Дураки умирают Пьюзо Марио

Глава 27

«Маломар филмз», дочерняя компания «Мозес Вартберг три-калчур студиоз», обладала полной независимостью и даже располагала собственной, пусть и небольшой, съемочной площадкой. Так что Бернарда Маломара никто и ни в чем не ограничивал при подготовке фильма по роману Джона Мерлина.

Маломар хотел только одного — снимать хорошие фильмы, но давалось ему это нелегко, потому что за спиной все-таки чувствовалась громада «Вартберг три-калчур студиоз». Он ненавидел Вартберга. Они постоянно враждовали, но Вартберг был интересным, достойным противником. Опять же, Маломар признавал, что в вопросах финансов и менеджмента Вартберг — гений. И прекрасно понимал, что без таких, как Вартберг, ни режиссерам, ни актерам не выжить.

Но Маломару, удобно устроившемуся в своем роскошном кабинете, примыкающем к съемочной площадке, приходилось иметь дело не только с Вартбергом. Были и другие кровососы. Как в шутку указывал Маломар, Вартберг — рак прямой кишки, тогда как Джек Холинэн — геморрой, от которого приходилось страдать каждый день, а потому раздражал он куда больше.

Джек Холинэн, вице-президент компании, ведал общественными связями и с увлечением играл роль гения пиара. Если он предлагал тебе сделать что-нибудь из ряда вон выходящее, а ты отказывался, он тут же с подкупающим энтузиазмом признавал твое право на отказ, радостно восклицая: «Как ты скажешь, так и будет! Я никогда, никогда не буду убеждать тебя делать то, чего тебе не хочется. Я только попросил». И это после того, как он битый час объяснял тебе, что гарантировать упоминание твоего нового фильма в «Таймс» можно только в одном случае: если ты спрыгнешь с Эмпайр стейт билдинг.

Но с боссами вроде вице-президента по связям с общественностью «Вартберг три-калчур интернейшнл студиоз» или со своим личным клиентом Уго Келлино Холинэн был куда как более откровенным, более человечным. Вот и теперь он не собирался ничего скрывать от Бернарда Маломара, у которого просто не было времени на пустопорожнюю болтовню.

— У нас проблемы. Я думаю, этот гребаный фильм станет самой большой бомбой после Нагасаки.

Маломар, самый молодой руководитель студии после Талберга, любил изображать туповатого гения.

— Я не знаю этого фильма, но я думаю, что ты порешь чушь. Я думаю, тебя тревожит Келлино. Я думаю, ты хочешь, чтобы мы потратили целое состояние на рекламу, потому что этот господин решил податься в режиссеры, а тебе хочется подстелить ему соломку.

Холинэн был личным пиарщиком Келлино, получая за это пятьдесят штук в год. Келлино, действительно прекрасного актера, отличало невероятно высокое самомнение. Но этой болезнью страдал не только он, а практически все ведущие актеры и актрисы, режиссеры и даже их помощники, которые мнили себя сценаристами. Завышенное самомнение в стране кино встречалось так же часто, как туберкулез — в шахтерском городке. Болезнь эта носила характер эпидемии, но далеко не всегда приводила к фатальному исходу.

Более того, благодаря своему эго многие люди даже становились интереснее. К примеру, тот же Келлино. Демонстрируемая им на экране энергия привела к тому, что он вошел в список пятидесяти самых знаменитых мужчин мира. Холинэн частенько говорил с восхищением в голосе: «Келлино может оттрахать и змею». Видоизменяя затертое клише для своего клиента.

Годом раньше Келлино настоял на том, что свой следующий фильм он будет ставить сам. Он относился к тем немногим звездам, которые могли добиться желаемого. Но ему определили жесткий бюджет, а вознаграждение завязали на кассовые сборы. «Маломар филмз» выделила два миллиона долларов и ни цента больше. На тот случай, если Келлино сойдет с катушек и будет делать по сотне дублей каждой сцены со своей последней подружкой на нем или своим последним дружком под ним. Все это он, впрочем, и проделывал без видимого ущерба для фильма. Потом он начал менять сценарий. Появились длинные монологи, когда камера фокусировалась на его трагическом лице, а он рассказывал историю своего тяжелого детства. Объяснял, почему он трахает на экране и девочек, и мальчиков, подводя зрителей к мысли, что, будь у него нормальное детство, он бы вообще не пускал в ход свой детородный орган. И, наконец, он оставил за собой право на монтаж фильма, то есть, согласно контракту, студия не могла прикасаться к окончательной версии. Маломар особо не волновался. Участие Келлино в фильме гарантировало возвращение двух миллионов. В этом сомнений быть не могло. А все остальное значения не имело. Кроме того, разрешив Келлино снимать фильм, он получил его согласие на участие в другом фильме, экранизации бестселлера Джона Мерлина, а Маломар нутром чуял, что эта картина принесет студии миллионы.

— Мы должны провести специальную рекламную кампанию. Мы должны потратиться. Фильм того стоит.

— Господи Иисусе! — вырвалось у Маломара. Обычно он сдерживал себя. Но он устал от Келлино, устал от Холинэна, устал от фильмов, которые ничего не значили. Устал от очаровательных женщин и обаятельных мужчин. Устал от калифорнийской погоды. Чтобы отвлечься, он принялся изучать Холинэна. Он давно точил зуб и на него, и на Келлино.

Одевался Холинэн великолепно. Шелковый костюм, шелковый галстук, итальянские туфли, часы от «Piaget». Оправу очков делали по спецзаказу, черную, с золотыми блестками. Лицом он напоминал сладкоголосых ирландских проповедников, которые по воскресеньям не слезали с телеэкрана. Просто не верилось, что у него черное сердце и он этим жутко гордится.

Несколько лет тому назад Келлино и Маломар крепко поссорились в ресторане. С криками, воплями, размахиванием рук. История эта обошла все колонки светской хроники. И Холинэн показал себя прекрасным пиарщиком, выставив Келлино героем, а Маломара — злодеем, стремящимся согнуть в бараний рог свободолюбивую кинозвезду. Холинэн, конечно же, был гением пиара. Но очень уж недальновидным. С тех пор Маломар заставлял его платить по счетам.

За последние пять лет как минимум раз в месяц в прессе появлялась статья о том, как Келлино помогает какому-нибудь несчастному. Девушке, страдающей лейкемией, может помочь только кровь донора, живущего в Сибири? На пятой странице всех газет появляется заметка о том, что Келлино отправил в Сибирь свой реактивный самолет. Черный попал в тюрьму за участие в марше протеста? Келлино платит залог. Коп-итальянец с семью детьми гибнет в схватке с боевиками «Черной пантеры» в Гарлеме? Келлино посылает вдове чек на десять тысяч долларов и назначает школьную стипендию всем семерым детям. Боевика «Черной пантеры» обвиняют в убийстве копа? Келлино посылает чек на десять тысяч долларов в фонд защиты. Когда знаменитый в прошлом киноактер заболел, Келлино оплатил его счет в больнице и дал ему небольшую роль в своем новом фильме, чтобы старичку хватило на жизнь. Другая знаменитость прошлого, с десятью миллионами на банковском счету, пылая ненавистью к своей профессии, в одном из интервью высмеял щедрость Келлино, потоптался на ней грязными сапогами, и даже великий Холинэн не сумел уговорить издателей не давать интервью хода.

Обладал Холинэн и другими талантами. Умел очаровывать юных старлеток, да так, что они выполняли любую его просьбу. Холинэн не скрывал, как ему удавалось этого добиваться. «Скажи любой актрисе, что она блестяще сыграла в том маленьком эпизоде. Повтори ей это трижды за один вечер, и она спустит с тебя штаны и вырвет член с корнем». Частенько он выполнял роль скаута Келлино, много раз пробовал девочку в постели, прежде чем допустить ее к своему клиенту. Очень нервные к Келлино не попадали. Но Холинэн не раз говорил: «Даже тех, кто не подходит Келлино, стоит попробовать».

— О большой рекламной кампании забудь, — с нескрываемой радостью отчеканил Маломар. — Это не тот фильм.

Холинэн задумчиво смотрел на него.

— А как насчет личных связей с наиболее влиятельными критиками? Кое-кто у тебя в долгу.

— Не тот случай, — сухо ответил Маломар. Он не собирался говорить о том, что хотел потребовать возвращения всех долгов годом позже. Но ту рекламную кампанию предстояло вести не Холинэну. В ней Маломар видел звездой себя, а не Келлино.

— Полагаю, мне придется самому заняться раскруткой фильма.

— Только помни, что выходит он под маркой «Маломар филмз», — устало заметил Маломар. — Все согласовывай со мной. Это понятно?

— Разумеется, — слово это Холинэн произнес с особой интонацией, показывая, что по-другому просто быть не могло.

— Джек, есть границы, переходить которые я не позволю. Кем бы ты ни был.

Холинэн ослепительно улыбнулся.

— Я никогда этого не забываю. Или случалось, что забывал? Послушай, у меня есть на примете роскошная телка из Бельгии. Я поселил ее в бунгало отеля «Беверли-Хиллз». Как насчет собеседования за завтраком?

— В другой раз, — ответил Маломар.

Он устал от женщин, которые слетались в Голливуд со всего света для того, чтобы их здесь трахнули. Он устал от идеальных лиц, от стройных фигур, от всех этих красавиц, с которыми его постоянно фотографировали на приемах, в ресторанах, на премьерах. Его, самого талантливого продюсера Голливуда, всегда сопровождали самые красивые женщины. И только близкие друзья знали, что трахаться он предпочитает с толстухами-мексиканками, которые работали в его особняке. Маломар всегда говорил, что расслабиться он мог, только откушав «киски», а у всех этих красоток с журнальных обложек между ног только волосы и кости, в то время как у мексиканок — мясо и соус. Конечно же, он кокетничал. Маломар, при всей своей элегантности, хотел показать, что эта самая элегантность у него не в чести.

В тот период своей жизни Маломар больше всего хотел сделать хороший фильм. А самые счастливые для него часы начинались в тот момент, когда он заходил в монтажную, чтобы чуть ли не до утра поработать над новым фильмом.

Когда Маломар уже собрался провожать Холинэна, секретарь шепнула ему, что автор романа и его агент, Доран Радд, ждут в приемной. Маломар попросил пригласить их в кабинет. Представил их Холинэну.

Холинэн оценивающе оглядел обоих. Радда он знал. Искренний, обаятельный — короче, мошенник. Типичный представитель своей профессии. Типичным показался ему и писатель. Наивный романист, который приезжает, чтобы работать над сценарием. Его завораживает Голливуд, об него вытирают ноги продюсеры, режиссеры и руководители студий, потом он влюбляется в старлетку, разводится с женой, с которой прожил двадцать лет, и женится на телке, которая перетрахалась с половиной Голливуда только для того, чтобы попасть на кинопробы. А потом негодует из-за того, что его говняный роман выглядит на экране еще более ущербным. Этот олух полностью вписывался в типаж. Тихий, застенчивый и одет, как деревенщина. Не модная деревенщина — некоторые продюсеры вроде Маломара и звезды начали появляться в заштопанных и потертых джинсах, пошитых знаменитыми модельерами, — а настоящая деревенщина. Да еще уродлив, как тот гребаный французский актер, по которому сходит с ума вся Европа. Что ж, он, Холинэн, начнет обламывать его прямо сейчас.

Холинэн крепко пожал писателю руку и сказал, что за всю жизнь не читал лучшей книги. Естественно, он не брал ее в руки.

У двери Холинэн обернулся и обратился к писателю:

— Послушайте, Келлино хотел бы сфотографироваться с вами сегодня. Подробности рекламной кампании мы обсудим с Маломаром позже. Как насчет трех часов? Я думаю, к тому времени вы уже освободитесь.

Мерлин согласился, Маломар поморщился. Он знал, что Келлино в городе нет, он загорает в Палм-Спрингс и вернется никак не раньше шести. Холинэн хотел промариновать писателя три часа, чтобы тот понял, за кем в Голливуде сила. Что ж, ему все равно придется через это пройти.

Маломар, Доран Радд и Мерлин долго говорили о сценарии. Маломар отметил, что Мерлину не чужда логика и он готов к конструктивному сотрудничеству, а не стремился, как часто случалось, вставлять палки в колеса. Он сказал агенту, что они готовы вложить в фильм миллион, хотя все понимали, потратить придется не меньше пяти. Когда они уходили, Маломара ждал сюрприз. Он сказал Мерлину, что тот может подождать Келлино в его библиотеке. Мерлин взглянул на часы.

— Уже десять минут четвертого. Я никого не жду больше десяти минут, даже своих детей, — и вышел из кабинета.

Маломар улыбнулся агенту:

— Писатели…

Тем же тоном он часто говорил: «Актеры». Или «Режиссеры» и «Продюсеры». «Актрисы» — никогда, потому что человеческие существа, в которых сочетались менструальный цикл и желание играть в кино, не могли быть нормальными людьми. А от психов, как известно, можно ожидать чего угодно.

Доран Радд пожал плечами.

— Он не ждет даже врачей. Мы оба должны были пройти диспансеризацию и пришли к десяти часам. Ты же знаешь, как работают врачи. Нам пришлось подождать несколько минут. Так он сказал регистратору: «Я пришел вовремя, почему доктора нет?» — и ушел.

— Господи, — вырвалось у Маломара.

Он почувствовал боль в груди. Прошел в ванную, проглотил таблетку от стенокардии, а потом прилег на диван, как рекомендовал ему врач. Наказав разбудить его по прибытии Холинэна и Келлино.

* * *

«„Каменная женщина“ — режиссерский дебют Келлино. Как актер он всегда безупречен, как режиссер — недостаточно компетентен, как философ — претенциозен и жалок. Это не означает, что „Каменная женщина“ — плохой фильм. Нельзя сказать, что он совсем скверный, просто неискренний.

Келлино доминирует на экране, мы всегда верим герою, которого он играет, но в этом фильме он играет человека, который не вызывает наших симпатий. Как мы можем симпатизировать мужчине, который ломает себе жизнь ради такой пустоголовой куклы, как Селина Дентон, какие нравятся мужчинам, ценящим в женщинах только большую грудь и круглый зад. Игра Селины Дентон, ее застывшее, безжизненное лицо, которое искажают лишь гримасы страсти, раздражает. Когда же режиссеры Голливуда поймут, что зрители хотят видеть на экране реальных женщин? Такая актриса, как Билли Страуд, с ее чарующей внешностью, интеллигентностью, по-настоящему красивым лицом (если отбросить стереотипы, к которым приучают американских мужчин рекламные ролики дезодорантов), могла бы спасти фильм, и просто удивительно, что Келлино с его умной, самобытной игрой не понял этого, когда подбирал актеров. Уж в этом-то вопросе его слово как исполнителя главной мужской роли, режиссера и сопродюсера могло оказаться решающим.

Сценарий Хэмсома Уоттса — один из образчиков псевдолитературы, которые хорошо смотрятся на бумаге, но абсолютно бесполезны для фильма. От нас ждут сострадания к мужчине, с которым не происходит ничего трагического, мужчине, который в конце концов совершает самоубийство, потому что его актерский дебют оборачивается неудачей (у актеров такое случается), а пустоголовая, эгоистичная женщина пользуется своей красотой, чтобы предать его в самом банальном стиле, свойственном еще героиням Дюма-младшего.

Основная идея Келлино — мир можно спасти, в любой ситуации оставаясь на стороне добра, — конечно же, благородна, но несет в себе фашистскую сущность. Воинствующий либеральный герой превращается в фашиста-диктатора, как это произошло с Муссолини. Поведение женщин в фильме также насквозь пропитано фашизмом: они ничего не делают, кроме как манипулируют людьми посредством своих тел. Если они участвуют в политических движениях, то показаны губительницами людей, пытающихся создать лучший мир. Неужели Голливуд не может поверить, что между мужчиной и женщиной могут быть отношения, в которых секс не играет ни малейшей роли? Неужели он не может показать, что и женщина может обладать такими „мужскими“ достоинствами, как вера в человечество и его борьба за собственное благо? Неужели Голливуду не хватает воображения, чтобы понять, что женщинам может, просто может понравиться фильм, в котором их покажут реальными человеческими существами, а не бунтующими марионетками, рвущими веревочки, за которые их дергают мужчины?

Келлино нельзя назвать талантливым режиссером. Нельзя назвать даже компетентным. Он ставит камеру куда положено. Беда в том, что там она и застывает. И лишь игра Келлино спасает фильм от полного провала, на который обрекает его дурацкий сценарий. Подбор актерского состава просто отвратительный. Дурно не любить актера только за его внешний вид, но Джордж Фаулз их более склизкий, чем отведенная ему роль. А Селина Дентон слишком пуста даже для женщины-пустышки, которую она играет. Но дело, конечно же, не в артистах. Фашистская философия фильма, положенная в его основу концепция мужского шовинизма обрекли весь проект на неудачу еще до начала съемок».

— Гребаная сука. — В голосе Холинэна слышалась не злость, а недоумение и беспомощность. — Да чего она вообще хочет от фильма? И почему она все время талдычит о том, что Билли Страуд — красавица? За мои сорок лет в Голливуде я не видел более уродливой кинозвезды. Я этого не понимаю.

— Все эти гребаные критики будут плясать под ее дудку, — вздохнул Келлино. — О фильме можно забыть.

Маломар злился на них обоих. Кого волнует мнение Клары Форд? Фильм, в котором играет Уго Келлино, обязательно найдет своего зрителя и окупит вложенные в него деньги. Более того, студия даже останется с небольшой прибылью. А ничего другого от «Каменной женщины» он и не ждал. Зато теперь Келлино обязательно сыграет в куда более важном для студии фильме, который будет сниматься по роману Джона Мерлина. А Клара Форд понятия не имела о том, что «Каменную женщину» ставил не Келлино, а другой режиссер, который получал только деньги, а не строку в титрах.

Маломар давно уже тихо ненавидел Клару Форд. Писала она блестяще, с ее мнением считались, но она ничего не знала о том, как делается фильм. Вот она жаловалась насчет состава. Разве она не в курсе, что выбор главной героини зависел от того, кого трахал в тот момент Келлино, а выбор исполнителей других ролей — от того, кого трахал второй режиссер, ответственный за подбор актеров? Или ей неизвестно о «телефонном» праве, которым пользуются многие шишки кинобизнеса? На каждую эпизодическую роль есть тысяча претенденток, и ты можешь трахнуть половину из них только за приглашение на кинопробу. Все эти гребаные режиссеры создали себе целые гаремы! Статья Клары Форд Маломара не столько возмутила, сколько позабавила. Позабавила тем, что только Кларе Форд удавалось пронять обычно невозмутимого Холинэна.

Келлино злился по другому поводу:

— Какого черта она заявляет, что это фашистский фильм? Я всю жизнь был антифашистом!

— Не обращай внимания, — устало объяснил Маломар. — Слово «фашист» она использует так же часто, как мы — слово «сучка». За ним ничего не стоит.

Но Келлино уже завелся:

— Мне без разницы, что она думает о моей игре. Но я никому не позволю приравнять меня к фашистам и остаться безнаказанным.

Холинэн закружил по кабинету. Потянулся к коробке с сигарами «Монте-Кристо», лежащей на столе Маломара, но в последний момент передумал.

— Эта сука нас без ножа режет. И давно уже режет. Ты вот запретил пускать ее на просмотры, Маломар, но это не помогает.

Маломар пожал плечами:

— Я знал, что не поможет, но сделал это из желчности.

Келлино и Холинэн удивленно посмотрели на него. Они знали, что такое желчность, но не ожидали услышать это слово от Маломара. А тот как раз утром вычитал его в одном из сценариев.

— С этим фильмом поезд уже ушел, — продолжил Холинэн, — но с Кларой надо что-то делать. Мы же не закрываем лавочку. Будут новые фильмы.

— Ты личный пресс-агент Келлино, вот и делай, что сочтешь нужным, — ответил Маломар. — Клара — твоя забота.

Он надеялся закончить совещание быстро. Если бы пришел один Холинэн, он бы выставил его за дверь в две минуты. Но с Келлино такой номер не проходил. Со звезд полагалось сдувать пылинки, терпеливо целовать во все места и выказывать им безграничные любовь и почтение.

Маломар планировал провести остаток дня и вечер в монтажной. Заняться любимым делом. Он по праву считался одним из лучших специалистов. А кроме того, ему нравилось вырезать из фильма все головы старлеток. Узнать их не составляло труда. Ненужный крупный план симпатичной девушки, наблюдающей за развитием основных событий. Режиссер трахнул ее и таким образом расплачивался за полученное удовольствие. Маломар оставлял девушку только в двух случаях: или ему нравился режиссер, или кадр, хотя такое случалось раз на миллион, работал. Господи, сколько же их мечтало хоть на долю секунды мелькнуть на экране в надежде, что эта самая доля секунды станет трамплином к славе и богатству. Что их красота и талант не останутся незамеченными. Маломар устал от красивых женщин. Они доставляли массу хлопот, особенно умные. Сие не означало, что он не попадался на крючок. За его спиной остались три брака с актрисами. А теперь он искал девушку, которая ничего от него не хотела. Красоток он воспринимал точно так же, как адвокат — телефонные звонки. Чего от них можно ждать, кроме неприятностей.

— Позови одну из своих секретарш, — попросил Келлино.

Маломар нажал на кнопку звонка, и девушка возникла на пороге как по мановению волшебной палочки. Как ей и полагалось. Маломар держал четырех секретарш: две охраняли дверь в приемную, две — дверь в святая святых, кабинет. При любых обстоятельствах на звонок Маломара в дверях появлялась одна из них. Но три года тому назад произошло невозможное. Он нажал на кнопку звонка, а дверь осталась закрытой. У одной девушки случился нервный срыв, и один продюсер, работавший на студии по договору, увел ее в соседний кабинет, чтобы излечить поцелуем в «киску». Вторая унеслась в бухгалтерию за какими-то цифрами. Третья не вышла на работу по болезни. Четвертой приспичило отлить, и она решила рискнуть. Наверное, она справила нужду в рекордно короткое для женщины время, но все равно недостаточно быстро. В тот самый момент, когда Маломар жал на кнопку звонка, в приемной никого не оказалось. Маломар уволил всех четырех.

Келлино уже диктовал письмо Кларе Форд. Маломар восхищался его стилем. И прекрасно понимал расчет Келлино. Мысли о том, что у него нет ни единого шанса, Маломар оставил при себе.

— Дорогая мисс Форд, — диктовал Келлино. — Только мое восхищение вашими статьями побуждает меня написать это письмо и указать на некоторые моменты в вашей рецензии на мой новый фильм, с которыми я не могу согласиться. Только, пожалуйста, не подумайте, что я жалуюсь. Я слишком уважаю и ценю ваше мнение, чтобы тратить время и бумагу на пустые жалобы. Я только хочу заявить, что вина за неудачу, если этот фильм — неудача, лежит целиком на мне и обусловлена моей неопытностью. Я по-прежнему думаю, что сценарий написан прекрасный. Я думаю, что весь творческий коллектив работал с полной отдачей, четко выполняя все мои указания. Добавить к вышесказанному я могу лишь следующее: я остаюсь горячим поклонником вашего таланта и буду счастлив, если когда-нибудь мы сможем встретиться за ленчем и поговорить об этом фильме и искусстве в целом. Я чувствую, что мне придется многому научиться, прежде чем я вновь возьмусь за режиссуру, и где мне найти лучшего учителя, чем вы? Искренне ваш, Келлино.

— Не сработает, — разлепил губы Маломар.

— Как знать, — не согласился с ним Холинэн.

— У тебя один выход — уложить ее в постель и трахнуть так, чтобы у нее мозги полезли из ушей, — гнул свое Маломар. — Она слишком умна, чтобы клюнуть на такое письмо.

— Я действительно ею восхищаюсь, — ответил Келлино, — и хочу у нее учиться.

— Какая еще учеба? — Холинэн сорвался на крик: — Трахни ее. Господи! В этом наше спасение. Трахни так, чтобы мозги полезли из ушей!

Маломару они до смерти надоели.

— Только не в моем кабинете. Выметайтесь отсюда и дайте мне поработать.

Они ушли. Маломар даже не проводил их до дверей.

* * *

Наутро в своем кабинете в административном корпусе «Три-калчур студиоз» Холинэн предавался любимому занятию. Готовил пресс-релизы, в которых один из его клиентов будет выставлен как сам господь бог. Он просмотрел контракт Келлино, чтобы убедиться, что у него есть на это полное право, а потом написал:

ДУРАКИ УМИРАЮТ

«ТРИ-КАЛЧУР СТУДИОЗ» и «МАЛОМАР ФИЛМЗ»

ПРЕДСТАВЛЯЮТ

ПРОИЗВОДСТВО МАЛОМАРА — КЕЛЛИНО

В ГЛАВНЫХ РОЛЯХ:

УГО КЕЛЛИНО

ФЭЙ МИДОУЗ

В ФИЛЬМЕ УГО КЕЛЛИНО

«ПОГОНЯ ЗА СЧАСТЬЕМ»

РЕЖИССЕР — БЕРНАРД МАЛОМАР

…В фильме также снимались… — Он написал несколько фамилий мелким почерком, показывая, что набирать их надо маленькими буквами. Затем добавил: «Исполнительные продюсеры Уго Келлино и Хаган Корд». И в самом низу, мельчайшими буквами: «Сценарий Джона Мерлина по роману Джона Мерлина». Откинулся на спинку стула, полюбовался достигнутым результатом. Вызвал секретаря, чтобы та все напечатала, попросил ее принести некрологическую папку Келлино.

Любил он ее просматривать. В ней лежали материалы, которые следовало пустить в дело в случае смерти Келлино. Он и Келлино больше месяца работали над ними в Палм-Спрингс. Нет, Келлино не собирался умирать, но хотел заблаговременно позаботиться о том, чтобы после его смерти люди узнали, каким великим он был человеком. В папке лежал длинный перечень тех, кому следовало позвонить, чтобы получить отклик на его смерть. А также подробный план телевизионной программы памяти, рассчитанной на два часа.

Они учли все. И последовательность появления кинозвезд, друзей Келлино, и отрывки из фильмов, и фрагменты двух церемоний вручения Келлино «Оскара» за лучшую мужскую роль. Имелись даже скетчи-воспоминания его лучших друзей.

Далее следовал список тех, кому Келлино помогал, чтобы некоторые из них могли рассказать забавные истории о том, как Келлино вытащил их из глубин отчаяния.

На отдельном листке отмечалось, к каким бывшим женам следовало обращаться за откликом на смерть великого артиста, а к каким — нет. Относительно одной имелось четкое указание: в день смерти Келлино отправить ее на сафари в Африку, чтобы пресса не смогла с ней связаться. Один из экс-президентов США уже прислал свой отклик.

В папке лежало недавнее письмо к Кларе Форд с просьбой внести свою лепту в некрологический цитатник. Ответ Клары показывать Келлино он не собирался. Перечитал его вновь: «Келлино — одаренный актер, который блестяще сыграл в некоторых фильмах, и очень жаль, что он ушел от нас слишком рано, не достигнув того величия, на которое мог рассчитывать с должной ролью и должной режиссурой».

Всякий раз, когда Холинэн перечитывал письмо, его рука тянулась к стакану. Он не знал, кто вызывал у него большую ненависть, Клара Форд или Джон Мерлин. Холинэн ненавидел заносчивых писателей, а Мерлин определенно принадлежал к их числу. Какого хрена этот сукин сын не мог подождать, чтобы сфотографироваться с Келлино? Мерлину он, конечно, рога пообломает, думал Холинэн, а вот до Форд ему, к сожалению, не добраться. Он пытался уволить ее, организовав письма разгневанных читателей, используя влияние «Три-калчур студиоз», но понял, что она ему не по зубам. Оставалось только надеяться, что Келлино повезет больше. Келлино уже встречался с ней. Вчера вечером они вместе обедали. Так что оставалось ждать его звонка, чтобы узнать, чем все закончилось.

Глава 28

В мои первые недели в Голливуде я начал думать о нем как о стране эмпидов.

Эмпиды — пауки. Самки — каннибалы. Во время полового акта у самки просыпается такой аппетит, что в момент экстаза самец остается без головы.

Но эволюция и тут нашла выход. Самец-эмпид научился приносить с собой крохотный кусочек еды, завернутый в паутину. Пока самка разбирается с паутиной, паук седлает ее, совокупляется и убегает в целости и сохранности.

Более продвинутый самец-эмпид сообразил, что паутиной можно обматывать крохотный камешек или чешуйку ржавчины. Тем самым одним эволюционным прыжком паук превратился в голливудского продюсера. Когда я поделился своими умозаключениями с Маломаром, он поморщился, мрачно глянул на меня, а потом рассмеялся:

— Пусть так, но разве ты не готов расстаться с головой только за то, что тебе дали перепихнуться?

Поначалу мне казалось, что все, с кем я встречался, ради успеха готовы перегрызть глотку кому угодно. Но потом меня все больше поражала увлеченность людей, занятых в создании фильмов. Им это действительно нравилось. Помощницам режиссера, секретарям, бухгалтерам, операторам, реквизиторам, сотрудникам технических служб, актерам и актрисам, режиссерам и даже продюсерам. Все они говорили: «Фильм, который я сделал». Все полагали себя творцами. Я заметил, что из всех, кто имеет отношение к созданию фильма, таких слов не произносили только сценаристы. Может, потому, что все остальные считали своим долгом переписать их сценарии. Каждый вносил свою лепту. Даже помощницы режиссера меняли строчку-другую. Жена актера, исполняющего главную роль, частенько переписывала весь текст. Наутро он приносил новый вариант и заявлял, что, по его разумению, он должен произносить именно эти, а не какие-либо другие слова. Естественно, текст этот подчеркивал его таланты, но никак не работал на фильм. Для сценариста все это оборачивалось дополнительными затратами нервной энергии. Все хотели занять его место.

Мне пришла в голову мысль о том, что создание фильма — одно из проявлений примитивизма в искусстве. И в этом притягательность кино. Используя фотографии, костюмы, музыку, простенький текст, люди, абсолютно лишенные таланта, могут создавать произведения искусства. Пусть это и преувеличение, но по меньшей мере они создавали нечто достаточно хорошее, чтобы ощутить собственную важность, самоценность.

Фильмы могут доставить удовольствие и вызвать эмоциональные переживания, но научить практически ничему не могут. В отличие от книг, они не способны раскрыть глубину характера персонажа. Они дают ощущения, но не позволяют понять жизнь. Фильм — это магия, заклинания которой могут превратить дурнушку в красавицу, а шалаш — во дворец. Для многих людей кино становится наркотиком, безвредным кокаином. Для других заменяет психотерапию. Приятно, знаете ли, видеть свое прошлое или будущее такими, как хотелось бы, такими, где ты проявляешь себя лишь с самой лучшей стороны.

Такое вот первое впечатление создалось у меня о киношном мире. Потом, когда этот мир зацепил и меня, я осознал, что судил о нем чересчур жестко, да еще с немалой долей снобизма.

Я, конечно, задумывался над тем, а почему процесс создания фильмов обретает столь огромную власть над участвующими в нем людьми? Маломар обожал делать фильмы. Все, кто работал над фильмом, стремились перетянуть одеяло на себя. Режиссеры, звезды, операторы, руководство студий.

Я понимал, что кино — важнейшее из искусств нашего времени, и ревновал. В кампусе каждого колледжа студенты, вместо того чтобы писать романы, снимали фильмы. И внезапно до меня дошло, что фильмы — это совсем даже не искусство, а некая форма терапии. Каждый хотел рассказать историю своей жизни, выразить свои эмоции, мысли. Но ведь и множество книг публиковалось по той же причине. Только магия не проступала так явственно в книгах, картинах, музыке. Кино вбирало в себя все виды искусства, кино разило наповал. Казалось невероятным, что, располагая таким мощным арсеналом, можно сделать плохой фильм. Ты мог быть последним говнюком, но при этом делать хорошие фильмы. Неудивительно, что среди киношников так пышно расцвел непотизм. Ты мог заказать сценарий племяннику, из любовницы сделать кинозвезду, сына назначить руководителем студии. Кино могло превратить в знаменитость любую посредственность. В литературе такой фокус не проходил.

Как вышло, что актер никогда не убивал режиссера или продюсера? Разумеется, за долгие годы разногласия возникали многократно, как финансовые, так и творческие. Как вышло, что режиссер никогда не убивал главу студии? Сценарист — режиссера? Должно быть, процесс создания фильма очищал людей от жажды насилия, оказывал на них терапевтическое воздействие.

Может, со временем создание фильмов станет наиболее эффективным способом лечения психически ненормальных людей? Господи, как тут не вспомнить профессионалов кино, у которых уже съехала или вот-вот поедет крыша. Актеров и актрис можно записывать в эту категорию скопом.

К этому, наверное, мы и идем. В будущем все будут сидеть дома и смотреть фильмы, которые сделали их друзья, чтобы не сойти с ума. Фильмы будут спасать человеческие жизни. Подумать только! И, наконец, каждый говнюк сможет стать творцом. Конечно, если люди, ныне занятые в кино, могут создавать хорошие фильмы, это сможет каждый. Здесь банкиры, производители готовой одежды, адвокаты и т. д. решают, какие делать фильмы. Они даже не обладают той степенью безумия, которая может помочь создать произведение искусства. Так будет ли разница, если фильмы станет делать кто угодно? Единственная проблема — снизить затраты. Отпадет потребность и в психиатрах, и в талантах. Каждый сможет стать творцом.

Все эти люди, недостойные любви, не понимающие, что надо прилагать определенные усилия, если хочешь, чтобы тебя любили, при всем их самолюбовании, инфантильности, самовлюбленности могли проецировать свой образ на экран. Вызывать любовь к своим теням. Не стремясь к ней в реальной жизни. Можно, конечно, сказать, что сие свойственно не только кино. Великий писатель в личной жизни далеко не всегда служит примером для подражания. Взять того же Озано. Но по крайней мере писатели должны обладать каким-то даром, каким-то талантом, благодаря которому чтение их книг приносило бы наслаждение, позволяло бы узнать что-то новое.

С фильмом этот дар, талант не требовался. Ты мог найти какого-нибудь богача, желающего поведать историю своей жизни, и без помощи великого режиссера, великого сценариста, великих актеров — список можно продолжить — благодаря одной лишь магии кино превратиться в героя. Великое будущее кино заключалось в том, что создавать его могли те, кого природа начисто лишила таланта. Разумеется, люди талантливые сделали бы все лучше, но сходило и так.

* * *

Маломар и я много времени проводили вместе, потому что плотно работали над сценарием. Иной раз засиживались допоздна в его доме. Мне он не нравился. Я считал, что он слишком велик для одного человека. Огромные заставленные мебелью комнаты, теннисный корт, плавательный бассейн, отдельный дом с кинозалом. Как-то вечером он предложил мне посмотреть новый фильм, но я ответил, что не большой поклонник кинематографа. Наверное, в моем голосе прозвучали нотки снобизма, потому что он определенно завелся.

— Знаешь, работа над сценарием шла бы гораздо лучше, если бы ты не испытывал такого презрения к кино.

Меня это задело. Во-первых, я полагал, что мне удается скрывать истинные чувства. Во-вторых, гордился своей работой, а он говорил, что до нужного результата еще далеко. А в-третьих, я проникся уважением к Маломару. Соединив в своем лице продюсера и режиссера, в нашей совместной работе он мог всякий раз прижимать меня к ногтю, но никогда этого не делал. А если предлагал внести в сценарий какое-то изменение, то всегда по делу. Если же его предложение мне не нравилось и я мог аргументированно доказать, что он не прав, он со мной соглашался. Короче, Маломар не вписывался в страну эмпидов, каким мне виделся Голливуд.

Поэтому, вместо того чтобы смотреть новый фильм или работать над сценарием, в тот вечер мы ссорились. Я высказал ему все, что думал о кинобизнесе и людях, которые им занимались. Маломар слушал внимательно, и по его лицу я видел, что злость медленно, но верно покидает его. Наконец он улыбнулся.

— Ты говоришь как женщина, которая больше не может затащить на себя мужика. Кино — новый вид искусства, ты боишься, что оно полностью вытеснит литературу. Ты просто завидуешь.

— Фильмы нельзя сравнивать с романами, — возразил я. — Фильмы никогда не заменят книг.

— Не в этом дело, — отмахнулся Маломар. — Люди хотят смотреть фильмы. И сегодня, и в будущем. А ты что-то лепечешь насчет эмпидов и продюсеров. Ты приехал сюда на несколько месяцев, а уже готов судить всех и каждого. Ты смотришь на нас свысока. Но бизнес есть бизнес в любой области человеческой деятельности. Везде перед тобой трясут болтающейся на веревке морковкой. Да, киношники сумасшедшие, да, они мошенничают, да, используют секс в виде бартера, но что из этого? Ты не хочешь видеть, что всем им, продюсерам и сценаристам, режиссерам и актерам, хлеб достается ой как нелегко. Они тратят многие годы на обучение своей профессии и работают, не разгибая спины. Они свято преданы своему делу, и, что бы ты там ни говорил, чтобы создать хороший фильм, нужен талант, а то и гениальность. Эти актеры и актрисы что гребаная пехота. Их убивают. И серьезную роль одним подмахиванием им не получить. Они должны доказать, что умеют играть, должны знать, как это делается. Согласен, и у нас есть идиоты и маньяки, которые могут загубить фильм с пятимиллионным бюджетом, отдав главную роль своему дружку или подружке. Но долго они не протягивают. Ты нападаешь на режиссеров и продюсеров. Режиссеров я могу даже не защищать. И так понятно, что работа у них собачья. Но у продюсеров тоже есть свои функции. Они — те же дрессировщики львов в зоопарке или цирке. Ты хоть представляешь себе, что нужно для того, чтобы сделать фильм? Сначала ты целуешь десять задниц членов финансового совета студии. Потом выполняешь роль отца и матери для этих гребаных звезд. И всячески ублажаешь всех членов съемочной группы, а не то они уроют тебя бесконечными затяжками времени. И при этом твоя обязанность — не дать им вцепиться в горло друг другу. Послушай, я ненавижу Мозеса Вартберга, но я признаю, что он — финансовый гений, и благодаря таким, как он, кинобизнес держится на плаву. Я уважаю его финансовые способности и в той же мере презираю его художественный вкус. Как продюсер и режиссер я все время с ним цапаюсь. И я думаю, даже ты сможешь признать, что пару моих фильмов можно назвать произведениями искусства. — Маломар помолчал. — Ты вот ни во что не ставишь продюсеров. А ведь именно они должны держать в руках все нити. И они их держат, по два года ублажая сотню маленьких деточек: финансистов, актеров, режиссера, сценариста. Меняют им ползунки, убирают кучи дерьма, которое так и валится из них. Может, поэтому со вкусом у них обычно не очень. Однако в большинстве своем в искусство они верят больше, чем в талант. Или в его фантазии. А чтобы продюсер не явился за своим «Оскаром» на торжественную церемонию вручения наград Академии, так такого просто быть не может.

— Это всего лишь эго, а не вера в искусство, — заметил я.

— Ты и твое гребаное искусство, — фыркнул Маломар. — Да, только один фильм из сотни чего-то стоит, но разве с книгами по-другому?

— У книг другая функция, — перешел я в оборону. — Фильмы показывают только форму, не содержание.

Маломар пожал плечами.

— Ты несешь чушь.

— Кино — не искусство. Это магические фокусы для детей. — Я и сам верил в это лишь наполовину.

Маломар вздохнул.

— Может, идею ты уловил правильно. В любой форме это магия, а не искусство. Финт, который заставляет людей забывать обо всем, даже о смерти.

Я с ним не согласился, но спорить не стал. Я знал, что Маломар никак не оправится после инфаркта, и не хотел говорить, что именно болезнь навела его на эту мысль. Сам-то я полагал, что искусство существует для того, чтобы человек понял, как надо жить.

Что ж, он меня не убедил, но после этого разговора предубежденности во мне поубавилось. И в одном он был абсолютно прав. Я завидовал киношникам. Работа такая легкая, оплата фантастическая, слава ослепляющая. Мне уже претила мысль о том, что придется возвращаться в кабинет и в одиночестве кропать романы. Так что под напускным презрением скрывалась банальная детская зависть. Я чувствовал, что никогда не стану частью этого действа: не тот талант, не тот темперамент. И всегда буду презирать этот мир.

Я прочитал о Голливуде все, что мог, и под Голливудом я подозревал всю киноиндустрию. Я слышал, как писатели, особенно Озано, возвращаясь на Восток, кляли на все лады студии, их руководителей и особенно продюсеров, полагая последних отъявленными мошенниками и даже преступниками. Так вот, в Голливуд я полетел в том настроении, с которым они из него возвращались.

Но я твердо верил, что смогу удержать ситуацию под контролем. Когда Доран привел меня на первую встречу с Маломаром и Холинэном, я оценил их правильно. С Холинэном мне сразу все стало ясно, а вот Маломар оказался далеко не так прост, как я ожидал. Доран, конечно, был шутом, но и он, и Маломар мне нравились. Холинэна я невзлюбил с первого взгляда. И когда он попросил меня сфотографироваться с Келлино, я чуть не послал его на хер. Когда же Келлино не появился в назначенный час, я ушел. Терпеть не могу кого-то ждать. Я не злился на них за то, что они опоздали. Так с чего им злиться на меня за то, что я их не дождался?

А что зачаровывало меня в Голливуде, так это различные представители семейства эмпидов.

Молодые парни, сделавшие себе вазэктомию, с коробками пленки под мышкой, сценариями и кокаином в своих однокомнатных квартирках, надеющиеся ставить фильмы, ищущие талантливых молодых девушек и парней, чтобы прочитать роль или потрахаться, коротая время. Далее следовали уже состоявшиеся продюсеры с кабинетом, секретаршей и сотней тысяч долларов на перспективный проект. Они звонили агентам и в агентства с просьбами присылать актрис и актеров на просмотры. Эти продюсеры имели на своем счету как минимум по одному фильму. Обычно низкобюджетному, не окупившему даже стоимости пленки, который прокатывался в самолетах и кинотеатрах для автомобилистов. Эти продюсеры платили калифорнийским еженедельникам за то, что они включали их творения в десятку лучших фильмов года. Или, ссылаясь на «Вэрайети»,[14] писали о том, что в Уганде фильм превзошел по кассовым сборам «Унесенных ветром». Сие означало, что «Унесенных ветром» никогда не показывали на экранах угандийских кинотеатров. У этих продюсеров на столе обычно стояли фотографии кинозвезд с надписью «С ЛЮБОВЬЮ». Свой рабочий день они посвящали собеседованиям с красавицами-актрисами, которые очень серьезно относились к своей работе и представить себе не могли, что для продюсеров это не самый худший вариант времяпрепровождения, тем более что при удаче они могли еще рассчитывать и на минет, от которого улучшалось пищеварение. Если актриса кому-то из них действительно западала в душу, ее приглашали на ленч в столовую студии и представляли тяжеловесам, проходящим мимо. Тяжеловесы проделывали то же самое в дни своей молодости, поэтому обычно не возражали против того, чтобы их задержали на секунду-другую. Но время на молоденькую актрису у них находилось только в том случае, если они видели в ней что-то особенное. Тогда она получала шанс на кинопробу.

Девушки и юноши знали правила, понимали, что честной игры ждать не приходится, но не оставляли надежды схватить удачу за хвост. Поэтому делали ставку на продюсера, режиссера, кинозвезду, но никогда, если хоть что-то соображали, на сценариста. Теперь-то до меня дошло, какие чувства испытывал в Голливуде Озано.

Но при этом я полностью осознавал, что это тоже элемент ловушки. Наряду с деньгами, роскошными кабинетами, лестью, напряженной атмосферой совещаний и ощущением причастности к такому важному делу, как создание фильма. В общем, на девушек я не смотрел. А если вдруг возникали плотские желания, я садился в самолет, летел в Вегас и стравливал давление за игорными столами. Калли всякий раз пытался прислать шлюху в мой номер. Я отказывался. Не из ханжества — искушение было сильным. Но играть мне нравилось больше, да еще и мучило чувство вины.

Я провел две недели в Голливуде, играя в теннис, обедая с Дораном и Маломаром, посещая вечеринки. Последние мне нравились. Однажды я встретил увядшую звезду, которую представлял себе в молодости, занимаясь онанизмом. Ей было за пятьдесят, но выглядела она — спасибо подтяжкам лица и салонам красоты — прекрасно. Разве что немного располнела да лицо стало чуть одутловатым от пристрастия к спиртному. На вечеринке она вновь напилась и пыталась с кем-нибудь трахнуться, не делая разницы между мужчинами и женщинами, но не смогла найти желающего. А ведь именно ее миллионы американцев мечтали увидеть в своей постели. Печальное дело, что тут скажешь. Но в целом вечеринки мне нравились. Знакомые лица актеров и актрис. Агенты, лучащиеся уверенностью в себе и в завтрашнем дне. Обаятельные продюсеры, напористые режиссеры. Должен признать, что единственной занудой на этих вечеринках был я.

А потом, мне нравился ласковый климат. Я любил бродить по обсаженным пальмами улицам Беверли-Хиллз, среди кинотеатров Уэствуда, в которые молоденькие студенты приглашали ослепительно красивых девиц. Я понимал, почему писатели тридцатых годов «продавались» Голливуду. Зачем корпеть пять лет над романом и заработать две штуки, если можно наслаждаться жизнью, получая те же деньги еженедельно?

Днем я работал в своем кабинете, обсуждал сценарий с Маломаром, ходил на ленч в столовую студии, заглядывал на съемочную площадку и наблюдал, как снимают фильм. Творческое напряжение актеров и актрис зачаровывало меня. А однажды просто потрясло. Молодая пара играла эпизод, в котором юноша убивал подружку, когда они занимались любовью. После съемки они упали друг другу в объятия и разрыдались, словно пережили настоящую трагедию. И в обнимку ушли со съемочной площадки.

Ленч в столовой студии всегда поднимал мне настроение. Я встречал людей, которых частенько видел на экране, и, казалось, все они читали мою книгу, во всяком случае, так они говорили. К моему удивлению, выяснилось, что актеры и актрисы очень немногословны. Зато они умели слушать. Продюсеры трещали без умолку. Режиссеры ели, погруженные в свои мысли, обычно в компании трех или четырех помощников. Свободнее всех вели себя техники. А вот сам процесс съемок нагонял на меня тоску. Грех было жаловаться на жизнь, но мне недоставало Нью-Йорка, общения с детьми, регулярных обедов с Озано. Иной раз я вечером летел в Вегас, проводил ночь в казино и ранним утром уже сидел в своем кабинете.

И однажды, уже после того, как я несколько раз проследовал маршрутом Лос-Анджелес — Нью-Йорк и обратно, Доран пригласил меня на вечеринку в арендуемый им дом в Малибу. Пообщаться в спокойной обстановке с кинокритиками, сценаристами, актерами, актрисами, режиссерами. Более важных дел у меня не нашлось, в Вегас лететь не хотелось, поэтому я пошел на вечеринку Дорана и впервые встретился там с Джанель.

Глава 29

Такие неформальные сборища частенько устраивались в домах Малибу, оборудованных теннисным кортом и большим бассейном с теплой водой. От океана дом отделяла узкая полоска песчаного пляжа. Гости приходили в повседневной одежде. Я заметил, что большинство мужчин бросали ключи от автомобиля на столик в холле. Когда я полюбопытствовал у Эдди Лансера почему, он ответил, что в Голливуде мужские брюки принято шить в обтяжку, поэтому засунуть что-либо в карман решительно невозможно.

Прогуливаясь по комнатам, я выхватывал обрывки интересных разговоров. Высокая, тощая, темноволосая, очень энергичная женщина увивалась вокруг симпатичного продюсера в яхтсменской кепочке. К ним подскочила низенькая пухленькая блондинка и прошипела: «Еще раз прикоснешься к моему мужу, получишь по манде». Продюсер, сильно заикаясь, успокоил супругу: «Н-не в-в-волн-нуй-й-ся, д-дор-рог-г-гая. Н-ни д-для ч-чег-го др-руг-гог-го он-на уж-же и н-не г-год-дит-тся».

Заглянув в спальню, я увидел парочку, устроившуюся на кровати, и услышал, как женщина голосом очень строгой учительницы командует: «Живо вставай!»

Мужчина, в котором я узнал нью-йоркского писателя, вещал: «Ух, этот кинобизнес! Если у тебя, скажем, репутация великого дантиста, тебе предложат заняться нейрохирургией». Еще один озлобленный писатель, подумал я.

Вышел на автостоянку у автомагистрали, проложенной вдоль побережья, и увидел Дорана и нескольких его приятелей, восхищающихся двухместным спортивным автомобилем «Статц Беакэт». Кто-то сказал, что эта модель стоит шестьдесят тысяч долларов. «За такие деньги он должен не только ездить, но и делать минет», — прокомментировал Доран. Все рассмеялись. «Как ты решился просто припарковать его? — спросил Доран у владельца автомобиля. — Это то же самое, что работать в ночную смену, женившись на Мэрилин Монро».

В принципе я пошел на эту вечеринку ради того, чтобы встретиться с Кларой Форд, которую полагал самым лучшим американским кинокритиком. Потрясающе умная женщина, виртуозно владеющая пером, она прочитывала множество книг, смотрела все фильмы, и в девяносто девяти случаях из ста ее мнение полностью совпадало с моим. Если она хвалила фильм, я точно знал, что я могу на него идти: возможно, он мне тоже понравится, но уж в любом случае я смогу высидеть в зале до окончания сеанса. Ее рецензии максимально приблизились к художественной прозе, но при этом она никогда не мнила себя писателем. Положение критика полностью ее устраивало.

Шансов поговорить с ней у меня было немного, но я особо и не переживал. Мне лишь хотелось увидеть ее вживую. Пришла она с Келлино, и он не отпускал ее от себя. А поскольку вокруг него мгновенно собиралась толпа, Клара Форд тоже оказалась в центре внимания. Так что я сидел в углу и наблюдал.

Лицо Клары, небольшого росточка миниатюрной женщины, светилось умом, так что в моих глазах она выглядела писаной красавицей. В ней каким-то образом уживались предельная жесткость и наивность. Она могла выставить других нью-йоркских кинокритиков последними дилетантами, очень аргументированно, словно окружной прокурор, располагающий неопровержимыми уликами. Она могла разнести в пух и прах парня, чьи юмористические колонки о киношных делах в воскресном приложении вызывали не смех, а раздражение. Она так врезала одному апологету авангардистского кино, что потом ему пришлось долго доказывать, что он не верблюд.

Я видел, что вечеринка ей нравится. И она понимала, что Келлино своими ухаживаниями дурит ей голову. А Келлино так лучился обаянием, что казалось, передо мной не реальная жизнь, а сцена из фильма. Келлино поигрывал ямочками на щеках, как мускулами, и Клара Форд, несмотря на ум и проницательность, уже начала таять.

— Вы думаете, Келлино позволит ей трахнуть себя на первом свидании? — внезапно раздался голос у моего плеча.

Принадлежал голос очень миловидной блондинке, уже далеко не девушке. Я предположил, что ей где-то под тридцать. Как и у Клары Форд, ум придавал особую красоту ее лицу.

Белоснежная кожа обтягивала высокие скулы, и я заметил, что кожа эта прекрасно обходится без макияжа. А ее большие карие глаза могли загораться радостью ребенка и становиться трагичными, как у героинь Дюма. Возможно, в момент нашей встречи такие сравнения не пришли мне в голову. Возможно, они появились позже. Тогда ее карие глаза озорно поблескивали. Похоже, ей нравилось пребывать на периферии, а не в центре событий. Чем-то она напоминала подростка, ужасно довольного тем, что его оставили в покое и теперь он может заняться интересующим его делом. Я представился и услышал в ответ, что ее зовут Джанель Ламберт.

Теперь я ее узнал. Видел в эпизодических ролях в нескольких фильмах, и она всегда играла очень хорошо. С полной самоотдачей. Не вызывало сомнений, что она восхищена Кларой Форд и, наверное, всякий раз раскрывала ее статью с надеждой, что критик напишет и про нее. Видать, не написала, потому что Джанель определенно дулась. Другая женщина сочла бы необходимым пройтись по Кларе, но Джанель все-таки не держала на нее зла.

Она знала, кто я такой, и произнесла по поводу моей книги положенные слова. Я, как обычно, сделал вид, что пропускаю комплименты мимо ушей. Мне нравилось, как она одета — скромно, но со вкусом, и никакой тебе высокой моды.

— Подойдем, — предложила она.

Я думал, что она хочет пообщаться с Келлино, но, когда мы смешались с толпой, понял, что ей очень хочется завязать разговор с Кларой. Джанель говорила что-то умное, но Форд не ответила взаимностью, возможно, потому, я, во всяком случае, так подумал, чтобы не привлекать лишнего внимания к такой красавице.

Внезапно Джанель повернулась и вышла из группы окруживших Келлино и Форд людей. Я последовал за ней. Я видел лишь ее спину, но у двери, догнав ее, обнаружил, что она плачет.

Как же ей шли слезы! На золотисто-коричневой радужке глаз проступили черные точки, а может, коричневые, более темного оттенка (потом я выяснил, что Джанель носила контактные линзы), и слезы оптически увеличивали глаза, добавляли золотистости. Я также понял, что глаза она немного подкрасила, потому что от слез потекла тушь.

— Вы прекрасны, когда плачете, — имитировал я Келлино в одной из сыгранных им ролей героя-любовника.

— Пошел ты на хер, Келлино, — ответила она.

Я ненавижу матерящихся женщин. Но только у нее слово «хер» звучало мелодично и дружелюбно. Наверное, сказался южный акцент.

Может, такое впечатление создалось у меня потому, что слово это вошло в ее лексикон в самое последнее время. Может, потому, что она улыбалась, давая мне понять, что обращается не к Келлино, а к его имитатору. Улыбалась она во весь рот.

— Не знаю, почему я такая глупая. Но я никогда не хожу на вечеринки. И на эту пришла лишь потому, что хотела повидаться с ней. Я от нее в восторге.

— Она хороший критик, — согласился я.

— И она такая умная. Однажды она так хорошо написала обо мне. Я думала, что я ей нравлюсь. А сегодня она меня в упор не видела. Уж не знаю почему.

— На то есть веские причины. Вы прекрасны, а она — нет. На этот вечер у нее есть определенные планы в отношении Келлино, и она не хочет, чтобы он отвлекался на вас.

— Это глупо. Я не люблю актеров.

— Но вы прекрасны, — настаивал я. — И ума вам не занимать. Она просто обязана вас ненавидеть.

Впервые она посмотрела на меня с неподдельным интересом. Мне-то она уже давно нравилась. За то, что красива. За то, что не ходит на вечеринки. За то, что не любит актеров, даже таких обаятельных красавцев, как Келлино, в безупречно сшитых костюмах, с тщательно уложенными волосами. И за то, что умна. Опять же, она могла плакать на людях только потому, что кинокритик не пожелала с ней общаться. Вот эта ранимость и побудила меня пригласить Джанель на обед и в кино. Я не знал, что Озано мог бы просветить меня на этот счет. Ранимая женщина может убить тебя в любой момент.

Пусть это покажется странным, но сексуального влечения к Джанель я не испытывал. Просто она мне чертовски понравилась. Несмотря на красоту и удивительно счастливую, пусть и с непросохшими слезами, улыбку, с первого взгляда на сексуальную женщину она не тянула. А может, сказалась моя неопытность в этом вопросе. Потому что позже, увидев ее, Озано безапелляционно заявил, что она излучает сексуальность, как раскаленная вольфрамовая нить — свет. Я передал Джанель слова Озано, и она сказала, что это, должно быть, случилось с ней после того, как она встретила меня, так как раньше она обходилась без секса. Когда я начал подтрунивать над ней, говоря, что такого быть не может, она радостно мне улыбнулась и спросила, доводилось ли мне слышать о вибраторах?

Забавно, но рассказ взрослой женщины о том, что она мастурбирует с вибратором, только усилил мое влечение к ней. Объяснение тут простое. Ее слова ясно давали понять, что она не распутница, хотя очень красива и живет там, где мужчины кидаются на женщин с той же быстротой, что кошка — на мышку, и в основном по той же причине.

* * *

Мы встретились с ней за две недели пять раз, прежде чем добрались до постели. Возможно, до того, как мы переспали, нам было даже и лучше.

Днем я шел на студию, работал над сценарием, потом пропускал с Маломаром стаканчик-другой, возвращался в отель «Беверли-Хиллз» и читал. Иногда шел в кино. В дни, когда встречался с Джанель, она приходила в мой люкс, а потом на ее автомобиле мы ехали в кино, в ресторан и возвращались в люкс. Немного выпивали, болтали, и где-то в час ночи она отправлялась домой. Мы были друзьями — не любовниками.

Она рассказала мне, почему развелась с мужем. Беременной, ей ужасно хотелось трахаться, а он к ней и близко не подходил. Когда родился ребенок, ей нравилось кормить его грудью. Нравилось, что молоко брызжет из груди, нравилось смотреть, с каким удовольствием сын сосет грудь. Она хотела, чтобы ее муж попробовал молоко, пососал грудь, почувствовал, как оно течет. Она думала, что это будут потрясающие ощущения. Он же в отвращении отпрянул. И перестал для нее существовать.

— Я никому об этом не говорила, — призналась она.

— Господи, да он просто чокнутый! — прокомментировал я.

Как-то вечером мы засиделись на диване. Обнимались, как дети, я уже стянул ей трусики пониже колен, когда она отпрянула и вскочила. К тому времени в предвкушении неизбежного я уже спустил штаны, но она, смеясь и чуть не плача, сказала: «Извини. Я интеллигентная женщина и, конечно, все понимаю. Но не могу». Тут мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Действительно, выглядели мы презабавно, с голыми ляжками и лобками. Она — с белыми трусиками пониже колен, я — с брюками и трусами, спущенными на лодыжки.

К тому времени я уже так свыкся с ней, что просто не мог на нее злиться. Да и отвергнутым я себя не чувствовал.

— Все нормально, — пробормотал я и вернул брюки на положенное им место.

Она натянула трусики, и мы вновь принялись обниматься на диване. Когда она уходила, я спросил, придет ли она завтра. Услышав ее «да», я уже знал, что она ляжет со мной в постель.

Вечером она пришла в мой люкс, поцеловала меня, застенчиво улыбнулась.