Восставшая Луна Макдональд Йен

– Разве это не потрясающе? – шепчет Ариэль за дымовой завесой.

– Твой транспорт уже должен быть здесь, – ворчит Дакота.

Всплеск волнения: теперь Луна достигла вершины лестницы. Те же умоляющие голоса зовут ее по имени. Чей-то крик: «Покажи нам нож, Луна!» с удовольствием подхватывают. Нож, нож! Луна крепко прижимает к себе футляр и идет в безопасное место рядом со своей мадриньей.

На привокзальную площадь обрушивается тишина – стремительно, как разгерметизация.

Он идет.

Лукасинью сходит с движущейся лестницы. Он колеблется мгновение, ошарашенный размером толпы. Та перестает дышать. Он бледный как мел и худой, голова в проплешинах после лечения, но он выбрил на темной щетине шевроны и концентрические круги. Его глаза темны, а скулы могут рассечь мечты. На лацкане его жакета – старая булавка, знак Лунного бегуна. Он стоит, оглядывая толпу. Выглядит неуверенным. Потом улыбается. Машет рукой. Толпа взрывается. Ариэль подзывает его встать рядом с ней. Дроны пикируют, толпа устремляется вперед; охрана стремится защитить Лукасинью и тех, кто с ним. Крики, лица, толкотня; и вопросы, вопросы, вопросы…

– Боги! – восклицает Ариэль посреди бедлама. – Как мне этого не хватало!

Дакота фыркает, проходя через люкс «Армстронг» в отеле «Хань Инь», расположенный на уровне проспекта. Хмурится на кабинет, хмыкает на глубокие диваны и широкие кресла. Ворчит при виде личного спа-салона с сауной и джакузи на пятерых. Закатывает глаза при виде кроватей, по которым можно гулять туда-сюда. Поджимает губы от персональных принтеров в каждой комнате. Насмехается над личным дворецким с таким презрением, что тот спешно удирает.

– Очень надеюсь, что это все не за счет факультета, – говорит она Ариэль.

– Я забронировала номер, – доносится голос Абены Маану Асамоа из глубин кресла размером с ровер.

– Если хочешь быть шикарной, веди себя шикарно, – заявляет Ариэль. – То, как тебя воспринимают, обеспечивает половину победы. – Она легонько похлопывает Дакоту по запястью кончиком вейпера. – И не переживай за факультетский бюджет: за все платят гапшап-каналы. В обмен на эксклюзивный контент.

И адвокатесса выпускает из ноздрей две струйки пара.

– Я засуну эту штуку тебе в зад, – бормочет Дакота. – Прекрати дымить. Это антисоциально. – Она встает между Ариэль и балконом. – Туда тоже не выходи. Там может ждать дюжина дронов. – Повернувшись к Абене, продолжает: – Извини, что отвлекаю от наслаждения пиар-успехом, – скажи-ка, ты проверила это место на предмет безопасности? – Она указывает на Росарио де Циолковски, которая старательно ищет в кухонной зоне что-нибудь съедобное. – Ты кого-то еще наняла, кроме этой?

– Эй! – вскидывается Росарио де Циолковски. – Я защитница, у меня контракт.

– Ты бросила школу гази, – парирует Дакота. – Университет в тебе не нуждается.

– Не размахивай передо мной своей докторской, – дерзко отвечает Росарио. – Я тебя урою.

– Ты?

– Скорость и мастерство всегда одержат верх над размерами и самовлюбленностью, – заявляет Росарио, с важным видом выходя из кухни. Две женщины сталкиваются лицом к лицу. Защитница на голову ниже гази, но излучает панковскую свирепость.

– Девочки, – окликает их Ариэль. – Защитницей команды Корта останется Росарио.

– Ты же знаешь, что Мариану Габриэль Демария изрубит ее на куски прямо на арене, – говорит Дакота Каур Маккензи.

– Мариану Габриэль Демария изрубит вас обеих, – возражает Ариэль. – Если не будете сражаться с умом. А теперь иди и найди где-нибудь чай. Через пять минут у меня первое интервью, и нужно избавиться от запаха тестостерона, которым вся мягкая мебель пропиталась. Все, кроме Лукасинью и Абены. Ты тоже, Луна. – Девочка хмурится. – Элис, возьми Луну.

Мадринья Элис берет Луну за руку и подталкивает ее к двери.

– Эй. – В коридоре Росарио приседает рядом с Луной. – Это та самая коробка с ножами? Можно посмотреть на нож? Ну, потрогать?

Ариэль слышит, как Луна говорит «нет», а потом обмен колкостями между гази и защитницей постепенно удаляется в сторону вестибюля.

Дакота слышала об этих фантастических существах, но до сих пор ни разу их не видела. Волк и его сын – два темных пятна в вестибюле отеля. Гости и персонал избегают их, будто они излучают радиацию.

Конечно, Вагнер Корта не волк. Он – человек со специализированной социальной структурой, обусловленной неврологическим нарушением. И Робсон Корта – не его сын, хотя из того, что Дакота слышала, Вагнер стал для него больше отцом и матерью, чем Рафа Корта и Рейчел Маккензи когда-либо были. Но они не могут быть ничем иным, как волком и его сыном.

Волк излучает мощь, находящуюся под жестким контролем: тренированное восприятие Дакоты выявляет острую проницательность и отточенные навыки, с которыми даже она не может сравниться. Значит, это его светлый аспект. Мальчик: она никогда не видела более надломленного ребенка. Разорванный надвое и сшитый внахлест, стежки еле держатся. Ее сердце тянется к ним обоим, к волку и его сыну.

– Я Дакота Каур Маккензи. Ариэль очень рада, что вы пришли. Пожалуйста, следуйте за мной.

Другие гости бросают короткие взгляды и перешептываются, но не настолько тихо, чтобы Дакота не смогла их расслышать. «Это он… мальчик, который убил Брайса Маккензи. Иглами в глаза. Его глаза…»

Они хорошо двигаются, волк и его сын. Как убийцы.

Вагнер ошеломлен подобным приветствием. Дакота видит: он не ожидал, что все окажутся тут. Луна. Лукасинью. Его сестра.

– Ирман.

– Ирмана.

Нерешительностью, вздрагиванием, краткими моментами дискомфорта, словно между незнакомцами, Дакота заполняет пробелы семейной истории. Вагнера сделали изгоем. Ариэль стала изгоем по своей воле.

– Когда мы встречались в последний раз, ты лежала в постели в медцентре Жуан-ди-Деуса, – говорит Вагнер Ариэль.

Дакота поднимает бровь. Странная семья. Маккензи прямолинейны, говорят в лицо все, что у них на уме и в душе. А с Корта вечно ничего не понятно. В один миг они любят, а в следующий – превращаются в радиоактивный лед. Обиды копятся годами, поколениями. Она наблюдает, как Робсон обнимает Лукасинью: эти мальчики, красивые и надломленные, друг другу чужие.

Дакота подкрадывается к Росарио и шепчет:

– На пару слов. На балконе.

Дакота закрывает окна и вдыхает неповторимый аромат Меридиана. За ширмой кустарников на проспекте бурлит и шумит жизнь.

– Присматривай за волком и мальчиком.

– Это не моя работа… – начинает Росарио.

– Ты останешься без работы, если твою нанимательницу убьют.

– Вагнер и Робсон?

– Парнишка убил Брайса Маккензи. Протащил Пять Смертей из Тве прямиком в Брайсову личную яму со слизью, хоть и был нагишом. Когда Брайса Маккензи нашли, в его теле не осталось ни костей, ни органов. Только растопленный жир в мешке из кожи.

– Они же семья…

– Люди, у которых больше всего шансов тебя убить, – это твоя родня. Держи ухо востро и не выпускай клинок из руки.

«Что такое „голубая луна“?» – спрашивает Алексия, и бармен делает ей коктейль. Конический бокал, холодный как лед особый джин (пятнадцать растительных компонентов), синий кюрасао медленно вливают по тыльной стороне ложки, и струйки неспешно опускаются, как щупальца чудовища, сквозь алкоголь, скручиваясь и растворяясь в небесной синеве; солнечная синева; шар апельсиновой корки.

Она делает глоток – ей не нравится.

– Ничего не поняла.

– Корта вернулись, – говорит бармен.

Алексия все равно ничего не понимает, но он опаздывает, и она допивает коктейль, а он все равно опаздывает, и она заказывает еще один, и понимает не больше, чем в первый раз. Если он не придет к тому моменту, когда снова покажется дно бокала, она соберет остатки мужества, с которым предложила ему выпить, и уйдет.

Бар рекомендовал Нельсон Медейрос, и у него хороший вкус: достаточно низко для шика, достаточно высоко, чтобы ощутить необузданность Байрру-Алту. Музыка обрушилась на Алексию, и она улыбнулась: под эти ритмы можно двигаться. Постукивать ногой, кивать. Она заняла место у стойки и заказала фирменный коктейль.

Он появляется, когда у нее остается полсантиметра «голубой луны». Головы склоняются друг к другу: «Это он. Тогда кто же она?»

Она садится на барный стул рядом с Алексией. Он изменился. Стал каким-то другим. Она не может уловить детали – только нечто общее. Некие впечатления. Перемены случились внутри, но не снаружи. В нем ощущаются медлительность и основательность. Он сосредоточен на текущем моменте, но не встревожен.

Музыка заставляет его морщиться.

– Можем пойти куда-то еще, если тебе не нравится эта музыка.

– Мне сейчас никакая музыка не нравится, – говорит он и большим пальцем указывает в сторону потолка. За искусственным небом, двумястами метрами камня, над Центральным Заливом стоит Земля, которая пять дней назад была полной. Вот она, едва уловимая граница между волком и тенью. – Это пройдет.

«Вагнер Корта в тот день умер, – сказал он в пыльной обсерватории Боа-Виста. – Я сделался не одним, а сразу двумя».

– Извини, – говорит он, вставая со стула и отступая назад. – Давай все сделаем как надо. – Он целует Алексию в обе щеки, очень формально. Указывает на стул.

– Пожалуйста, – говорит Алексия, и он снова садится.

– Прошу прощения за опоздание. Робсон хотел подольше побыть с Луной.

– А он…

– Остался в отеле.

– Я думала, ты поручишь его…

– Стае? Нет, ему там не место.

– Я собиралась сказать – Лукасу.

– И с Лукасом ему не место.

Он улыбается по-другому: настороженно, сдерживая эмоции.

– Робсон хотел встретиться со своими старыми друзьями-трейсерами – из тех времен, когда он жил в Байрру-Алту. Я велел эскольтам не выпускать его из дома.

– У вас есть эскольты?

– Атрибут текущего момента. Я хотел бы выпить, Алексия Корта. – Он резко меняет тему, и в этом слышится нечто стремительное, проницательное, волчье.

– Я пила «голубые луны».

– Они никогда мне не нравились, – говорит Вагнер и заказывает кайпирошку. Алексия присоединяется к нему: звенят бокалы, и музыка уютно пульсирует у нее в животе, как дитя в утробе. Водка помогает разговору продвигаться, но все равно случаются долгие паузы, когда Вагнер обдумывает вопрос, странные отступления и заявления невпопад, а также напряженный разбор каких-нибудь случайных замечаний. Пока он молчит, Алексия размышляет, можно ли любить и тень, и волка. Если бы у нее была возможность выбирать, какого Вагнера Корту она предпочла бы? А вдруг только волк может любить волка? Тут она понимает, что другая женщина уже задавалась этим вопросом и нашла ответ. Женщина, которую он любил, которая предала его и заплатила ужасную цену. И вот теперь Алексия Корта вертит в уме все эти компромиссы и договоренности.

Он смотрит на нее, широко распахнув глаза. Ему неловко.

– Прости, я отвлекся. – Тут ему кажется, что этого оправдания мало. – Просто задумался о завтрашнем дне.

Надо заставить его говорить.

– Ты ведь там был, верно?

– Я был в Суде Клавия, когда Брайс бросил вызов Лукасу.

– Если не возражаешь… ты не мог бы мне рассказать? На что это похоже.

Вагнер уходит в себя, словно погружаясь во тьму на несколько секунд.

– Это быстро, – говорит он. – Быстрее, чем можно себе представить. Я быстрый – точнее, другой я, но не такой, как ножи. Ножи опережают осознанные мысли. Одна ошибка, секундная потеря концентрации – и ты труп. В этом нет ничего чистого или почетного.

– Ты видел… результат?

– Смерть – вот и весь результат. Неизменный результат. Если обнажаются клинки – кто-то умирает. Я видел, как Карлиньос рассек ножом горло Хэдли Маккензи и плеснул его кровью в лицо его матери. Я видел, как он взял нож и стал кем-то, кого я не узнавал.

– Как же ваш закон такое допускает?

– Я много думал об этом. Я не юрист, но наш закон ничего не запрещает и разрешает что угодно, если существует договор. Если закон говорит, что нельзя сражаться до крови, чтобы уладить спор, – значит, стороны не смогут договориться, и такой закон ничтожен. Но, я думаю, в этом кроется более глубокий урок: закон допускает использовать насилие для разрешения споров, чтобы показать, что насилие никогда ничего не решает окончательно. Насилие возвращается снова и снова, год за годом, десятилетиями и веками – и забирает всё новые жизни.

Четыре кайпи выпито, и у Алексии нет желания браться за пятую. В баре полным-полно теней.

– Завтра мы посвятим этому целый день, – говорит Алексия, и Вагнер понимает подтекст.

– Верно.

– Один вопрос: где ты будешь сидеть?

– Робсон будет с Хайдером. Я – с тобой и Лукасом.

– Лукас попросил меня быть его секундантом. Я не понимаю, что это значит.

– Держать ножи, проверить, соответствует ли защитник судейским правилам. Позаботиться о том, чтобы заббалины забрали тело, если понадобится.

– Вот дерьмо…

– Судьи подскажут, что надо делать.

Алексия колеблется.

– Вагнер. Когда все закончится… что бы ни случилось… мы не могли бы, ну – ты понимаешь?

– Встретиться снова?

– Да.

– Я бы этого хотел.

– Я тоже.

Ариэль перехватывает Абену в баре. Легко касается двумя пальцами тыльной стороны ее запястья.

– Прежде чем ты отправишься к Лукасинью, мне нужно с тобой поговорить.

В люксе, где обитают Корта и гази, маловато уединенных мест, поэтому Ариэль ведет Абену в комнату для спа. Они садятся на край джакузи. Синий свет, кружение теней, покалывание озона.

– Влажность испортит мне прическу… – начинает Абена – и вдруг видит на лице Ариэль выражение, которого никогда раньше не видела. Заносчивое всезнайство, самодовольство и фальшь, нарочитый цинизм – все исчезло. Абена видит осторожность, даже страх.

– Завтра, в суде: что бы ни случилось, не останавливай меня.

– Что ты собираешься делать? – Теперь Абена встревожена. Это не голос Ариэль, не ее слова.

– Высший пилотаж маландрагем – это когда ты обманываешь самого себя. Ты спросила меня однажды, в Кориолисе, проснулся ли во мне материнский инстинкт оттого, что Лукасинью и Луна оказались под моим крылышком. Кажется, ты спросила не о том человеке.

Понимаешь, Абена Маану Асамоа, я всю жизнь была эгоцентричным, высокомерным чудовищем. Я это знала. Всегда знала. Я притворялась, что люблю это чудовище, и убедила в этом достаточно много людей. Но потребовалось прогнать единственного человека, который поддерживал меня, когда мы пали, и который меня любил, чтобы начать убеждать саму себя.

– Марина, – говорит Абена. – Я же видела, как ты пыталась не дать ей улететь на Землю.

– Она улетела на Землю, потому что я ее оттолкнула. И я бы сделала что угодно ради того, чтобы она не улетала. Но с Земли никто не возвращается.

– Лукас вернулся.

Ариэль улыбается.

– Да уж, вернулся. Итак, повторяю: завтра, что бы ни случилось…

– …не пытаться тебя остановить.

– Если попытаешься и начнешь читать мне мораль на тему искупительной хрени, велю Дакоте выпустить тебе кишки. Мы, Корта, не играем в искупление.

– Я думала, вы не играете в политику.

– Сдается мне, история демонстрирует, что играем. А теперь ступай к милому мальчику, покрой его поцелуями и скажи, что любишь его.

Ариэль открывает дверь спа-комнаты.

– И да, твоя прическа выглядит так, словно ты выбралась из-под обломков поезда.

У него совсем другой вкус.

От Лукасинью всегда оставалась сладость на губах. Когда Абена слизывала пот с его бицепсов и поясницы, она чувствовала привкус меда. Его кожа была мягкой, пахла травами и сахаром.

У него другой вкус: он пахнет иначе, ощущается иначе. Абена крепко прижимает его к себе и чувствует, как он напрягается, сжимается и отстраняется, будто это их первое объятие. Будто он раньше никогда ее не обнимал. Абена знает, как Университет восстановил его личность: это Абена Асамоа со снимков, комментов, постов и перепостов. А помнит ли он, каким потеряшкой был в Тве, как страдал от скуки и уныния под защитой Асамоа? Помнит ли, как изменил ей с Аделайей Оладеле и помирился, пустив в ход торт и секс? Помнит ли, как мазал ее чакры кремом и как они безудержно смеялись, когда он все слизывал: от анахаты до муладхары? А когда они были далеко друг от друга, и она нарядила его аватар в оболочку в виде сказочной футанари, и он нашел это захватывающим? Как он может доверять хоть каким-то своим воспоминаниям?

Он выглядит иначе. Эти спелые губы, надменные скулы, длинные ресницы всегда будут разбивать сердца юношам и девушкам, но его истинная красота таилась в глазах, и вот там кроются самые глубокие изменения. Эти глаза были мертвы и смотрели в пустоту.

Он ведет себя иначе.

– Несколько человек из моего коллоквиума сидят в баре на Двадцать втором уровне, – говорит она. – Удерем отсюда? – Он выглядит неуверенным. Она проводит пальцем по его носу, губам и подбородку до самого горла. – Всего лишь несколько. Не слишком много. – Нет, это не неуверенность. Страх.

– А если у нас будут проблемы…

– Ладно, как хочешь.

Он взял бы эту вечеринку штурмом, все там перевернул вверх тормашками, если бы его не было в списке, взмыл бы на Двадцать второй уровень Меридиана, чтобы туда попасть. Он – каким был когда-то. Туми звонит друзьям Абены, которые ждут с плакатами, растяжками и попперсами: «Он не хочет».

– Ну, может, я просто отведу тебя в кафе, где мы спокойно выпьем по стакану чая? – Она видит, как он вздрагивает. – Или давай прогуляемся? Уверена, ты хочешь выбраться отсюда. Воздух посвежее не помешает.

Он бросает взгляд через плечо на балкон люкса и город за ним. Голоса и звуки проспекта искушают его. Он качает головой.

– Дакота говорит, это небезопасно.

– Возьмем Росарио. Она не хуже Дакоты. Ты даже не заметишь ее присутствия. И моя тетя выделила нам кое-какую дополнительную защиту. В стиле Асамоа.

Абена постукивает кончиком пальца по массивному браслету с драгоценностями на запястье. На миг ей удается поколебать решимость Лукасинью, но потом в его глазах снова застывает страх.

– Может, в другой раз. Я правда устал. Наверное, мне лучше поспать.

Он колеблется. Абене знакомы такие паузы. Она перестает дышать. Это так мило.

– Я немного… боюсь. – Он прикусывает нижнюю губу. Восхитительно. – Я знаю, что мы были, ну, вместе. В Тве. – Он смотрит на нее сквозь длинные ресницы. – Я не хочу быть один. Я слишком долго был один. Ты можешь остаться спать со мной? – Абена по-прежнему не дышит. Ее сердце пылает и мечется туда-сюда, как летун на фестивале. Прямо сейчас она не лучший политолог своего поколения; не процессуальный представитель Ариэль Корты, сумевший расправиться с Амандой Сунь и Орлом Луны в суде; не блистательная родственница омахене. Она – молодая женщина наедине с юношей, которого обожает с той поры, как проткнула мочку его уха охранной серьгой Асамоа в ночь Лунной вечеринки. Лунная пыль к лунной пыли, вакуум к вакууму.

– Да, – говорит она. – Да, я останусь с тобой.

Глава двадцать пятая

Марина просыпается с криком: приснилось, что ее раздавило. Обвал крыши, лавина – рухнул потолок Меридиана, будто она попала под обстрел в запретной зоне, как в каком-нибудь боевике. Свет. Марина моргает: он режет глаза. Зрительные нервы пронзает боль. Она зажмуривается. Свет такой яркий и внезапный, что она видит сосуды на собственных веках.

– Май?

– Кесс?

Марина с трудом приоткрывает глаза. Дверь – темный прямоугольник, рядом с которым виднеется тень. Ее сестра.

– Я тебя зову уже пять минут.

– Что случилось?

Тень движется. Марина, рискнув, открывает один глаз полностью.

– Давай выпьем чаю.

Марина открывает другой глаз.

– Который… – В былые времена фамильяр сказал бы ей, который час, еще до того, как она сформулирует вопрос – он разбудил бы ее, шепотом предупредив, что сестре захотелось выпить чаю в три двадцать семь утра. – Погоди, я что-нибудь накину.

Чайник уже закипает, когда Марина выходит на кухню, шлепая босыми ногами. Светятся только статусные огни кухонных приборов, подключенных к сети. Пахнет травяным чаем, цветами и мелкими фруктами. Кесси ставит на стол две чашки. Марина погружает в свою чайный пакетик – крещение в кипятке.

– Я сделала то, о чем, надеюсь, не пожалею, – говорит Кесси. Она пододвигает распечатку через стол к Марине. Та щурится в синем полумраке. Это уведомление о переводе ста тысяч долларов на ее счет в банке «Уитэкр Годдард» в Меридиане.

– Опустошила несколько старых счетов, – объясняет Кесси.

– Ты получишь все обратно, как только я начну зарабатывать, – говорит Марина. – Все до цента.

– Главное, чтобы это случилось до того, как Оушен поступит в университет.

Две чашки с травяным чаем стоят нетронутые, над ними струится пар.

– Я положила деньги на твой лунный счет, потому что ты сказала, что госбезопасность следит за счетом в штатовском банке. Мне кажется, тебе надо побыстрее с этим разобраться.

– Я могу перевести их на счет ВТО немедленно. Спасибо, Кесси, спасибо тебе.

Кесси вскидывает руку.

– Еще я думаю, что тебе надо поскорее уезжать. Как только они увидят, что ВТО получила деньги, сразу обо всем догадаются.

– Ты мыслишь как Корта, – говорит Марина, и теперь в ее голосе надлом, глаза наполняются слезами, а слова спешат и путаются.

– Я тут подумала, – продолжает Кесси. – Канада. У ВТО есть стартовая площадка в Онтарио. Знаю, это не то же самое, что бронировать билеты на самолет, но ты улетишь отсюда, как только сможешь.

Кесси говорит быстро: слова опережают друг друга. Марина понимает: если сестра притормозит – тоже запнется и начнет плакать.

– Они будут следить за границей.

– Вот поэтому надо поторапливаться. Завтра.

– Завтра?!

– Сядешь на скоростной паром до Виктории. Как только окажешься в Канаде, ты в безопасности. До Онтарио сможешь добираться без спешки, в свое удовольствие. Но надо сперва попасть в Канаду, а потом купить билет, потому что это запустит процесс.

– Завтра?..

Начавшийся дождь тихо шуршит по черепице. Марина слышит каждую каплю, оцепенело осознавая, что больше никогда этого не услышит. Времени на прощальные ритуалы не осталось. Это последний дождь, последние шорохи листвы, последние ноты музыки ветра. Больше ей не сидеть за этим столом, не лежать в своей постели, под родной крышей. Она не может уехать. Слишком быстро! Ей нужно время, чтобы сложить все свои воспоминания и спрятать их.

– Что завтра? – Оушен стоит в дверях в огромной футболке и с псами у ног. – Я услышала голоса. Подумала, вдруг это – ну, знаете – плохие люди.

– Я возвращаюсь на Луну.

Чары разрушены. Дождь был просто коротким ливнем, и туча продолжает путь вдоль долины.

– Завтра?

– Это сложно, – говорит Марина.

– Но если ты вернешься, тебе придется остаться там, – говорит Оушен.

– Да, – отвечает Марина. – Я буду по вам скучать. Очень-очень сильно. Но там есть человек, которого я люблю. Я однажды слышала историю про ирландцев: когда кто-то покидал Ирландию, отправляясь в Штаты, все знали, что никогда больше не увидят его или ее, поэтому устраивали поминки, как по мертвому. «Нью-йоркские поминки» – так это называлось. Вы меня больше не увидите, так что давайте устроим новолунные поминки. Давайте устроим настоящую вечеринку в духе Кальцаге. Оушен: гирлянды. Кесс, займись музыкой, а я придумаю, что нам поесть. – Марина встает из-за стола и ковыляет к холодильнику. Она выкладывает содержимое на стол: соленые огурцы, сыр, хлеб, йогурты, ветчина – шведский стол с потрясающе случайным набором продуктов. Марина откупоривает вино, наливает бокалы до краев. Псы кружат, виляя хвостами и навострив уши.

– Что происходит? – Теперь на границе между кухней и прочим миром появляется Уивир.

– Я устраиваю прощальную вечеринку! – восклицает Марина. – Уивир, Кесс, ступайте и разбудите маму, посадите в кресло и привезите сюда.

Марина успевает заставить кухню свечами к моменту, когда кресло матери пересекает порог. Язычки пламени отражаются в бокалах, играет старомодная танцевальная музыка, стол ломится от всяких вкусностей. Женщины едят, пьют, псы радостно вьются между ножками стола, и бокалы поднимаются к Луне! К Доне Луне! До той поры, пока серый свет не заполняет окна.

Паром «Виктория» – аккуратное, быстроходное двухкорпусное судно, оставляющее за кормой, дерзко разрисованной в цвета «Юнион Джека», высокие струи с белыми плюмажами пены. В проливе сегодня неспокойно: западный ветер, проникая между полуостровом и островом Ванкувер, гонит цепь волн на залив, и паром прыгает по поверхности воды, усеянной бегущими белыми барашками. Большинство пассажиров снаружи, цепляются за перила и стараются не напоминать друг другу о морской болезни. Марина – единственная пассажирка в переднем салоне. Она сидит, спрятав руки в карманы и опустив голову к груди. Хочется, чтобы между нею и тем, что осталось позади, за взбаламученной кильватерной струей, были переборки.

К отбытию парома явились все, включая псов и матерей. Кесси привезла маму в пикапе, Оушен привезла Уивир во взятой напрокат машинке. Кесси слишком страдала от похмелья, а Оушен по возрасту еще не имела прав, так что машины сами переключились в режим автопилота. Кухню все еще усеивали пустые бокалы, бутылки и упаковки от еды быстрого приготовления. Это был славный день – то есть худший из всех, чтобы прощаться. План заключался в том, что Марина прибудет поздно, купит билет в последнюю минуту за наличку и сразу поднимется на борт. Она радовалась, что прощание вышло таким коротким и резким. Уходить надо внезапно.

Уивир вела себя стоически, но Оушен разрыдалась и поколебала решимость сестры. Мама была лишь наполовину в себе и что-то бормотала, но Марина видела в глубине ее глаз темное свечение, подвижное и блестящее, как ртуть, которое сказало ей, что мать все понимает и одобряет.

Потом настал черед Кесси.

– Мне страшно, – сказала Марина. Они долго обнимали друг друга, держась за предплечья.

– А чего тут бояться? Мы все отрепетировали. Ты проходишь паспортный контроль в Канаде, и перевод поступает на счет «ВТО-Земля».

– Того, что я улечу, а они придут за тобой.

– Не придут.

– А если?..

– На лунные деньги можно купить хороших адвокатов.

– Ты можешь увязнуть в этом на долгие годы. Они мстительны.

– Тогда мы последуем за тобой. – Кесси кивком указала в сторону пирса, к которому причаливал паром.

– На Луну? – говорит Марина. В голове у нее туман от ночного вина и внезапности отъезда.

Кесси смеется.

– Ну, сперва в Канаду, – говорит она и отступает от сестры. – Ступай. Паром прибыл. Ну, иди же.

Теперь громкоговорители передают таможенные и иммиграционные инструкции, и прибывающие пассажиры потоком спускаются с верхней палубы парома, выбрасывают кофейные стаканчики, переворачивают багаж вверх дном в поисках документов.

Пора.

Марина выскальзывает на палубу и движется против течения к корме судна. За темной водой поднимаются родные горы. Это невыносимо. Она знала, что не сможет этого вытерпеть, и отложила все до момента, когда изгнание сделается бесповоротным. Марина снимает с запястий трекинговые палки и выбрасывает их – раз, два! – в пенные волны. Следующие за паромом чайки ныряют, потом видят, что это несъедобно, и с возмущенными воплями взлетают снова. Судно, покачиваясь, подходит к причалу. Марину шатает, она едва не врезается то в переборку, то в перила, а потом обретает равновесие. Идет, прямая и уверенная, к трапу. Ничего сложного.

И вот Марина в машине, которая едет через лес. Ее везут через лес уже несколько часов, по длинной прямой дороге, отчего она раз пять начинала клевать носом и пускать слюни во сне. Бореальный лес на северо-западе Онтарио – один из немногих оставшихся непрерывных лесных поясов планеты, и где-то там, за ним, находится стартовый комплекс.

Грязь хрустит под шинами. Она не видела ни одной машины после автобуса ВТО двадцать минут назад.

Автомобиль съезжает на обочину и останавливается.

– Что случилось?

«Вот-вот произойдет событие, свидетелем которого вы, возможно, захотите стать».

Страницы: «« « ... 1920212223242526 » »»