Детство 2 Панфилов Василий
Ели в молчании и почти в полной тишине. Иногда только дядюшка, мыслями где-то сильно не здесь, хмыкал, бубнил себе под нос невнятное, да морщил лоб.
— До вечера! — попрощался он. — Не выходите из комнат, если только по нужде.
Хлопнула дверь, и мы переглянулись.
— Што-то он мне разонравился, — делюсь сомнением с Санькой, заковырявшемся в носу.
— Думаешь? — палец с добытым содержимым обтёрся о стену.
— Важный такой! Сговаривались на сопровождение, штоб в дороге не цеплялся никто, а ишь, разогнался! Решил всё за нас, и даже не спросился.
— Так, — Санька нахмурился, вытащив наконец противный палец из ноздрей, — взрослый ведь!
— И што? — уставился я на нево. — Родня, што ли? Такой себе чужой дядька, на сопровождение уговоренный. А тут – нате! Командует, как так и надо!
— Думаешь? — Чиж не договорил, состроив аферистскую рожу.
— Ну… — я полез в затылок, — навряд ли. То есть могёт быть и такое, потому как где тот атаман, а где етот дядюшка! Решит себе быть в вольном плавании, и што? Мало ли какое место мы в ево планах заняли? Но ето так, вовсе уж паранойя!
— Чо?
— Подозрительность такая нездоровая, когда везде враги мерещатся.
— А, — дружок закивал, — как у Матрёнихи!
— Ну вроде как. Да не сбивай меня своей Матрёнихой!
— Какая она мне своя?! — возмутился Санька. — Тебе даже ближе как родня, хотя вовсе уж дальняя! А если не, подозрительность ета нездоровая, через аферистику не в нашу пользу? Тогда што?
— А нагнуть! — показал я руками для наглядности. — Под себя, под атамана, под вообще. Штоб так вот – сказал он, а мы выполнять привыкли, вроде как надо. Старшие потому што.
— Зачем надо? — не понял Чиж.
— Вообще! Я ж такой, што голова интересно работает, и если она будет работать больше в чужую пользу, чем в собственную, то вот оно и надо! Ему. Или им. А ты художник. Пусть пока и не очень как, но с талантами, и сам себя прям щас вот прокормить можешь. Тоже интерес до тебя, если по уму. Не сразу прям большой, а лет через несколько, но козырный. Не себя кормить будешь, а ково-то там, а через етого ково-то уже себя. Скудней.
— Мудрёно! — тряхнул головой дружок.
— А жизнь, она вся такая и есть, — я начал собираться. — Простая если, то она только у землекопов каких. Бери больше, кидай дальше, а пока летит – отдыхай! А думать за тебя десятник будет, в свою пользу.
— Сбегаем?
— Уходим, — уточнил я, дёрнув подбородок вверх, — только што часть багажа… а, ладно! Переодеться во што попроще, под Хитровку, у нас есть. Я книги возьму и гитару, ты художницкое всякое. Не так много и оставляем.
Вышли как так и надо, никому до нас дела. Да в ближайшем переулке без людей и переоделись, поглядывая по сторонам и зябко ёжась на холодном влажном ветру с водяной мелкой крупой. На футляр гитарный чехол полотняный натянули вдвоём, саквояжи в узлы из меблирашечной скатерти и наволочки, да туда же одёжку понапихали – ту, што барская почти. Так оно всё комом и торчит, и што там за узел, бог весть!
— Тьфу ты! — я ажно запнулся, чувствуя себя дурачком из сказки. Не таким, которому потом царевишну в жёны, а просто.
— Чево?
— Куда идти-то? — отвечаю досадливо. — Учителки-то мои пока в гимназии, а сразу так на Хитровку, оно как бы и не стоит!
— Пошатаемся! — отмахнулся Санька. — До трактира извозчичьего дойти, да и посидим!
— И то!
— К родственникам, вишь, приехали, — степенно пояснил я немолодому половому в белоснежной рубахе, — так они на службе пока. Ты нам местечко отведи, штоб до вечера посидеть, никому не мешая.
— Извольте, — дёрнул тот козлиной бородой, окинув нас внимательным взглядом, — вон в тот угол аккуратненько и будет. А по какой они части у вас служат?
— По умственной, — заважничал Санька, надувшись гордой жабой, — и ето… чаю нам сразу! С калачами и вообще, как полагается. Со всеми заедками.
— Соскучился, — пояснил он, когда половой отошёл, — на што я не балованный, но на Москве даже хлебушек ржаной получше калачей одесских будет! Брюхо вроде и сыто, но раз всё равно здесь, то почему бы и не да?
— Вода, — пояснил я важно как знаток и старожил, — даже и в Петербурхе такой нет!
Сидели, напиваясь чаю и налупливаясь калачами, важные такие! Будний день, до полудня не дотянуло, а мы в трактире. Чай пьём! Потому как можем себе позволить!
В трактир иногда заходили извозчики. Не ваньки деревенские с заморенными клячонками, прибывшие на заработки из деревень по окончанию основных работ, а настоящие. Такие себе степенные мужчины, крепкие и осанистые в большинстве.
Тепло одетые, потому как под дождём и ветром сидеть, они сразу сбрасывали подсыревшую верхнюю одежду к печи, от которой тянуло запахами сырово сукна. И к столу!
Чай заказывают, щец горячих, яичек калёных, сомовины пожирней. Ну и водки. Но ето не для пьянства ради, а так, для сугрева и отдыха.
Говорят о своём степенно, иногда гоготать начинают. Долго не сидят, полчаса самое больше.
— Должны уж, — я защёлкнул часы назад, — пошли!
После такой двойной обжорки идти тяжко. Поклажа, она сама не очень-то и лёгкая, так ещё и такая же в животе. Набарабанились до полной отдышки и утиной походки. Дорвались до калачей московских!
До дома учительш небыстро добрались. Но вот и он, да дворник тот же, знакомый уже.
— Здрасти, дяденька, — говорю со всем вежеством, — мы до Никитиной Юлии Алексеевны. Дома они?
— Дома, — а сам щурится да бороду поглаживает. Вроде как и не в воротах стоит, но и проходу не даёт.
— А ето, — порылся я за пазухой, — вот, по случаю! Досталось, а там взрослое што-то, мне пока и не понять.
Цапнул тот коробочку картонную грабками своими мозолистыми, открыл, да и побурел.
Головой тока, как мерин от слепней, да ещё раз глянул.
— Иди, — а голос у самово сдавленный.
— Што там? — поинтересовался Санька, когда мы начали подыматься.
— Открытки порнографические, — вполголоса ему. — Вишь? Пригодились! Такой себе подарок, по случаю через Ёсика купил. Мне-то они пока без интересу, а постарше кто – вот, буреют. Хитровским тоже закупил ерундистики етой на подарки. Американские!
— А они чем от наших отличаются? — озадачился дружок. — На Хитровке етой дряни полно!
— Екзотика! — поднял я палец. — Та же дрянь, но если баба чорная или индейская, в перьях, так вроде оно и ого!
— Не понимаю, — замотал головой Чиж.
— А я? Но вишь! Нравится им.
Учительши встретили нас так, што сразу видно – рады! Не суетятся, как тётя Песя, но не хужей! Жалко даже стало, што времени на посидеть нет.
Не то штобы совсем нет, но потом. Сперва на Хитровке появиться нужно, и непременно до тёмнышка. Пройтись, значицца, да морду лица показать всем знакомцам. Вернулся, дескать, вот он я!
А то впотьмах и тово, вляпаться можно. В историю. Мало ли, не узнают сразу! Толку-то мне, што они потом виноватиться будут.
Посидели с ними, и снова за чаем, но уже так, вовсе уж чутка. Воды тока в себя залили горячей, да я от варенья из княженики отказаться не смог.
За Одессу чуть-чуть рассказали, без подробностей пока. Без тёти Песи и вообще. А ну как? Верю им так-то, но потом!
Самих учительш послушали, дачные всякие истории. Ничево так! Но после Одессы оно как бы и жидковато. Ну, волка они видели, обокрали одну из соседних дач. Мелко!
Но покивали, глаза покруглили, потому как етикет! Даже если совсем неинтересно, то вид делай!
Потом я им конверт с деньгами отдал, ну и вещи пока оставил. Не тащить же! Одёжку барскую на Хитровке как бы и незачем светить. Надо будет, так и до них переодеться дойду. Книжки с гитарой тоже пока. Мало ли? Приду, а там всё! Занято место! И буду с барахлом таскаться, пока новое не найду.
Вышли с дома налегке, и так оно и славно стало! Домой вернулся, в Москву! Подивился сам на себе, как етот город успел за дом посчитать, ну да и ладно!
Переглянулись с Санькой, поулыбались, да и пошли походкой такой, расхлябанной малость, как босяки ходят. До рынка Хитровского дошли тока, до самово краешка, так и вовсе захорошело. Расслабился!
На сентиментальность чутка пробило. Дескать, дойду сейчас до флигеля, повидаю Аркадия Алексеевича с Максимом Сергеевичем. Не самые такие люди, а вот поди ты! Свыкся, даже и скучал мал-мала за чудачествами ихними.
— А! — дыхнуло мне в лицо. — Вот он, голубчик!
Я назад шарахнулся, да в шарахе етом и голову поднял. Стоит, падла! Дмитрий Палыч, будь он неладен! Скалится пьяненько.
От неожиданности такой я ещё больше назад подался, да и оступился.
И раз! За ворот меня – да так, што дыхание перехватило, да болью по горлу шибануло. На ноги вздёрнули, да тут же бац! По голове.
— Мальчишка! — и снова по голове. Ладонью вроде, как оплеуха, но крепенько так, што ажно в ужах звенит и ноги подгибаются. — Семью нашу позоришь!
— Ученик нерадивый, — подблеивает козликом Дмитрий Палыч, прыгая рядом и норовя ткнуть, — бегунок!
В глазах мутится от постоянных тяжёлых оплеух Ивана Карпыча. Успеваю только заметить Саньку и то ли крикнуть ему, то ли шепнуть, про бегство.
Дальше провалы в памяти, будто сознанием иногда уплывал куда-то в тёмный омут. Потащили меня за ворот, постоянно награждая оплеухами. Если я пытался встать на ноги – Иван Карпыч дёргал так, што я сбивался, и снова потом волокся полузадохнувшимся. Подымал вяло руки для защиты, удар следовал сильнее.
— Вот! — слышу сквозь помрачение. — Племянник мой! Отдали в ученики достойному мастеру, так мало што сбёг, так и клеветать начал!
В руки полицейсково служителя перекочевала ассигнация.
— Квёлый он какой-то! — сказал тот, приседая подле меня и подымая голову за волосы. Снова омутный провал, и вот я уже лежу на толстом бревне, рубаха ползёт вверх.
Рванулся из последних сил, держат! Крепко держат. И лицо Ивана Карпыча перед глазами. Присел, смотрит нехорошо, с какой-то ярой злобой.
Свист розги, поясницу ожгло резкой болью. Ещё, ещё. Из последних сил рванулся, пытаясь зубами вцепиться в ненавистное отныне и навсегда лицо, темнота.
Двадцать шестая глава
Санька имеет вид самый хмурый и виноватый. Вечно улыбчивый, сидит сейчас на щелястом табурете возле койки, куксится мало не до рёва, глаза полусырые и вид такой виноватый-виноватый!
— Моя то вина! — повторяет раз за разом, тиская добела кулаки не слушая ничево. — Я, вишь, дёрнулся до учителок. Пока добёг до них, пока туды-сюды, вот оно и так! А если б сразу на Хитровку, то ого! Поднял бы народ за тебя. Не замай!
— Сань…
— Не дури, — пытается помочь мне Мишка Пономарёнок, подвигая табурет поближе, штобы не повышать голос. — Слыхал небось, што хорошая мысля приходит опосля? Добежал бы, а дальше писано вилами по воде. Признали бы тебя или нет, поднялись бы за Егорку сразу иль чуть погодя, ето всё мудрствования. Те, што от Лукавого. Ясно?! А и поднялись бы! Думаешь, к лучшему?
— Розги мне всё равно влупить бы успели, пусть даже ты как ветер до Хитровки бежал, и там тоже сразу, — поёрзав на животе, устраиваюсь поудобней на пропотевшей простыне, — а дальше ещё хужей могло выйти!
— Ага! — закивал Мишка. — Одно дело, когда учительши разгневанные на извозчике прискакали, такие все дамы с положением, и другое – оборванцы хитрованские. Другое отношение сразу! То через тюрьму и бунташность, а то через благотворительное общество и попечение от серьёзной публики.
Санька дёргает плечами, не слишком-то успокоенный, вид по-прежнему хмурый, но хоть виноватиться чутка перестал. Не так штобы успокоенный, но хоть на человека похож, а не на схимника кающевося.
— Здорово болит? — поинтересовался Мишка негромко, стараясь не тревожить лежащего на соседней койке мужчину с крупными каплями пота на желтоватом лице.
— Ето? Так, не очень… незадача просто вышла. Розги-то мне, вишь ты, по-божески полицейский служитель прописал, ето санитар хорошо пояснил. Болюче, но ничево так, не калечно.
— А што тогда? Загнило? — голос полон сочувствия.
— Агась. Пока в жару метался. Розги-то оно – тьфу! Обидно больше. А тут одно к одному наложилось, но больше тумаки Ивана Карпыча, да задохлость моя, когда волочил. Одно к одному так и легло, што до нервической горячки и дошло. Три дня мало што не в беспамятстве.
— Вот за голову – да, — вздыхаю я, — жалко! Тумаков надавал, так до сих пор туман стоит! Сотрясение мозга, так доктора говорят, да горло чуть не поломал. Слышишь? Хриплю!
— Ивана Карпыча тоже – тово! — разродился злорадно Пономарёнок. — Высекли!
— Да ладно!? — восхитился я.
— Плетьми? — хищно подался вперёд Санька.
— Не, — Мишка замотал головой и достал яблоко, — бушь?
— Не, — отказался я, — горло передавил, теперь ещё недели две, а как бы и не больше, кашицами питаться буду, да бульонами. Говорить, так и ничево, а глотать так только воду. Жевать тоже никак, в горле отдаётся.
— Давай, — не стал отказываться Чиж, захрустев, — а сладкое!
— А то! Да, не плетьми Ивана Карпыча, — продолжил Мишка, — розгами. Он замолк, напуская на себя вид таинственный и важный.
— Пока! — выпалил наконец он. — Пока розгами! Нарушение общественного порядка, решили вот так. Отходили крепко, што сам встать не смог! Тот же служитель полицейский и охаживал, да говорят, со всем нашим усердием! Тебя-то он по долгу службы, пусть даже и говоришь, что дядька ассигнацию сувал, а самово ево – ого! От всей душеньки!
— Пока? — я ажно подался вперёд, не обращая внимания на заболевшую спину.
— Агась! — Мишка засиял начищенным пятаком под свечой, чуть не лучики от нево идут. — Дело передали в волостной суд – к вам, в Костромскую губернию. Федул Иваныч говорит, што непременно добавят! Дескать – даже не потому, што дело чутка самую резонас… резонансное! А потому, што вроде как для порядка. Очень уж не понравилось властям московским, как он тебя волочил, полузадохшевося.
— Как же! — фыркнул Санька, подрастерявший за хитровскую весну да одесское лето немалую часть простодырой деревенской наивности. — Не понравилось! Учителкам не понравилось, а через них и общественности с комитетами. Вот штоб успокоить общественность ету, так оно и вот! Без етово бы шиш с маслом! А дома ему непременно добавят, тут Мишка не врёт!
— Угу, — кивнул я, стараясь давить довольную улыбку, — а с документами што?
— Такое себе, — Санька сделал рукой, — вроде как и хорошо, но непонятно. Через газету знаем, што Владимир Алексеевич на што-то там интересное набрёл по твоему делу и весь в ентузиазме. Так писал. А насколько етот ентузиазм на тебя идёт, сказать не могу. Репортёр же! Они не столько за правду, сколько за интересное для публики.
— Мастер говорил, — Мишка ревниво покосился на Саньку, — што даже если и не выйдет через Гиляровского, то всё равно можно! После таково инци… дента, из общины деревенской выйти вполне себе можно. Тем более, общественность.
— А дальше?! — зашептал я, вытянув шею.
— А дальше, — Мишка чутка потянул, делая на лице улыбку, — вообще тьфу! Ты же на сапожное ремесло выучился, пусть даже и как холодный. Сдать в управе, и всё тут! Такой себе дееспособный станешь. Не взрослый, но сможешь на Москве оставаться, как ремесленник.
Взяток, канешно, понараздавать придётся, но ничево таково, што не потянуть.
— Было бы всё так просто, — протянул Санька.
— А и не всё! — согласился Пономарёнок. — Законы-то у нас какие? Через дышло! За Егора учительши да газетчики заступятся. Да собственно, уже заступились. А купцы?! Так-то оно не всякому…
Мишка виновато посмотрел на Чижа, на што тот только плечом дёрнул.
— Вытащим! — пообещал я горячо. — Я не я буду, а вместе будем, в Москве!
— Как учителки? — поинтересовался Мишка, переводя разговор на другое.
— Приходят! — похвастался я. — Каждый день! Хотели на квартиру к себе забрать, да нельзя. Доктора оставили понаблюдать, потому как голова. Да и с документами, наверное, не так всё и просто. Не родственники, дескать, и не опекунши! И вряд ли дадут.
— Непросто, — закивал Мишка. — Федул Иваныч тоже тебя забрать хотел, но нет! Упёрлись.
— Жаль. А Дмитрий Палыч што?
— А што? — вздохнул Мишка. — Пьёт! Ничево-то ему, ироду, и не сделать по закону! Не он тебя волочил, а што рядышком шёл, так за то и не накажешь. Но не к добру ему то! Пьёт всё больше, работает всё меньше. Так… огрызок человеческий. Дочек если замуж успеет выдать, то уже и хорошо. Но думаю, много раньше от водки сгорит.
— Бог с ним!
— Сам как? — поинтересовался я у Саньки.
— Ну, — пожал тот плечами, — ничево. Скушно только без тебя, а так и ничево. Живу вот у Федула Иваныча пока, по хозяйству помогаю. Он сказал, што сейчас ко мне вроде как и заодно присмотреться могут, с полиции кто по части документов. Если на Хитровке, то вроде как и не вполне благонадёжен.
— Не сцапают? В вошьпитательный дом-то?
— Не! — отозвался за Саньку Пономарёнок. — Мастер говорит, што сейчас такое всё… подвешенное. Склоняются пока на опеку. Хватать не станут!
* * *
Дело подвисло, но покамест отдали меня под временную опеку Владимира Алексеевича.
— Нет ничего более постоянно, чем временное!
Гиляровский искромётно шутит, рассказывает в лицах наисмешнейшие байки, и перезнакомился со всеми больными из моей палаты, и едва ли не с половиной медицинского персонала больницы. С теми, с кем ещё не был знаком.
— Людмила Ивановна! — басовито зашептал он через весь коридор, завидев немолодую милосердную сестричку, — всё-то вы хорошеете, проказница! Не будь я прочно и счастливо женат, небось приударил бы за такой прелестницей!
От ково другово такого моветона почтенная Людмила Ивановна и не потерпела бы! Но Владимир Алексеевич крутит ус, лукаво подмигивает, и смолоду некрасивая баба – вот ей-ей, чувствует себя не иначе как молоденькой девчонкой, впервые пришедшей на деревенское гулянье.
— Степаныч! — из внутреннего кармана бекеши извлечён пахнущий копчёной рыбой балык, — как знал, что тебя встречу! Держи! Волжская!
Расчувствовавшийся санитар неловко принимает дар. Мелочь! А какое внимание от уважаемово человека, известного всей Москве! Тут и сам себя зауважаешь.
Гиляровский заполнил собой всю немаленькую больницу. Басовитым шмелём он гудит из палаты, кабинета врача и внутреннего дворика. И полное впечатление – одновременно!
Я уже в пролетке, закутанный от неблагостной октябрьской погоды. Жду. Владимир Алексеевич садится наконец, и под ево немаленьким весом проседает экипаж… Но нет! Будто телепортировавшись, он оказывается в десятке сажен, штобы обсудить што-то важное с пожилым доктором.
Кучер, свесившись с облучка, только головой вертит, да ругается восхищённо вполголоса.
— Трогай! — Владимир Алексеевич сел таки в пролетку. — Столешников переулок, дом девять!
Ехали пока, так целая екскурсия получилась. Так вкусно рассказывал о домах, мимо которых процокивала наша лошадка, што прямо ой! Даже извозчик заслушивался, повернувшись вполоборота.
Дом такой ничево себе, богатый! Не так штобы прям баре живут, но видно, што люди не из последних. Пока поднялись на третий етаж, так я даже заробел немножечко – как примут-то?!
Мария Ивановна, супруга моево временного опекуна, встретила меня благожелательно и очень флегматично.
— Я иногда подумываю заявиться с крокодилом на поводке, — доверительно наклонившись ко мне, зашептал Гиляровский на всю квартиру, — так думается, что она и тогда только улыбнётся, да устроит крокодила поудобней в нашей ванной!
Губы у меня сами растянулись в улыбке, а Владимир Алексеевич захохотал басовито.
— Наденька, — представил он дочь, притянув её к себе. Такая себе… в папу.
«Лучше б в маму», — вылезло язвительно, но к счастью, не на язык.
— Твоя комната, — провёл он меня в небольшую комнатушку с железной кроватью, шкафом и письменным столом. — Юлия Алексеевна и Степанида Фёдоровна уже доставили вещи. Место нашлось бы и для Александра, но увы и ах…
Гиляровский развёл руками.
— …судебная система.
Я покивал, зная о том напрямую от мастера Жжёнова. Опекун же мой, чуть замявшись, прикрыл дверь и присел на стул, показав жестом на застеленную кровать.
— Я должен рассказать тебе о ходе расследования, — начал он непривычно серьёзно, — единственное – ты должен пообещать мне не лезть в этот гадюшник как минимум до совершеннолетия.
Киваю, чуть помедлив.
— История твоего отца, — опекун повернулся на стуле, прикрыв глаза, — оказалась много сложней, интересней и трагичней, чем мне представлялось.
— Нет-нет! Никаких там барских бастардов и прочих, — он пренебрежительно махнул рукой, — низкопробных сюжетов. Нормальный крестьянин… из свободных!
Владимир Алексеевич приоткрыл глаза и уставился на меня пронзительно, явно вкладывая в ети слова што-то большее. Ну да потом переспрошу!
— Солдатчина, Балканская война, — опекун пожал могучими плечами и снова подёргал ус. — А знаешь? Ведь мы с ним, скорее всего, пересекались! Н-да… Вернулся, а деревни и нет.
Холера. Все померли.
— От холеры? — в голос вылезает недоверие. Холера, она конечно та ещё зараза, но штоб прямо целая деревня, до единого человека?!
— Просто – зараза какая-то, — он грузно ворохнулся на стуле, — а чиновники, даже если от медицины, утруждать себя не любят. И – карантин. На несколько лет. Если бы не карантин, он может и осел бы на земле предков, а так сложилось, как сложилось. Записался мещанином…
— Точно?!
— Точнее не бывает, — опекун снова подёргал себя за ус, не разделяя мою радость, — и вот здесь-то начинается интрига. Земля. Записался он мещанином, а потому земля общины отошла государству.
— Ого! — я ажно привскочил, а потом и опустился медленно. А сам бы? Как? Вернулся, а дома нет. И людей. А я с войны тока-тока. Как, остался бы?
— Так-то, брат, — понял меня Владимир Алексеевич, — понял, каково?
— И тут-то, — он снова дёрнул себя за ус, — всё и начинается. Записался твой отец мещанином, но внезапно – по бумагам, оказался крестьянином. Оттого и брак его позже хотели признать небывшим.
— Вот даже как, — медленно проговариваю я. Поддразнивали меня иногда в деревне байстрючёнком! Тогда – просто оскорбление обидное, потому как и не понимал, после болезни-то.
— Да, — кивнул опекун, — так вот. По одним бумагам – мещанин. По другим – крестьянин. И скорее всего, вскрылась как-то эта двойственность.
— Почему? — карканье вместо голоса.
— Земля. По документам он, как последний представитель общины, продал её задёшево одному из местных пропойц, единственное достоинство которого заключалось в дворянском звании. Тот на удивление удачно помер, успев проиграть землю в карту заезжему шулеру. Ещё несколько ходов такого же рода, и земля переходит человеку, приятному во всех отношениях. Не подкопаешься.
— Кто? — каркаю я.
— Потом всё, — опекун серьёзен, — до совершеннолетия! Все имена записаны, рассуждения, ход расследования. У нотариуса хранится.
Поиграли в гляделки, но пару минут спустя я отвернул глаза. Ладно… наверное, он прав. Взять хотя бы Иван Карпыча. Будь я взрослым в полной силе, да со всеми моими навыками, сколько таких мужиков смог бы в брусчатку втоптать?
— Затем, — продолжил Гиляровский, правильно поняв моё молчание, — я должен перед тобой повиниться.
Скрипнув стулом, он развернул его и оседлал, опёршись на спинку. Взгляд серьёзный и чуточку виноватый.
— Боюсь, что в расследовании твоего дела я оказался недостаточно осторожен. В своё оправдание могу лишь сказать, что такого масштаба просто не ожидал! Полторы тысячи десятин! За меньшее убивают.
— И… я наследник? Через отца, как представителя общины?
— Н-нет. Он всё-таки записался в мещане, а эту историю признали «досадным недоразумением». Возможно, при очень удачном стечении обстоятельств эта история может всплыть через много лет, испортив некоторым чиновникам репутацию.
— Ты же… — он замолк, собираясь с мыслями. — Всё, что я буду говорить сейчас – исключительно предположения.
— Получается, что потревожил я змеиное кубло, и… предположительно! Отправился кто-то доверенный – присмотреться.
— Решала.
— Пусть так, — согласился опекун. — Человечек такой неприметный, один или несколько, да с опытом тайных дел. Узнать про тебя несложно, а в процессе и на Ивана Карпыча вышли.
Опять-таки предположительно!
— Уверенно можно сказать, — он потёр нос, — только одно. Дядьку твоего видели в кабаке не раз. Сидел, пил, да рассказывал горячечно что-то там кому-то там… понимаешь?
— Разогрели?
— Хм… можно и так сказать. И подвели, столкнули. Как, гадать не буду – думаю, ты и сам при желании можешь найти варианты, а какой из них окажется правильным…
Снова пожатие могучих плеч.
— …по большому счёту и не важно.
— Расчёт? На Иван Карпыча?!
— Э, брат! — Владимир Алексеевич усмехнулся. — Ты даже и не понимаешь, как удачлив! При большой для тебя неудаче мог и забить. До смерти. Разогретый-то.
Хмыкаю смущённо, так ведь оно чуть и не вышло!
— Да и в пиво могли подсыпать чево, — добавляю задумчиво, — озверину каково!
— Могли, — соглашается опекун, — а могли ещё после порки в полиции отдать обратно сапожнику. Формально если подходить вовсе уж. Смог бы с таким ужиться? Сейчас, после воли?
Мотаю головой так, што мало не отрывается.
— Так-то! А значит, побег и окончательно – репутация неблагонадёжного бродяги.
— Знакомства, значицца, выручили, — произношу задумчиво. — А дядька? Иван Карпыч?
— Здесь, — Гиляровский дёргает ус, — вовсе уж хитрозакрученно получается, детективно. Я достал документы о твоём мещанстве, и в этом случае Иван Карпыч не может быть опекуном, как представитель более низкого сословия. А сейчас вот думаю… вовсе уж шахматная партия получается.
— Так, — в голове у меня начинает крутиться по-умному, — ето если дядька меня не прибивает, то я с испугу подальше от нево? В мещанство?
— Как-то так, — уважительно кивнул Владимир Алексеевич. — Аферу эту можно повернуть и обратно. Если ты крестьянин, то как ни крути, а можешь, пусть даже и очень косвенно, претендовать на ту землю. Маловероятно, но нервы попортить мог бы. Да хотя бы запрет на продажу оной, пока тянется судебная тяжба.
— Не уж! — с тяжёлым сердцем, но вполне решительно, отказываюсь от етаково сценария. — Очень хочется жить!
Двадцать седьмая глава
— Н-да, — Иван Акинфиевич оглядывает меня и собирает густые жёлто-сивые усы в горсть. Стою перед комиссией от ремесленной управы навытяжку, зажав картуз в рукаве и обильно потея. Прохладно в помещении, но очень уж нервенно! И вот прямо сейчас всё не так пошло, как хотелось.
Деньги, справки, настойчивость и хорошее настроение, и вот… стою, потею и портюсь настроением до самово низа.
— И хочется, — Иона Львович, вздыхая, глядит на ого-го какие немаленькие ассигнации, уголки которых соблазнительно высовываются из документов, — но колется! Ой как колется!
Справка о том, што я состою в мещанском сообществе города Трубчевска, што в Орловской губернии. Заверенное нотариусом удостоверение, што проведён опрос свидетелей, и я действительно занимаюсь сапожным ремеслом… и всё зря. И даже с ассигнациями.
— Пойми, малой, — Иона Львович, гулко сглотнув, отодвигает от себя подальше документы с денюжками, проелозив ими по накрытому сукном столу, — мы бы и рады войти в твоё положение. Не ты первый…
— Жиды такое любят, — поясняет бодро ещё один член комиссии, Лука Никитич, — за чертой оседлости невозбранно можно проживать ремесленникам и купцам. Нам-то што! Так, чутка если, руки помаслить. Выше всё!
Палец, весь в шрамиках и мозолях, многозначительно показывает вверх, туда же закатываются глаза и вся жидковатая бородёнка.
— …и ого как выше! Через кагал жидовский, так чуть не самый-рассамый верх…
Читать бесплатно другие книги:
