса, а тут война.

– Иванов Григорий Иванович. Из Твери. Доброволец. Учился в ФЗУ на слесаря.

– А я – Яковлев Сергей Юрьевич. Харьковчанин. Позывной – Юл.

Удивились. Собственно, для того и сказал про позывной. На вопрос, чем занимался до войны, ответ я пока не придумал. Тут разговор прервался, снова полезли немцы. Эта атака была намного короче предыдущей: едва немцы появились в прямой видимости, их накрыл залп орудий линкора. На этом, собственно, все и закончилось. Но ненадолго. Спустя полчаса нас начала долбить артиллерия. И долбила сорок минут. Потом показались бомбардировщики. Их опять было около полусотни, и на этот раз «мессеров» было немногим меньше. Так что нескольким немецким самолетам удалось прорваться к нашим позициям.

Кругом гремело. Заунывно выли заходящие на нас «Юнкерсы», теперь-то я их узнал. Вздрагивала земля, кто-то кричал. Мимо, пригибаясь, пробежала Анна-Анка. Несколько бомб упало где-то рядом, а потом я ее услышал. Нашу бомбу. Как? Понятия не имею. Только и успел заорать: «Ложись!» – и свалить на дно траншеи медсестру вместе с ее ношей. Потом жахнуло так, что я оглох. Сверху посыпалась земля, полетели камни, еще какой-то мусор.

Я пришел в себя, потому что подо мной кто-то что-то сказал. Странно, голос женский. Подождите, я, что, на медсестре лежу? Попытался подняться и не смог. Нет, не может быть! Я пошевелил руками, потом ногами. Вроде все на месте. Но на спину давит жуткая тяжесть. А Анна еще не паникует, но уже дергается. Поднатужился и вроде как сумел приподняться. Сверху зашумело, потом вес, который придавливал меня к земле, начал уменьшаться, и наконец кто-то рванул меня за ворот.

Я дышал, и дышал, и дышал. Только сейчас до меня дошло, что я еще и задыхался. Рядом кашляла Анна, по ее щекам катились слезы. Парень, которого она тащила на себе, лежал возле наших ног. Мертвый. Бинты на его груди пропитались кровью, лицо было синее. А над нашими головами шел бой. Я вытащил из-под погибшего краснофлотца свой автомат и встал. Голова гудела, перед глазами все плыло. С трудом сфокусировал зрение и понял, что немцы уже отходят. Сколько же времени мы провели под завалом? И чем вообще нас привалило?

С некоторым трудом я повернулся. Ясно. НП, который мы должны прикрывать, больше не существовал. Прямое попадание. Вот балками и битым кирпичом нас и засыпало. Кстати, мои разведчики, после того как я крикнул, хоть и были, в общем, далеко, но еще и рванули в стороны. Им тоже досталось от битого кирпича, который летел сверху, но самую малость. За боем они по-прежнему больше наблюдали, поэтому и заметили, как шевельнулась груда земли и камней над нами. Начали раскидывать завал, наткнулись на кусок бетонного столба и выкинули его наружу. Потом дело пошло быстрее, и нас откопали.

– Спасибо, братишки. Я теперь ваш должник.

Иванов кивнул:

– Успеем рассчитаться, сержант, война не завтра кончится.

Я немного пришел в себя. Голова больше не кружилась, со зрением все в норме, да и стою вроде бы крепко. Еще раз осмотрелся, убедился, что немцы откатываются, и присел перед медсестричкой.

– Вы в порядке? Я не сильно вас ушиб, когда бросил на дно?

Она подняла заплаканные глаза. Попыталась вытереть их рукавом, но заметила, насколько он грязный, и достала из кармана платок. Утерлась и посмотрела на меня. С вызовом, вот же гордячка неугомонная.

– Со мной все хорошо. И спасибо.

Тут Анна взглянула на погибшего моряка, и глаза опять наполнились слезами. Кравцов наклонился и прикрыл его лицо бескозыркой. Она вздохнула.

– Митю жалко. Он так пел красиво, хотел после войны в консерваторию поступать.

– Вы его хорошо знали?

– Да нет, не очень. В десант шли, рядом оказались. Их отделение назначили нам в помощь. Я же никогда до этого в море не была, а тут темно, тесно, вода вокруг плещет. Так он мне всю дорогу пел. И простые песни, и арии из оперы. Красиво пел.

– Война почему-то всегда забирает самых талантливых. Нам один, – я чуть не сказал ветеран, вовремя спохватился, – военный говорил.

Она кивнула и попыталась встать. Я подал ей руку.

– Мне надо идти, раненых, должно быть, много.

Я молча наклонил голову, прощаясь. Она сделала шаг и оглянулась:

– Меня Анной зовут. – Засмеялась. – Можно Анкой.

Я засмеялся в ответ, увидев выражение лиц своих ребят за ее спиной:

– Сергей. Можно Юл.

Анка даже развернулась ко мне:

– Почему «Юл»?

И я повторил с детства запомнившиеся слова:

– Это с детства так пошло: с одной стороны, я как Юлий Цезарь – умею делать много дел одновременно. Но с другой, как юла – постоянно верчусь. Потому и «Юл».

Девушка снова рассмеялась, махнула мне рукой и торопливо пошла по траншее. Едва она скрылась за поворотом, мои бойцы развели руками в комичном восторге.

– Ну, командир, ты даешь. Пять минут сверху повалялся, и она для тебя уже Анка. А «Русу» чуть по физиономии не дала, когда он ее так назвал.

– «Рус» – это Русаков?

– Да.

– А какие позывные у вас?

– Я – «Иван», а Серега – «Федот».

– А Петро?

– А сам догадаешься, командир?

Я припомнил круглолицего парня, его мягкий говор. Казак? Слишком просто. Я почему-то вспомнил «Запорожца за Дунаем». А, между нами, позывные они ведь тут придумывали?

– «Турок»?

Лица у ребят вытянулись. Угадал!

– Командир, тебе кто-то сказал. Не мог ты сам догадаться. Никто не угадывает. Мы столько курева на этом выиграли!

– Нет, парни, никто мне не говорил. Просто логика.

– Тогда объясни, как догадался.

Пришлось привести всю цепочку рассуждений. Бойцы впечатлились. А я задумался. Прикрывать тут больше нечего, значит, надо идти к Ольшанскому. Или присоединимся к Русу и Турку, или получим другое распоряжение. Правда, подразделения в траншеях понесли серьезные потери, но тем более нужно получить новые указания. Немцы пока молчат, значит, двигаем. Из-за поворота показались бойцы с носилками, наверное, за телом. Мы еще раз взглянули на парня, который хотел стать оперным певцом, а теперь лежит здесь, не сговариваясь, отдали ему честь и пошли к командному пункту.

Потери во взводах действительно были большие. После короткого раздумья командир роты отправил нас обратно на позиции. Да, ночью нужно сходить на ту сторону, осмотреться. Для Ольшанского было ясно, почему немцы так упорно пытаются нас отбросить – нефть. И не только запасы в порту, но и возможность ее доставки от союзников и «нейтралов». Потерять Констанцу для них еще не смерть, но уже инвалидность.

Первое, что мы сделали в траншее, это обзавелись карабинами. Мои бойцы предпочли «СКС», а я разжился «СВТ». Для тех, кто понимает – отличная штука. Немного капризная, есть такое, зато мощная, и перезаряжать быстро. Хотя вон Рус магазин симоновского карабина заряжает из обоймы за несколько секунд. Я распределил бойцов по нашему участку обороны, назначил сектора стрельбы. Наметил для себя ориентиры и даже нарисовал карточку огня. А немцы все молчали.

Чуть раньше я подобрал на дне окопа одну железяку. Явная самоделка, но неплохо обработанная под нож. Представлял он собой сплошную пластину с накладками в качестве рукоятки. Их я сковырнул своей финкой. Получился хотя и примитивный, но в целом неплохой метательный нож. Что-то дернуло меня поинтересоваться у Иванова, нет ли в его хозяйстве напильника. И он был. Так что сейчас я развлекался, обрабатывая новую игрушку.

В 14.00 немцы очухались. Или им откуда-то сверху прилетело по самое не хочу. Но теперь они перли вперед как наскипидаренные. Обстрел, бомбежка, танки, пехота – все смешалось. Атаки не прекращались ни на минуту. Это я раньше считал, что они с цепи сорвались? Тьфу на меня. Три раза. Дым от горящих танков уже накрыл траншею. Трупов перед нами столько, что будь сейчас лето – этого бы хватило, чтобы мы тут от вони сами передохли. А они лезут.

Трижды нас выручал огонь с линкора и эсминцев. Оставив в дозоре только «Смышленого», «Сообразительный» и «Железняков» встали на якоря почти на траверзе уничтоженной батареи «Тирпиц» и вели огонь по скоплению живой силы и техники немцев. Трижды им пришлось отбиваться от пикировщиков, но они продолжали поддерживать десант. И все-таки немцы с каждой новой атакой подбирались все ближе и ближе.

Мы уже давно отложили в сторону карабины, дистанция стала в самый раз для автоматов. Из гранат у меня остались только четыре эфки, фрицевские колотушки я уже истратил. От непрерывной стрельбы «MP-40» раскалился и стал плеваться, что вообще труднодостижимо. За это время всех моих ребят пусть легко, но задело. Кого пулей, кого осколком. Мне самому дважды прилетало в голову, но каска спасала. Что творилось на других участках – не знаю, но рота держалась. В 19.10, когда начало темнеть, немцы снова ворвались в траншеи.

Я отбросил автомат и вытащил пистолет. В магазине двенадцать патронов, потом придет очередь ножа. Успел сделать семь выстрелов и застрелить четверых, когда патрон заклинило. Пока я передергивал затвор, мимо пролетел Рус с лопаткой в руке. Откуда он ее взял, на поясе у него не было? Я только начал поворачиваться, когда раздался душераздирающий вопль. Орал немец, которому разведчик почти начисто отрубил руку тесаком.

На бруствере показались сразу трое. В одного я успел выстрелить, но другой прикладом карабина выбил у меня пистолет. Третий свалился Русу на голову, а следом набегали еще и еще. Как у меня в руках оказались финка и метательный нож, я не помню. Но этого, с карабином, пырнул обоими. Потом метательный засел в глазнице еще у одного, я перекинул финку в правую и полоснул следующему по горлу. Кинулся в кучу, насевшую на Руса, ударил кого-то ножом в спину.

Дальше помню плохо. Мат, гортанные вопли, одиночные выстрелы и короткие очереди. Рукопашная в траншее – это жуть, такому нас точно не учили. Как-то само собой выходило, что все занятия по рукопашке проходили на открытом пространстве. В зале, в поле. Там, может, все эти приемы и работали, но здесь, когда от стенки до стенки меньше метра, особо руками-ногами не размашешься. Я бил ножом, потом тоже лопаткой, убей не помню откуда ее взял. В какой-то момент мне послышался женский крик, и я вообще слетел с катушек.

Бой закончился как-то внезапно. Я с удивлением понял, что нахожусь не на своих позициях, а черт его знает где. Рядом сидел боец, измазанный в крови и грязи так, что на лице различались только глаза. Тельник порван так, что непонятно, как он вообще на нем держится. На груди и плечах порезы, некоторые еще кровоточат, а на лице улыбка. Шальная такая. И глаза, кстати, у него странно знакомые, будто видел их у кого-то, только вспомнить не могу. Еще один привет из истории, что ли?

– Спасибо, братишка.

Это он мне?

– Не знаю, где ты так научился, но если бы не ты – нам бы точно крышка. А потом бы они до раненых добрались.

До раненых? Это я что, возле санитарного блиндажа? Я вспомнил женский крик. Анка?

– Анка где?

Грязный краснофлотец приподнялся.

– Ранен, что ли?

– Не знаю. Я женский крик слышал…

– А-а! Это медсестру так зовут? Не, не боись, все нормально. Когда фрицы сюда прорвались, один в блиндаж сунулся. Сестричка его и встретила – штыком в живот. А что кричала – первый раз ведь своими руками убить пришлось, вот и кричала. Для храбрости. Тут и мы подоспели.

Я сел на дно. Посмотрел на свои руки. В правой все еще финка. Странно, ведь я лопаткой дрался? Черт, весь бой как в тумане! Вытер клинок о труп немца под ногами, сунул в ножны. Потом подумал, пошевелил плечами, поерзал. Вроде ничего не болит. Значит, цел. Сидящий рядом краснофлотец снова заговорил. Это отходняк от боя: тянет поговорить, доказать себе, что жив.

– Братишка, ты тут давно?

– Вторые сутки.

– А нас утром из города перебросили. Двадцать человек. Четверо где-то здесь… лежат. Надо поискать.

Это точно, мне тоже надо идти. Медленно встал.

– Ладно, пойду, поищу своих.

– Бывай, братишка.

– Бывай.

Быстро темнело. Отделение я нашел на нашем участке траншеи. Всех четверых. Подошел, молча сел рядом. Даже в сгустившихся сумерках видно, что в строю у меня остался только Петро-«Турок». У Иванова-«Ивана» – перевязана грудь. Кравец-«Федот» с трудом держит голову, которой из-под бинтов и не видно почти. «Рус» баюкает замотанную руку. Ничего, прорвемся. Главное, что все живы. Огляделся в поисках своего оружия, а то как-то неудобно с одной финкой. Нашел сразу, похоже, мои ребята постарались. У стенки траншеи стояла «СВТ», рядом, на спине трупа немца, лежали «MP-40» и пистолет. Даже метательный нож. Значит, старались, искали. Это хорошо, приняли, выходит, как своего, как командира.

Меняя магазин в пистолете, я смотрел на руку немца. На рукаве темнел «германский орел», и это мне что-то напоминало. Понять бы что. Убрав пистолет в кобуру, закинул на плечо автомат и повернулся к ребятам:

– Русаков, Иванов, помогите Кравцу добраться до санбата. Петро, ты тоже помоги и возвращайся.

На споры и разговоры ни у кого сил не было. Парни встали, и Кравец сразу начал заваливаться. Петро, вот черт, фамилию так и не знаю, взвалил его на спину и понес. Остальные двинулись следом. Я остался, раздумывая, что делать с трупами в траншее. Этому нас тоже не учили. Пока думал, появились бойцы. Их было много, и форма на них была чистая. Пополнение? Вовремя. Шедший впереди остановился в двух шагах.

– Кто старший?

Старший. Смешно, учитывая, что я один.

– Я. Командир отделения разведки сержант Яковлев.

– Лейтенант Семин. Нам приказано занять этот участок.

– Занимайте. Сами видите, из отделения один я остался.

Лейтенант оглядел траншею:

– Погибли?

– Пронесло, но ранены почти все. Отправил в санбат. Но будете этих выкидывать – посматривайте. Тут такое творилось – могут бойцы из других подразделений оказаться.

– Проверим.

Я отступил в отнорок, который, видимо, должен был стать ходом сообщения, и в ожидании своего разведчика тупо смотрел, как новенькие, подсвечивая фонариками, выкидывают трупы из траншеи. Потом их оттаскивали к воронкам и там зарывали. Я в конце концов усмотрел:

– Стоп!

Два краснофлотца, держащие за руки и за ноги труп, с удивлением посмотрели на меня. Лейтенант, услышав приказ, стал пробираться в нашу сторону.

– В чем дело, сержант?

А я рассматривал труп. Точнее, не сам труп, а его форму. На воротнике, справа руны «». Слева полоски. Значит, точно не рядовой. Значки, значит ветеран. «Германский орел» на левом рукаве. Ниже: черная лента с надписью. И это совершенно точно указывает на то, что он из «СС». А тут, насколько я помню, их не должно быть. И откуда он взялся?

– Товарищ лейтенант, эта руна, – я указал на воротник, – знак принадлежности к «СС». Если он такой один, то, возможно, недавно перевели, или еще что. Но если они все такие – то это важно. Надо проверить.

Лейтенант кивнул своим. Те начали быстро ворочать оставшиеся трупы, кто-то вылез и стал проверять тех, кого уже выкинули наружу.

– Не все, но многие.

Понятно. Тоже та еще информация, значит, тут не одно подразделение. А «СС» не любит дробить свои части… Повернулся к лейтенанту:

– Я должен доложить командиру роты. Разрешите идти?

– Идите. Только, сержант, вы бы привели себя в порядок. И умылись заодно, а то смотреть страшно.

– Есть.

Интересно, как же я выгляжу, раз офицеру морской пехоты смотреть страшно? Хотя если вспомнить того бойца возле медсанбата и моих ребят… Да уж, точно надо сначала умыться.

Первое, на что я обратил внимание, это новая звездочка на погонах Ольшанского. Собрался поздравить, но углядел в углу майора с красными от недосыпа глазами.

– Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу капитану.

Усталый офицер молча кивнул.

– Товарищ капитан, поздравляю.

– Спасибо. Что с отделением?

– Трое ранены, одного отправил их сопровождать. Скоро вернется. И, товарищ лейтенант, вот.

Я положил на стол солдатские книжки нескольких немцев. Немецкого я не знаю, только английский и испанский, так что прочитать не могу. Может, командир сможет что-то определить?

Может, и еще как. Майор, увидев документы, моментально проснулся:

– Откуда это, сержант?

– С трупов. Я руну «СС» на воротнике заметил, забрал документы, и еще у них эмблема, ну, орел этот, не на груди, а на рукаве. Но там не только эсэсовцы, там из нескольких частей.

– А у эсэсовца черная лента на рукаве была?

– Была.

Я указал на ленту, лежащую под документами. Ольшанский спохватился:

– Сержант Яковлев, командир отделения разведки. Только, похоже, без отделения. А это майор Митин, начальник разведки.

Майор держал в руках развернутую солдатскую книжку и ленту.

– Это части моторизованной дивизии «СС» «Райх». А вот тут указано, что она не моторизованная, а танковая. И, кроме того, по нашим данным, она должна быть в Югославии. Там для них знакомые места. Возникает вопрос: что дивизия делает здесь и с каких пор она танковая?

И опять мой язык впереди головы:

– И даже в этом случае танков здесь слишком много!

Слава богу, он не уточнил, откуда я знаю, что их должно быть меньше. Наоборот, практически похвалил:

– Правильно, сержант. Вот и надо выяснить, откуда. Сможете сползать на ту сторону?

– Так точно, товарищ майор.

Ольшанский посмотрел на меня:

– Вдвоем пойдете или еще людей подобрать?

– Товарищ капитан, а переносная рация у нас есть?

– Есть. «Север-2ДМ».

Вот это мне повезло. Это же только перед самой войной наладили выпуск десантного варианта рации. Малыми партиями. Там даже фиксированные частоты есть. В ней компактность и легкость – она весит семь с половиной кило вместе со встроенными батареями – достигнуты за счет частичного применения полупроводников. Штука для того времени революционная, дорогая и до конца не освоенная. Потому и партии маленькие. То, что она тут есть, говорит о значении, которое придают нашему десанту наверху.

– Тогда двоих хватит. Рацией пользоваться я умею. Если получится быстро – вернемся и доложим, а может, удастся «языка» взять. Если быстро не получится – выйду на связь.

Командиры смотрели оценивающе. И если Ольшанский меня уже немного знал, то майор видел впервые.

– Уверены, товарищ сержант?

– Так точно.

Майор повернулся к ротному:

– Где рация?

– Там. – Ольшанский кивком указал в угол бункера.

– Давайте.

Через минуту рация стояла передо мной. Майор дернул подбородком.

– Действуйте.

Пожалуйста. Зря меня, что ли, Медведь на свои реконструкции таскал. Руки привычно вскрыли крышку, приладили наушники, малогабаритный ключ. Быстро завертел ручку настройки, ловя частоту. Я помнил ту, что давал мне старший лейтенант для танковой рации, но в этой игрушке так проще. Хотя… Я щелкнул пакетником фиксированных частот. Нет. Следующая. Нет. Следующая. Есть! В наушниках запищало. Только теперь я посмотрел на офицеров. Взгляды у них были разные. У капитана – несколько удивленный, но в целом удовлетворенный. А вот майор смотрел иначе. Недоверия я не увидел, но вот очень уж пристальный взгляд. Будто пытается что-то вспомнить. Не вспомнил, а может, отложил на потом. Времени-то – в обрез.

– Ладно. Когда думаешь выйти?

О, тоже, когда о деле, на «ты» переходит. Наш человек.

– Думаю в 23.00 или 23.30. Будет время поползать, посмотреть. Да, мой позывной – «Юл».

– Юл?

Ольшанский засмеялся:

– Я потом объясню. Ладно… «Юл», иди, готовься. В 22.30 быть здесь. Заберешь рацию, объяснишь, куда собираешься двигаться. Возьми карту, прикинь маршрут.

– Карта у меня есть.

Я достал из сапога пятисотметровку. Майор от неожиданности присвистнул:

– Откуда?

– Капитан Горлов дал, командир артиллеристов. Еще когда я танком командовал.

– Танком командовал? Каким?

Вмешался Ольшанский:

– Сержант, иди. Виктор Петрович, все расскажу, дай сержанту хоть немного отдохнуть.

Я вышел и отправился в землянку разведотделения.

Глава 6

Мы ползали между подбитыми немецкими танками. Моя вина, в дурную голову пришла дурная идея. В нескольких километрах отсюда немцы, по своему обыкновению, через равные промежутки времени пускали осветительные ракеты. Вот в тусклом отсвете одной из них я и увидел тактический знак на башне подбитой «тройки»: норманнский щит и в нем косая недосвастика. Как-то она странно называется, волчий коготь или волчий крюк. Короче, мне пришло в голову, что по ним тоже можно определить, какие части стоят против нас.

Вот и ползаем. Этих волчьих закорюк достаточно много. А кроме них, ничего похожего не нашли. Гораздо больше каких-то птичьих лап с короткими линиями рядом. У некоторых с двумя, а у некоторых с тремя. Я даже зарисовал, на всякий случай. А сейчас вот думаю, а на кой ляд мы все это делаем? Кто-нибудь у нас знает, какой дивизии конкретно принадлежит тот или иной тактический знак? Нет, в штабах точно знают, а вот у нас? Тот же Митин?

Я посмотрел на часы и тронул за плечо Петра, его фамилия, кстати, Вкуленко, а отчество Остапович. Он повернул ко мне голову. Махнул рукой, давая команду двигаться и указывая направление. «Турок» облегченно вздохнул. Да уж, командир ему достался со странностями. Ползли мы осторожно, все время прислушиваясь. Чем больше мы удалялись от переднего края, тем легче было дышать. Трупов меньше. Да и техника, что осталась на месте, – или просто искореженное железо, или частично разобрана.

А это значит что? Это значит, что по ночам тут лазят камрады из похоронных команд и ремонтники. Как «языки» они нам не подходят, а шуметь даром не хочется. Вот и ползем по метру в минуту, постоянно замирая и прислушиваясь. Пока, правда, Бог миловал. С другой стороны, и время к часу ночи, чего им делать. А мы, если хотим успеть вернуться до рассвета, должны поторапливаться. Но медленно и осторожно.

Метров на сто правее зарычал двигатель. Ну вот, накликал. Мы замерли и превратились в слух. Рычит, судя по звуку, трактор или тягач. Натужно рычит, звук перемещается, значит, что-то тащит. Так, думаем. Что можно тащить тяжелого посреди ночи? Ясно что: подбитый танк, подлежащий ремонту. А куда его потащат? Тоже ясно: в мастерские. Для ремонтников сейчас самая работа. Днем, пока все в бою, они без дела, конечно, не сидят, но основная работа для них сейчас. К утру все, что можно исправить, должно быть исправлено.

В принципе это вполне можно считать везением новичка. Толкнул «Турка», и мы поползли следом за ремонтниками. Сначала почти прямо к Вииле-Ной. Потом стали забирать еще правее. Оно и понятно, левее все перепахано снарядами с «Севастополя», там не проедешь. Странно, если они стоят где-то здесь, то почему делают такой крюк перед атакой. И еще, понятно, почему залпы с линкора не наносят теперь большого ущерба. Бьют не туда. А фрицы, между прочим, совсем обнаглели. Линии обороны у них как таковой нет. Или это из-за спешки?

Устроены пулеметные точки преимущественно из мешков с песком. Кое-где натянута колючая проволока. Сплошных траншей нет, окопы на отделение. Что за чушь? Или им сказали бить по десанту, пока или нас не вышибут, или сами не погибнут? Бред, не верю! Ну не воюет Вермахт таким образом. Да, в июне 1941-го, когда они вляпались, как мухи в мед, – было. Слишком их генералы были уверены в своей быстрой победе, вот и получили по зубам. Но ведь очухались, гады, и поди теперь вышиби их. Недаром же фронт движется так медленно. Да, есть строжайший приказ беречь людей, такие потери, как в нашем десанте, – это исключение. Но ведь и фрицы держатся достойно.

А здесь… Нет, даже слов не подберу. Ой, не нравится мне все это, ой не нравится. Мы затаились в кустарнике и наблюдали, куда поползет тягач с «тройкой» на прицепе. Почти целая, гусеницы нет, но она вон, на броне лежит. Да еще один из катков покорежен. Что ж, к утру могут и починить, у них ремонтные подразделения очень даже на высоте. Ладно, ползем за ним. Ракета взлетела почти рядом с нами. Ох ты ж… Чуть не влипли. И ведь как удачно, гады, устроились, во впадинке, по краю кустарник, фиг увидишь.

Пока обходили дозор, чуть не потеряли тягач. Хорошо, здесь он движок насилует, уже не боясь получить привет с нашей стороны. Догнали, снова ползем параллельно его курсу. Впереди взлетает очередная ракета. Не знаю, что они хотят подсветить, но в данный момент они просто пригласили меня в гости к ремонтникам. В свете повисшего в воздухе фонаря стала видна темная масса техники: машин, танков, тягачей, автокранов. Немцы явно ползут туда, и мы решили, что проводник нам больше не нужен.

Черт, 1.55, долго мы ползли. Мастерские находятся чуть в стороне от расположения частей, так что можно просто проползти мимо, а можно заглянуть. Может, получится рвануть что-нибудь? Взрывчатки у нас нет, но ведь при ремонте наверняка выгружают боекомплект. Устроить там ловушку… Ладно, ползем внутрь, нам все равно по пути, немного посмотрим и решим. Если есть возможность навредить всерьез – сделаем, а если так, нервы фрицам потрепать, то не стоит.

Мы выползли к той площадке, на которую стаскивали битую технику. Да, здорово мы поработали. Там, перед нашими позициями, мы насчитали почти четыре десятка машин. Тут стоит еще штук двадцать. И непосредственно в работе шесть машин. Половина танковой дивизии. Здорово. Проползли между вытащенными и уложенными на деревянные поддоны двигателями, ящиками с каким-то железом, сложенными гусеницами. Вот и то, что мы искали, – боеприпасы. Ящики со снарядами, чуть дальше бочки с горючим. Супер.

Часовых четверо. Двое тащат службу, а двое явно забили на все. Или устали, или просто разгильдяи. Последнее вряд ли, никто двух раздолбаев рядом не поставит, минимум разведет в разные углы. А сейчас один дремлет, время от времени вздрагивая и судорожно оглядываясь, а второй что-то рассматривает, поглядывая по сторонам. Судя по пахабной ухмылке на роже – порнушку. Пройти между ними легко, только как бы узнать, долго ли они уже стоят?

Тихо поделился своими планами с Петром. Он посмотрел на часовых, подумал и прошептал:

– Они на посту где-то около получаса.

– Почему?

– Тот, что картинки рассматривает, тратит на каждую около минуты. Потом перекладывает ее вниз и поперек колоды. Так там их штук двадцать. Сразу после развода он точно не мог смотреть. Но и ждать долго не стал бы. Вот и выходит – минут тридцать или сорок.

А ведь он прав. Это, разумеется, не гарантия, но ведь ее дает только Сбербанк? Делаем так.

– Петро, я ползу внутрь. Ставлю три растяжки на снаряды и одну вот там, где бочки близко к ящикам. Ты контролируешь подходы. Если что – мяукни.

Мы в землянке, пока готовились к выходу, думали о том, что можно использовать в качестве сигнала, если ты не в лесу и не в поле. Решили, что кошка это идеально. Вблизи населенных пунктов они бродят везде, где есть люди. А мяучит Петро так, что невольно начинаешь оглядываться в поисках котенка. Я приготовил пять гранат, сунул в зубы метательный нож и, улучив момент, пополз. Первую растяжку оставил достаточно рисково. Сунул гранату в ящик, стоящий в первом ряду, пропустил шнурок через щель под крышкой сзади и привязал к нижнему ящику. Поднимут – рванет. Надеюсь, они не по одному снаряду носят? Дальше действовал примерно так же. Последнюю растяжку сделал из двух гранат сразу. Одну в ящик, вторую, закрепив на метательном ноже, воткнул между бочками. Зацепят за шнур – мало не покажется.

Мяуканье раздалось, когда я уже собрался выползать. А потом раздалась гавкающая речь и плюха. Потом еще одна. Похоже, унтер воспитывает бабника. Я приподнял голову над ящиками. Солдат стоял навытяжку, а унтер бил ему лицо. А, вот почему тот так тянется, рядом стоит офицер. Так, подождите, а этот франт что тут забыл? Черная куртка с отложным воротником, руна «» справа, четыре квадрата слева в петлице. Чин, однако. На груди ленточка Железного креста, еще один слева, почти на животе, и еще один на шее. Ого, два Железных и один Рыцарский? А вон еще какие-то знаки, под крестом. На обоих танк, на одном еще и череп. И что штурмбаннфюрер (то есть майор) танкист делает в рембате?

Снова замяукал котенок, но откуда-то сбоку. Я огляделся. Ага, вот оно что. Часовые отвлеклись на мордобой и важного офицера – можно проскочить. Я выждал несколько секунд и метнулся в сторону от штабелей. Рядом громко заорал котенок. Ну, Петро, доиграешься. Мы скользнули в сторону и замерли. Ничего. Экзекуция окончилась, и унтер с заискивающим видом показывал дорогу эсэсману. Интересно, куда он его ведет?

Немцы шли к выходу. Мы ползли в ту же сторону. Через какое-то время я понял, что Петро все время прислушивается к коротким фразам, которыми перебрасываются танкист и унтер. Я подобрался ближе к нему.

– Петро, ты понимаешь, о чем они говорят?

– Да. У меня в школе немецкий хорошо шел, потому и в разведку взяли.

– И о чем они говорят?

Страницы: «« « 12345678 » »»