Детство 2 Панфилов Василий

Ученики малознакомые тоже наворачивают, но помалкивают, только глазами так луп-луп из-за ложки! Такие себе ребята, сырые. Может и выйдет чево толковое, но не скоро.

Я на Хитровке ещё научился в людях разбираться, редко ошибаюсь. Взрослые если да тёртые, там да, а по годкам – ну вот ни разочка почти! Если только в начале самом.

С Мишкой если сравнить, так он и до хромоты этой злосчастной такой уж упёртый был, што прямо ой! Не просто урок сделать, а покажи да расскажи к старшим. Сопит, пыхтит, наблюдает. Понять старается!

Санька такой же. Несколько месяцев всево назад неграмотным почти што был, а потом – шанс! И ого как вцепился! Книжки всякие зачитал, даже и умные. Арифметику, по географии всякое. А когда художество в себе открыл, так и вовсе – на сон время жалеет.

А ети нет. Такие ещё, што детство в жопе и промеж ушей играет. Ме-едленно будут расти. Может, и станут мастерами добрыми, но не шибко скоро. Страшно им наверх-то тянуться, в учениках уютней. Проще.

— Ох и вкусно! — похвалил я хозяюшку и облизал со смаком деревянную ложку.

— Добавку? — подхватилась Марья.

— Ну… там пирогами пахнет?

— Не ошибся, — заулыбалась баба, — с вареньем малиновым!

— Тогда нет! Иначе пироги не влезут!

За чаем уже и поговорить можно, неспешно.

— Устал я, — пожалился люду, отдувшись на чай в блюдечке, — не так встал, не так сел… Охо-хонюшки! Грехи наши тяжкие!

— Сам же? — поднял брови Федул Иваныч.

— Сам, но от того не легче. Вот ей-ей, к прогимназии проще готовиться! С книжками што? Прочитал, промыслил, в голове уложил, и всё – запомнил даты исторические или там аксиомы геометрические. А тут, — вздыхаю горько, — жизнь! Вся жизнь на господский манер, тут постоянно про себя помнить надо. Сесть, встать, стул подать бабе. Говорить не по человечески, как вот с вами, а по-господски.

— Стул? — задивился Антип Меркурьевич.

— Агась! Положено так по ети… этикету господскому. Вроде как баба вовсе уж безрукая и безмозговая. Много дури такой!

— А ну-ка! — заинтересовалась хозяйка.

Ну што… повеселил! Про вилок кучищу рассказал, про рыбу ножом, про такое всякое.

— Сами себе понапридумывали всево, — подытожил Федул Иваныч, который явно не всему и поверил, — штоб только от народа больше отличий иметь.

— Как тебе с опекуном-то живётся, — поинтересовался Мишка, — если помимо манер господских?

— Да ничево так, недурственно. Хороший дядька, добрый. И такое, штоб руки распускать или розги, вовсе нет. И жена ничево так. Не Марья, канешно, но как для из господ, так и ничево.

— Для господ – да, — согласился Чиж, — ничево. Но очёчки её! Как зыркнет из-за стёклышек, так у меня ажно ноги отнимаются! Не злая баба, даже и приветливая, а вот поди ты! Зырк – и всё! Я когда обедать хожу туда, так дурак дураком! Чем больше она старается со мной общаться, тем я дурее делаюсь. Роняю всё на себя, невпопад говорю. Очёчки чортовы!

— Добрый, — Мишка отпил из блюдечка и сощурился на меня, — а так? О свободе хитровской не жалеешь?

— Не! Дееспособность получить полувзрослую, ето да! А именно штоб о хитровской, так ни разочка. Навещал, канешно. Есть ведь знакомцы и даже немножечко приятели. Не так штобы вовсе уж, но и рвать не буду.

— Не надо, — согласился Федул Иваныч задумчиво, — жизнь, она такая! Што завтра будет, един Бог знает!

— С дядей Гиляем мы хорошо сошлись, — рассказывал я за опекуна. — Он такой себе бродяга по жизни, што куда там мне! Из дому бёг, юнкером был, охотником на Кавказе и в Балканской войне, рабочим на белильном заводе, актёром и Бог весть, кем ещё! Понимает и потому не зажимает свободу. Хотя и проскакивает иногда взрослое такое, но сам же себя и спохватывает.

— Я с ним не на полную откровенность, — уточнил я для Саньки, — но мал-мала рассказал, в том числе и за Одессу. Так што он теперь понимание имеет – не щегол я, пусть по возрасту и да! Заработать могу, и заработанное в ямину не спущу, да и так – нормально жизнь строю, пусть даже и без взрослово пригляда. Денежки? От учителок забрали в банк, на моё имя.

— Ну и слава Богу, — перекрестился Чиж, — а то я за них волновался! Не то што сопрут, а так – залезут, да обкрадут. Бабы же, да ещё и без мужиков.

— Мне тоже спокойней! — закивал я. — Теперь до совершеннолетия ни-ни! Так што положить могу, а снять только с большого разрешения опекуна и через собранную комиссию из банка. Ну и проценты тоже. Да! Учительши мои с дядей Гиляем и Марией Ивановной задружились, в гостях во все стороны уже побывали.

— Што там с документами на Сашку? — поинтересовался мастер. — Мне он в радость, да помощь от нево есть.

Федул Иваныч потрепал заулыбавшевося Саньку по голове.

— По хозяйству ети бестолочи в основном, — кивок на учеников, — а Чижик вывеску обновил – да так, што любо-дорого! С выкройками, опять же – глаз-то художницкий, никак не лишний! А и сядет иногда вот так, нарисует клиента, а тот рад-радёшенек! Каждому небось приятно будет. Себя кормит! Но надо же понимать, што обучить я могу портняжному делу, а никак не малярному, а тем паче художницкому.

— Зависли документы! — загрустил я. — Владимир Алексеевич говорит, што в здравом уме никто Саньку в деревню назад не отправит, потому как там он отрезанный ломоть. Но до-олго тянуться будет!

— Такое всё, — показываю руками, — через чиновников, а не через людей. Пока спишутся, пока перепишутся… Решаемо всё, но даже со связями Владимира Алексеевича никак не раньше, чем к весне. Сейчас вроде как прорешивается вопрос, штоб именно по художницкой части ево пристроить. Так пока получается, что пристроить Саньку по художницкой части выйдет быстрее, чем с документами.

— Как у нас всё через… — Федул Иваныч оглянулся на супругу и добавил уже тише, — чиновников!

В Столешников переулок вернулся аккурат перед Надей. Только руки помыть успел, да переодеться в домашнее. Вот же! Раньше и в голове не возникало – домашнее там или уличное. А теперь вот так вот!

— Обедать будешь? — заглянула в комнату неизменно приветливая Мария Ивановна.

— Благодарствую, но уже отобедал, — встал я со стула пред лицом хозяйки дома, — но от чаю потом не откажусь.

За чаем Надя трещала што-то своё – девчоночье-гимназическое, с неинтересными для меня мелкими ссорами среди учениц, да любимыми и нелюбимыми учительницами.

— Да ты и не слушаешь! — возмутилась она.

— А и неинтересно! — отозвался вяло.

— Даже если и так, — важно приподняла она подбородок, — ты всё равно должен изображать интерес.

— Вы оба неправы, — едва заметно улыбнулась Мария Ивановна. — Слушать, разумеется, необходимо, притом изображая неподдельный интерес, а не вялую скуку. Умение поддержать беседу очень важно, а к тебе, Егор, многие будут относиться заведомо предвзято.

Киваю, с трудом подавив вздох. Права ведь!

— Наденька, — Мария Ивановна повернулась к дочери, — мне нужно объяснять, почему ты не права?

— Нет, — настал её черёд вздыхать и тупить виновато глаза, — умение поддержать беседу состоит не только из умения слушать, но также из умения выбрать интересную всем собеседникам тему. Егору бытие женской гимназии неинтересно, да и непонятно.

— Верно, — улыбнулась мать. — Обучая других, мы учимся сами.

— Сенека? Што, — не понял я взглядов, — не так?

— Так, — задумчиво кивнула Мария Ивановна, — всё так. Но вернёмся к твоей речи.

Я полыхнул ушами… вот же! Перебил, зато сумничал!

— Для своих лет, — продолжила женщина, ты достаточно грамотно сформулировала ответ, но…

Надя задумалась, а потом, будто подзабытый урок, выпалила:

— Слишком много «умений» в одной фразе!

Подавив улыбку, отсалютовал девочке чашкой с чаем. Уроки этикета и хороших манер идут не только в мою сторону!

После чая и передыха я снова засобирался.

— В аптеку, — пояснил я Марии Ивановне. У нас с ней такой уговор негласный – она делает вид, что считает меня взрослым, а я не делаю ей нервов.

— Заболел кто? — не поняла Надя, вышедшая из своей комнаты на сборы.

— Так, со старым знакомым встретиться.

— Трущобные дела?! — восхитилась девочка.

— С чево?! А… думаешь, если из трущоб, так непременно с ножом в зубах по улицам хожу?

— Ну не в зубах… — закраснелась та, — и вообще нет! Не думала!

— А зря, — сказал ей наставительным тоном. Мария Ивановна улыбнулась еле заметно. Её такие наши пикировки развлекают, и потому поощряются. — Просто аптекарь, хожу в шахматы играть.

— Можно? — взгляд девочки заметался между мной и матерью. Пожимаю плечами и киваю согласно. Мать чуть хмурится, но тоже кивает.

Дядя Гиляй сказал как-то в подпитии, что у супруги есть теория «пара в свисток». Детям нужно поприключаться для здорового развития психики, и лучше, если приключения эти будут под каким-никаким, а контролем. Если же попытаться «заткнуть свисток», то либо вырастет человек сопля-соплёй, либо сорвётся в приключения сам. А Надя та ещё… папина дочка.

А я весь – такое сплошное приключение даже от простого нахождения рядом. Одних только рассказов хватает, чтобы впечатлиться по самые уши.

Надя быстро оделась, да и вышли. Единственное – думал одеться как обычно, а если с приличной барышней, то одеваться пришлось вполне себе.

— Пешком? — чуточку вроде как удивлённо поинтересовалась она, когда мы прошли мимо извозчика.

— Тут расстояния-то, — дёрнул я плечами, и припустил. Да как припустил, так и отпустил. Надя в своих девчоночьих ботиночках не ходок, да и так-то не умеет. Откуда? Так себе пошли, прогулочно.

Но даже и прогулочного шага хватило ей, штоб к аптеке запыхаться и раскраснеться.

— Шалом етому дому, — поприветствовал я вежественно Льва Лазаревича.

— И вам шалом, молодой человек, — закивал тот, с любопытством глядя на девочку.

— Надежда Владимировна Гиляровская, дочь моего опекуна.

— Очень приятно, — немолодой аптекарь поклонился из-за прилавка. — Премного наслышан о вашем батюшке, и на удивление – исключительно хорошо. Так вы за делом или за так?

— Немножечко за познакомить и развлечь барышню, а немножечко за шахматы и поговорить.

— Это таки не новость, а сплошной цимес! — он закатил глаза вверх, да так, с закатанными, и зашаркал за доской. Пришаркал с шахматами и с супругой, вставшей частично на подменить, а частично на развлечь такую полезную гойскую девочку.

— Фирочке пора начинать беспокоиться или пока рано? — поинтересовался Лев Лазаревич, расставляя фигуры.

— Фирочке пока надо думать за учёбу, а думать дальше таки рано, — парирую, выбирая чёрные. — Но если вы таки переживаете за конкретную гойскую девочку, то сразу скажу – нет, нет, и ещё раз вряд ли! Такой себе цветочек, што по характеру немножечко верблюжья колючка. Верблюдам таки да, а мне таки ой!

И предупреждая дальнейшие вопросы:

— О ботаническом разнообразии и теории эволюции буду думать, когда отрастёт пестик и начнутся мысли о пчёлках и бабочках, а пока таки всё.

— Да! — закивал аптекарь. — Мне таки немножечко понятней, как вести себя с Надеждой Владимировной, и шо такое писать Пессе Израилевне.

— От себя што хотите, но только без лишнего и домыслов за мой интерес! А от меня вот! Достал из-за пазухи увесистый конверт и протянул.

— Часто писать не люблю, и потому писем будет редко, но сразу много. Как писучее настроение нападёт, так сразу за целый месяц расстараюсь.

— По шахматам, — я поднял пешку, не торопясь ставить её назад. — Раз уж мы сегодня не договорились за деньги перед игрой, как последние поцы или почти што очень дальние родственники, то могу дать вам большую и вкусную фору. Я буду играть блицем, а ви таки как хотите.

— Ого! — приподнял бровь Лев Лазаревич. — Ви меня сегодня решили порадовать, хотя в этом грустном мире за такое обычно отвечает супруга.

— Ого будет позже, и я таки надеюсь, што даже ого-го! Но сильно потом. И не вам. За ваше ого пусть и дальше отвечает супруга.

Аптекарь захихикал мелко, подняв большой палец.

— Пока за вами!

— Ну тогда контрольный прямо в мозг, — достал листок, — посмотрите, пока я буду совместно с вашей супругой экскурсировать Надю по аптеке. Но только вам через никому!

Тот развернул и вчитался, да сразу как затрясся! Я ажно испугался, подскочил. А тот ну руками махать!

— Всё хорошо! Всё очень даже хорошо! Ида, Идочка! Иди сюда! Хотя нет, молодой человек пока не разрешил! Моё через никому распространяется таки на вторую половину?

— Таки да, но через обещание!

— Обещаю за неё! Ида!

Ида поулыбалась напоследок уходящему покупателю и заспешила к супругу. Чуть погодя они тряслись уже вместе, тыкая пальцем в листок и корча друг другу морды.

Пока они корчились, осторожно подошла Надя.

— Я не поняла, на каком языке ты с ними говорил, — поинтересовалась она, косясь на хихикающих супругов.

— Одесско-мещанский с пополам через идиш.

— И что, — в глазах всплывает изумление пополам с ужасом, — там все… так?!

— Что ты! Жаргон и есть. Городская беднота так примерно говорит. Жиды идиша больше замешивают, греки по-своему, русские всего по чуть-чуть, но сильно поменьше. А образованные если, так те очень чисто на русском говорят, только што быстро, ну и акцентик такой южнорусский.

И молчок, над чем они там хихикают. Вижу, что любопытно ей, но вот нет! Из вредности.

Вскоре Ида отошла назад, и подхватила Надю под локоток, оттаскивая её для нашего со Львом Лазаревичем поговорить.

— Шедевр, — серьёзно сказал он, — я таки правильно понял, шо вы пришли за моим мнением? Ценю! Мы таки не боимся посмеяться между собой! А те, которые против, те тоже не боятся посмеяться, но уже за нас. Тот случай, когда надо в газету, и будет вам счастье со всех сторон!

— В газету рано, — останавливаю его, — мине нужно решить вопрос за деньги!

— Гонорар…

Останавливаю ево взмахом руки.

— Мелочь! Слышали? С танцами?

— Ну да, ну да, — загрустил он, — такой конкурс, а без вас! Экая неудача! Деньги, слава…

— Мине интересуют только за деньги!

В ответ недоверчивый взгляд.

— Мне славы кулачного бойца – вот так! — провожу по горлу. — Недели не проходит, как какой-нибудь дурак лезет проверить себе на моих кулаках! Пока таки да, но надоело! А здесь?

— Кормиться можно всю жизнь, — осторожно сказал он, — выступления, частные уроки, а в дальнейшем и своя школа.

— Это мечты мальчика восьми лет или не слишком умной девочки из глубоко провинциальной гимназии, — парирую я, — а не рассуждения умного вас! Кто я и кто они? Да и за возраст помните! Затравят! Потому как поперёк пошёл, да притом мимо них. Годами можно бороться, десятилетиями.

— А вы? — осторожно осведомился он.

— Было бы интересно урвать кусочек такой славы, то таки да! А так не очень.

— А если признают? — уже для порядка поинтересовался Лев Лазаревич.

— Та же гадость, но с обратным знаком! Ранняя слава, внимание, гадости от завистников. А по деньгам – тьфу! Ну то есть не тьфу, но лучше так!

Показательно стучу себя в лоб, на что собеседник кивает задумчиво.

— Деньги, да? А почему не через купцов?

— Щас два раза, и ещё вдогонку! — злость всё-таки выпирает. — Сперва я для них в новину был, а потом… а! Наговорили всякого завистники, и я теперь, оказывается, дерзкий! Был бы здоров, так просто пришёл бы на конкурс, а там танец покажет. А так… как оправдываться за чужие слова? Потом только если, стучаться робко, да кланяться униженно. И то может быть и нет, потому как завистники и новые кумиры.

— И как ви видите мине? — осторожно поинтересовался тот.

— Как источник слухов, и скажу сразу – за деньги не просите! Через потом вашу славу, как моего доверенного и проверенного, больше возьмёте. Вы, дядя Гиляй, и… всё, пожалуй. Реклама!

Штобы ах и ох, но без цитат! Только восторг.

— В таком разе могут и пригласить, — согласился Лев Лазаревич, — а уж друг перед дружкой, да в патриотическом угаре впополам с алкогольным… шоб я так жил!

Тридцатая глава

— Азохенвей! — срывающимся басом сказал дядя Гиляй и захохотал – гулко, как из бочки, заполняя собой всю квартиру и немножечко рядом.

— А-а… не могу! Ох, Машенька… хотя отставить! — Владимир Алексеевич очень по-детски спрятал листок за спиной, и даже отшагнул задом к стенке. — Прости, слово дал. Ох…

Опекун вытер выступившие от смеха слёзы, но рано – взглянув ещё раз на листок, он снова заржал, на сей раз натуральным жеребцом. Мария Ивановна глянула на мужа с улыбкой, но смолчала, усевшись с вязаньем. Надя выдержкой матери не обладает, аж вся извелась! Но гордячка, не лезет.

Дотянул его за рукав к себе в спаленку и усадил на стул.

— Шедевр! — утирая слёзы уже порядком промокшим платком, сказал он. — В редакцию, да? Да ещё с нотами расписано… прекрасно, просто прекрасно! Как додумался только?!

— Ну… само почти, — жму плечами, — немножечко по мотивам одесских беспорядков.

— Надеюсь, ты не… — Гиляровский встревожено глянул на меня.

— Не участвовал! Просто наслышан – изнутри, так сказать.

— Ну и, — я протарабанил пальцами по колену, — знаю, што там немножечко сильное напряжение до сих пор. Такие все, што вроде и улыбаются со всех сторон, но таят. Вот и подумал, што если поулыбать ту ситуацию, а лучше обсмеять, то оно как бы и пар в свисток!

— От супруги моей подхватил? — усмехнулся опекун. — А вообще дельно. Обсмеяв ситуацию, чиновничество сохранит лицо, и можно будет сбросить потихонечку давление.

— Агась! Ну… то есть да. Только да про ситуацию, а не про редакцию!

— А как тогда? — удивился опекун.

— Так… конкурс плясовой, слышали? Я уже не попадаю, потому как хоть и выздоровел почти, но в форму не вошёл, да и вообще.

— Наслышан, — кивнул дядя Гиляй. — Отодвинули?

— Да. Такое себе впополаме – между завистниками и болезнью. Не ждут, словом. А надо! Напомнить хотя бы о себе, што вот он я – зачинщик, и такой весь из себя.

— А может, ну их? — предложил он азартно, потихонечку заводясь. — Я капустник устрою, приглашу творческих людей, ты выступишь. А?!

— Ну… — сходу отнекивать не хочу, потому ищу аргументы потяжелее, — а стоит? Публика эта творческая, так себе меня приняла. То есть не меня, а танцы мои. Такие заметки, што в ранг курьёзов Хитровских, да с такой себе сомнительной славой.

— Ну то есть не ваши знакомцы! — быстро продолжил я, пока он набирает возмущённо воздуха в грудь. — Я за вовсе уж чистую публику говорю. Эстетов рафинированных. А рулят-то они!

— Можно и пободаться! — набычился он.

— Можно, но лично мне и не нужно. Слава эта скандальная, она в двенадцать лет немножечко опасна. Вылезу через ваших знакомых, так и за танцы вспомнят, а там и заклюют! Просто потому што.

— А так, — на лицо сама выползает кривоватая ухмылка, — вроде как через купечество и не страшно. Не лезу в высокие эмпиреи, так сказать, со свиным рылом.

— Ну, — дядя Гиляй задёргал себя за ус, ушедши глубоко в себя, — понимаю твои резоны. Не скажу, что полностью согласен, но я не ты. Другой жизненный опыт, характер, да и возраст, вот тут ты полностью прав. Могут и заклевать, вороны чортовы!

— И деньги! — оживился он, подскочив на стуле. — С этой стороны я ситуацию не рассматривал! Чуть не полсотни купчин, собравшихся тряхнуть мошной, это серьёзно!

Я закивал болванчиком. Это как раз та ситуация, што ого! Не раз в жизни, но где-то рядышком.

— Думал через слухи, — поделился я с опекуном, нервно сцепив руки, — через два источника. Один в вашем лице, другой в лице Льва Лазаревича, аптекаря. И всё такое, што ох и ах, как смешно, но слово дали, потому до срока и не можете говорить. И к купцам. А?!

Владимир Алексеевич заморщил лоб и закряхтел, поудобней устраиваясь на стуле.

— А вот здесь я бы предложил несколько правок! Для начала – разделить слухи… Я так понимаю, что ты от аптекаря прямиком ко мне?

— Да. Проверил на обидки, и вроде как и нет их. Тоже смешно, пусть и над ними смех.

— А если запустить, шо таки да? — перешёл дядя Гиляй на одесский суржик, и подмигнул озорно. — Вот прямо такое да, шо ой вэй, да как нас опозорили!?

Я глазами захлопал, на што опекун усмехнулся только.

— Жизненный опыт, — он весело дёрнул ус. — Публика-то какая? Каждый второй антисемит, а каждый первый вслед за вторым. И тут – такое! А? Бальзам рижский! Да с думками, что для семитов чортовых как соль на раны! То-то радости будет!

— А где радость – да такая, штоб с душком злобственным, там и с деньгами легче расстаются! — подхватил я восторженно.

— Верно! — учительским тоном отозвался Владимир Алексеевич, поправив отсутствующие очки, и улыбаясь так, што ни разу ни худая морда лица загрозилась треснуть.

— Ещё, — продолжил он, — нужно не ломиться к купечеству, а наоборот! Пустим слух, что ты хотел порадовать их, но разобиделся на незаслуженную опалу. А?!

— Сработает ли? — засомневался я.

Опекун только усмехнулся, и сразу вспомнилось о его связях. А ведь может быть, што и да! И даже такое да, што ого-го!

— Тогда я к аптекарю! — сорвался я из комнаты. — Добегу с уточнением, пока толком не успел!

За подготовку номера Владимир Алексеевич взялся со всем пылом большой души и неуёмного характера. Театрального реквизита натащил в квартиру чуть не телегу! Повсюду какие-то костюмы, маски, парики, бутафорское и не очень оружие.

По костюмам Санька впополаме с дядей Гиляем, и спорить не боится. Потому как у опекуна моего пусть сто раз жизненный опыт и даже актёрство за плечами, но и разбег он берёт иногда такой, што ого-го! Осаживать надо.

Санька так-то не очень-то и нужон для номера. Это уже так, вроде как представление купечеству. Пусть даже и по художницкой части идёт, но имя-то в памяти отложится! Такая себе реклама впрок.

Хотел и Мишку втянуть, но тот упёрся всеми четырьмя, хотя и нахохотался над номером под слово не говорить. Такой себе гонор впополаме со стеснительностью полезли.

Владимир Алексеевич успел не только с нами, но и по слухам работать – да так, што ого! Гости зачастили, да все с именами. Любопытно! А мы таимся.

Потом раз! И дядя Гиляй нетрезвый пришёл, да сильно. Довольный!

— Н-на! — протянул он супруге гнутый в трубочку серебряный рубель. — Сувенир!

— Егорка! — сделав шаг, он опустил руку на голову, встрепав мне волосы чуть не вместе с черепом. — Договорился!

— Вот! — Гиляровский достал бумажник и закопался. — Аванс! Тыщща!

Несколько крупных ассигнаций протянуты мне, под округлённые глаза Нади, вышедшей встретить отца.

— Мария, — он повернулся к супруге, с интересом и приподнятой бровью наблюдавшей за сценкой. — С купцами! В ресторане! Ух! Завтра, всё завтра! Я – спать!

На следующее утро, отойдя с рассолом от похмелья, Владимир Алексеевич уточнял диспозицию.

— К двум пополудни к «Яру» едем. Аккурат к тому времени купечество начнёт собираться. Ты же хотел примелькать морду лица?

Угукаю филином, и опекун продолжает:

— Наше выступление позже будет, но к пяти вечера освободимся. Купечество почтенное, — он усмехнулся, — к тому времени как раз разогреется зрелищем танцев и водочкой, но не успеет уйти в алкоголь всей своей головушкой. Вот середину конкурса нами и разбавили. Затем… не передумал?

— Как уговаривались, — подтверждаю я, — у вас дома гости собираются, все свои да наши. Там. Потом Хитровка.

Дядя Гиляй хмыкает и ерзает носом, но отмалчивается на Хитровку. Я поначалу вообще хотел – на Хитровку после купечества. Сразу.

Отговорил, хотя я и упирался поначалу. Дескать, купечество в первую голову поставить, так слова никто не скажет. Похмыкают может чутка, но ясно-понятно – денюжек человек хочет заработать, а не признание чистой публики.

А вот если Хитровку после купечества поставить, поперёд творческой публики, то уже и да, такое себе клеймо на всю жизнь. Певца каторжансково. Вроде как декларация о намерениях и такое всё.

Он вообще эту часть, хитрованскую, опустить хотел, но тут уже я совсем упёрся. Мало ли? Им лестно, а мне и пригодиться когда может.

Заранее даже чутка, как с Иваном Карпычем вышло. Теперь ого! Хрен там полезут родственнички на опеку и денюжки, да и другие всякие призадумаются.

Но тут такое дело, што публике этой лучше не должать. А то ведь спросят! Да и на крючок. Ишь, крёстный нашёлся!

А так вроде и отдам долги, да вперёд сильно, с размахом. Пусть даже и не столько тем помогальщикам незваным, а вроде как всем атаманам хитрованским, и немножечко всей Хитровке. Но тут такая штука, што на этом и помогальщики авторитета среди своих приподнимут за помощь мне. Такое всё, закрученное.

* * *

К «Яру» подъехали с шиком, на тысячном рысаке – один из купчин расстарался, прислал за нами своего. Народ уже почти весь собрался, и публика такая, што и ого! Ково не назовёшь, все на слуху!

Тут тебе и один из Рукавишниковых, и Карзинкин Андрей Александрович, и Евдоким Жохов. А вон Крестовниковых экипаж, Дурдинский.

Не все в великих миллионах, но ого! На слуху. Жоховы вон каким паровозом попёрли! Все понимают, што эти – да! Выйдут в миллионщики.

— Ну что, орлы!? — встряхнул нас дядя Гиляй. — Не передумали? Соберитесь тогда! Ну, как репетировали!

Собрались и сошли такие себе, со всем достоинством. Не с фанаберией дурной, а как специалисты, знающие себе цену. Владимир Алексеевич чутка за нашими спинами, вроде как свита. А не последний ведь человек на Москве! Так што внимание пусть невольно, а привлекается.

Сами в костюмчиках таких себе приличных, в руках саквояжи. После бани, да причёсанные и наодеколоненные, што куда там!

Покрутились немножечко во дворе, вроде как показали себя. Ну и купцам почтенным тоже подходили, почтение засвидетельствовать.

Но и себя блюли! Дурдин жопой повернулся, ну так и подходить не стали. Жопе ещё кланяться!

Швейцар у входа, весь в медалях и бороде до пупа, голову этак склонил перед нами. Вроде как и швейцар, а вроде как и чуть ли не адмирал моря-окияна. Ловко!

Ну мы ему и по рублику! Каждый. Вроде как не нужно, потому как не гости, а артисты приглашённые, но – жест! Для тех, кто понимает. Потому как достоинство и себя блюдём!

— Прошу, — официант, вот ей-ей, будто из пола вырос! Вот только што не было, и жух! Строит, вежливый такой да нарядный.

Прошли к столику своему. Оно как сделали? Столы купеческие подковой поставили, и вроде как сценка мал-мала получилась перед ними. А столик наш не к самой подкове, а чуть наособицу.

А плясуны – тоже наособицу. Напротив подковы столики, но всехние, а не личные. С напитками для освежения. Мы так получаемся, промежду всех.

— Присмотри, — велел Владимир Алексеевич одному из официантов, указав на наши саквояжи, — не дай Бог, найдётся какой завистливый дурак, так представление испортит!

Только кивнул тот, и встал так навытяжку, што куда там гвардии! Даже лейб. Но всё едино – официант, издали видно.

С почтениями лезть к купечеству не стали. Так себе, в меру – к ручке не лезли, а именно как отметились, вежественно.

К цыганам подошёл знакомым. Поздоровкались.

Страницы: «« « ... 910111213141516 » »»