Оцепеневшие Варго Александр

– Я не лучшая кандидатура на роль мужа для такой, как ты. Посмотри. – Я стараюсь втянуть живот, но стройнее от этого не становлюсь. – Я ходячий Человек-желе, – говорю и улыбаюсь, – Желемен со сверхспособностью превращаться в холодец. – Я смеюсь, стучу себя по животу, и складки жира трясутся в такт моему смеху.

– Не переживай. Я все устрою.

А. Естественно. Маскировка. Что-то я сразу не подумал. Все, кто на меня посмотрят, будут думать, что я просто бог, сошедший с Олимпа, секс-символ во плоти. Загорелый, высокий, накачанный. Или лысый пузатый коротышка с золотой цепью толщиной в три пальца на шее. Тут не угадаешь. Кто ее знает, каким Соня представляет мужа своей мечты.

Что ж. Поехали.

– Поехали, – словно прочитав мои мысли, говорит Соня и выходит из номера.

Мы идем рядом, с кольцами на пальцах, как настоящая семейная пара. Никогда не думал, что женюсь, тем более на стриптизерше, тем более не я, а она мне будет делать предложение.

– Что скажем Кире?

– С каких пор тебя это волнует? Сколько раз мы его прикрывали?

Я с ней соглашаюсь. Нечего возразить. Даже если Соня сильно начудит, Киря нам задолжал. Тем более «зачисткой» все равно она занимается. И что Киря нам сделает? Ну попсихует в очередной раз…

– Ты его боишься?

– Пф. Нет, конечно. Банально забота, – подмигиваю и улыбаюсь уголком рта. – Я должен заботиться о жене. Пусть на вечер, но я теперь семейный, мать его, человек.

Соня смеется, бросает на меня кокетливый взгляд и идет к лифту.

– Пошли-пошли, муженек.

Заходим в лифт. Держимся под руку. Словно это не игра, словно мы настоящая пара и у нас взаправдашнее свидание.

Настроение прекрасное. Кажется, что может его испортить?

Но…

– Не бери машину. Сегодня едем на такси.

– Но.

– Давай без твоих «но». Мой вечер, мои правила. Я не хочу, чтобы ты выглядел моим шофером.

Спорить бесполезно.

Такси премиум-класса уже подано.

Что ж.

Я не против таксистов как таковых. Просто не нравится, когда меня возят, будь то профессиональный водитель, или друг, или родственник. Вот не нравится, и все тут. Всю жизнь попадаются ездуны… Такие… Как их мягко назвать? Корявые, что ли.

Куда позвонить? Кому пожаловаться? Где объявить, что все шоферы, кроме меня, никудышные дилетанты?

Проезжаем перекресток.

Водитель то и дело пялится в зеркало на Соню. Премиум, блин… Рулит и пялится. За дорогой следи, упырь. Я начинаю считать про себя, чтоб отвлечься. От ста, в обратном порядке. Досчитаю, думаю, и приедем.

Девяносто девять, девяносто восемь.

– Сделай приемник громче!

Я ему кричу, а он словно не слышит.

– Алло! Любезный! Оглох?

– Ты чего? – Соня берет мою руку, в ее взгляде читаю просьбу успокоиться.

Как тут успокоиться? Премиум-таксист… Я к нему обращаюсь, а он…

Девяносто семь, девяносто шесть. Смотрю в окно, считаю.

Проезжаем квартал, еще один.

Соня сидит молча. Наверное, представляет, как поведет себя в баре, что скажет бывшим коллегам. Как на нее будут смотреть. Как она свершит свою месть.

Мимо проезжает автобус с нарисованным улыбающимся лицом какой-то знаменитости и надписями с рекламными призывами.

Смотрю в окно, считаю. Семьдесят один, семьдесят.

Сворачиваем направо. Очередной квартал остается позади. Музыка еле слышно просачивается через черную сеточку динамика. Ну как так-то? Где уважение к клиенту?

– Ну ты! – не выдерживаю, стучу таксиста в спинку сиденья. – Музыку, говорю, сделай громче!

Он притормаживает, оборачивается. Виновато смотрит на меня, словно ничего не понимает, и машет руками. Протягивает картонную табличку.

«Вас обслуживает глухой водитель.

Если вы хотите что-то сообщить водителю, покажите пальцем на эту картинку».

Под надписью картинка с нарисованными блокнотом и карандашом. Вот вам и премиум-класс такси. Я считаю про себя, шестьдесят три, шестьдесят два.

– Давай блокнот! – говорю громко и тычу пальцем в картинку на карточке.

Он останавливается у обочины, передает блокнот и ручку. В блокноте еще ни одной записи. Моя будет первой.

Я пишу: сделай громче приемник, мудила, и ставлю в конце четыре восклицательных знака.

Водитель внимательно читает, словно не может разобрать мой почерк. Крутит ручку громкости, вопросительно смотрит. Я показываю – достаточно. Пишу на листке: жми сильнее на газ, мы опаздываем, – и возвращаю блокнот.

Глухонемой кивает и все еще смотрит на меня.

– Едь уже! – я кричу и небрежным жестом показываю отвернуться от меня.

Соня пинает меня коленом. Жалостливая нашлась, неловко ей в такой ситуации. Нагрубил глухому пареньку… Я пинаю ее в ответ. Не надо мне указывать, как себя вести. Тем более Соне, которая едет мстить. Едет убивать людей из своего прошлого.

Водитель выворачивает руль. Встраивается в поток. Еле тащится. Может, он обиделся на меня? Гад теперь на каждом светофоре останавливается. Нарочно подкатывается, ждет, когда цвет сменится на желтый, и тормозит. Потом с места рвет, мол, он выполняет просьбу и торопится.

Премиум так премиум. Ничего не скажешь.

За весь путь я успеваю досчитать от ста до ноля и дальше. Досчитываю до минус сорока пяти, и наконец машина останавливается.

Расплачиваюсь. Строго по счетчику. Можно было совсем не платить, но обижать коллегу рука не поднимается. Никаких ему чаевых! Дожидаюсь сдачу, пересчитываю. Помогаю выйти Соне и со всей силы вколачиваю дверь в стойку.

Премиум-водитель лыбится и машет в окошко на прощание.

– Мудила! – показываю ему средний палец, и он уезжает.

Идем ко входу.

Меня все еще колотит после поездки. Не знаю, чего я так завелся. На самом деле нормальный он таксист. И, думаю, заслуженно в премиуме работает. Просто не люблю, когда меня везут.

– Стой, – прерывает мои говнокопания Соня.

Останавливаюсь, смотрю на нее. Кожа бледная, шея вжимается в плечи, коленки подрагивают. На себя не похожа. Укачало в дороге? Или нет?

Беру под руку, веду ко входу в заведение. Чем ближе бар, тем бледнее становится ее лицо.

Куда-то подевалась уверенная в себе, богатая женщина. Вместо нее на улице возле кабака трясется испуганная растерянная девчонка. В дорогом наряде, с брильянтами в ушах, испуганная растерянная девочка.

– Не волнуйся. Пойдем.

Нет-нет, машет в ужасе Соня.

– Нет, – говорит шепотом еле слышно.

С минуту стоим, курим на крыльце. Соня молчит, старается справиться с собой. Я тоже ничего не говорю.

В какой-то момент мне начинает казаться, что сейчас вызовем такси и вернемся в гостиницу.

– Все. Пошли. – Она бросает окурок под ноги и заходит в дверь.

Иду следом.

Музыка гремит. Пахнет сигаретным дымом и перегаром. Обыкновенно полно народу. Полуголые официантки разносят выпивку, танцовщицы вертят прелестями перед посетителями.

– Привет, Кнут! – Соня перекрикивает музыку, здоровается с охранником.

Амбал кивает головой, «здравствуйте». Он смотрит на Соню, старается вспомнить, где мог видеть ее. В посольстве? В турагентстве? Ах да. Может, адвокат, что в последний раз вызволила… Нет… В его огромной голове не может возникнуть и мысли о том, что эта девушка стриптизерша. Что она когда-то работала здесь.

Проходим внутрь.

Столиков свободных нет.

– Располагайся. Я сейчас вернусь.

Соня оставляет меня и уходит к барной стойке. Она о чем-то говорит с барменом, он в ответ кивает и куда-то показывает. Соня дает ему несколько купюр, берет бокал и идет за сцену.

Я сажусь за ближайший стол. За ним уже сидят, и я предлагаю уступить столик мне. На что ожидаемо слышу «пошел на хер». Оставляю на середине стола стопку зеленых и спокойно пододвигаюсь ближе к мгновенно освободившимся местам.

Заказываю выпить.

Сомнений быть не может, это тот самый бар. В котором я не раз бывал в своих путешествиях во время тренировок в лесу. Тот самый, возле которого подобрал клиентов – паренька и девушку.

Тот самый, с которого все началось.

На сцене гибкая девушка демонстрирует свои прелести. Не скрывает ничего. Можно было бы порадовать ее деньгами. Но… Нет настроения. Куда-то резко пропало. В таком месте не до веселья. Все смеются, показная радость на лицах. Задорные выкрики, громкий хохот. Но стены насквозь пропитаны печалью и одиночеством. В таком месте хочется пить, грустить, громко печально смеяться и умереть. Хочется пить и смотреть на стол, рассматривать узор заляпанной скатерти.

Хочется, чтобы все оставили меня в покое.

Узор на столе сменяется то полными, то пустыми бокалами. Я двигаю указательным пальцем в деревянной ложбинке столешницы возле пепельницы в такт грохочущему басу.

Идиллия.

Мертвецы-охранники смотрят за мертвецами, которые пришли посмотреть, как другие мертвецы вертят ягодицами со сцены, которой вовсе нет.

Идиллия. Или нет?

Я допиваю очередной бокал.

Оглядываюсь. В зале полно знакомых лиц. Я их всех знаю. Вернее, видел. Я смотрел на эту сцену глазами каждого из них много десятков раз. Их сознание застряло в этом баре. На годы. На века. Под одной крышей собрались мертвяки, для которых этот бар – вечный рай, – и мертвяки, для которых этот рай вечный ад.

Неподдельный ад.

Изо дня в день, не помня себя, невезучие девушки вынуждены выходить на сцену голышом и скручиваться в бублик перед одуревшей от желания публикой…

А хотя нет…

Я смотрю на счастливое лицо танцовщицы, обвившей ногами живот посетителя. Сосредотачиваюсь, улавливаю ее настроение. Счастье. Сомнений быть не может, она счастлива. Она улыбается искренне, это не театр. Это восторг и счастье. Она бьется в экстазе, трется о колено богатого клиента, слизывает капельку пота с его лысины. Вот что я называю по-настоящему любить свою работу. Не похоже, что для нее это ад.

Я возвращаюсь к разглядыванию трещин стола. Пепельница заполнилась через край, но ее не торопятся поменять.

Бас гремит из динамиков, стены содрогаются.

В паузах между ударами барабанов я слышу возню за сценой. Что-то гремит, кто-то кричит.

Музыка стихает.

Из-за кулис слышен панический крик. Кто-то зовет полицию, кто-то орет «мамочка».

Вдоль барной стойки ко мне торопится Соня.

– Уходим. – Она быстрым шагом подходит к столику и увлекает меня за собой к выходу.

Я не успеваю допить пиво, последний глоток остается. Бросаю бокал недопитым вопреки своим же правилам и иду за Соней.

– Я сделала что хотела.

Зрители свистят, танцовщицы убегают за кулисы. Недовольные посетители шумят, требуют продолжения программы.

Мы торопимся.

Из динамиков раздается писк, фонит микрофон. Кто-то собирается сделать объявление.

Бар заливается светом. Одновременно включают все приборы, светодиодные прожекторы, колорченджеры, вращающиеся головы, лазерные установки, стробоскопы, зеркальные шары и лампы дневного света.

Светло, как днем.

– Убийцы! Хватайте их! Полиция! Вызовите кто-нибудь полицию! – кричит девушка у сцены, и за нами бегут охранники.

Ускоряем шаг. Соня практически бежит.

– Никого не выпускать до приезда полиции, – говорит мужской голос в микрофон.

Вышибала Кнут перегораживает нам выход. Выставляет кулаки вперед, угрожающе двигает плечами.

С удовольствием сейчас отбил бы ему голову с остатками мозга, легко и весело отмолотил бы, но тороплюсь.

Он замечает мою нерешительность, видимо, расценивает как испуг, и сейчас довольно скалится и показывает рукой – не пройдешь, стой где стоишь.

Я щелчком пальца назначаю громиле «спать». Он падает на мрамор, отключается.

Выбегаем, садимся в первое попавшееся такси.

– Спасибо тебе.

Я не отвечаю. Называю водителю адрес гостиницы.

– Теперь я свободна.

Машина отъезжает, а Соня впивается в меня губами.

Она же знает, что завтра бар вновь откроется, никто и не вспомнит о ее визите, все завертится своим чередом на блестящем шесте. Но месть дарит ей наслаждение, пусть даже минутное. И мне…

Соня впадает в крайности. Отталкивает меня. Залезает с ногами на сиденье, закрывает лицо руками и плачет. Только сейчас я замечаю, что на ней нет туфель. Она то всхлипывает, то смеется. А я молчу. Я знаю Соню достаточно, чтоб понять, когда нужно помолчать.

Мы едем, а я думаю: вдруг ей захочется повторно отомстить, вдруг она решит каждый вечер навещать старых коллег и мучать их… Думаю, кого бы я сам хотел убить. Кому отомстить?

Удивительно, я не помню ни друзей, ни врагов.

– Представляешь, меня никто не узнал. – Она перестает плакать. – Никто даже не вспомнил. Ни одна чертова тварь не вспомнила.

Соня нервно проворачивает кольцо на пальце. Крупный драгоценный камень скрывается в ладони и вновь взбирается на тыльную сторону пальца.

– И что? Оно того стоило? Месть, о которой, кроме тебя и меня, никто больше не узнает.

– Да. В любом случае стоило! Стоило…

Соня все еще сильно возбуждена, она говорит быстро, невнятно, проглатывает слова.

– Да. Стоило. – Она смотрит в окно, в ту сторону, где остался шумный бар, где через минуту будут работать криминалисты. – Представляешь, меня никто не вспомнил… Представляешь? Никто не узнал…

Она снимает кольцо и бросает его в открытое окно.

– Словно я чужая. Словно и не работала каждый вечер эти долгие проклятые три года в этом долбаном, забытом богом баре.

Я молчу. Сейчас нужно молчать. Сейчас ее очередь говорить.

– И еще, – она смотрит на меня, – я сама их не помню. Вернее, помню, но не так. Они мне чужие и незнакомые. Я не помню их имен… Только Кнут, и то я почти уверена, что знаю его имя из наших занятий в лесу.

* * *

– Я все видел!

– Что ты мог видеть?

– Дай ему сказать, – кричит Соня. Кажется, она теперь на моей стороне.

– Да ради бога, пусть говорит. Чушь несет…

– Не чушь. Я вернулся в то время. Я видел двор, дротики, дартс, тебя.

Кирилл не смотрит в мою сторону, словно я не с ним говорю, всем видом показывает, что ему неинтересно, и подвигает Соне чашку, просит подлить чай.

Я пересказываю все события, говорю, что Киря назвал меня папа. Соня смеется. Ее веселит вариант, в котором прыщавый и я родственники.

– Бразильский сериал. – Она смеется и садится поудобнее. Наливает кружку и для меня, ждет новую серию.

– Выходит, я его отец, – продолжаю рассуждать вслух. – Видимо, он старался, чтоб его родители поняли, что наступил конец света. Возможно, Кирилл в своих попытках нам показать реальность каким-то образом стер память. Возможно, он надеется, что я все вспомню.

Скорее всего, так и есть. Скорее всего, если он сам скажет, кто мы, то мы опять все забудем. Он хочет, чтобы я сам догадался.

– Так? – говорю я и наблюдаю за Кириллом.

Он не смеется. Он не злится. Он не радуется моим догадкам. Ему, похоже, все равно.

Я говорю, что теперь понимаю, отчего не получается вспомнить деталей из прошлого. Говорю, это Кирилл внушил мне и Соне то, кто мы такие и что, по его мнению, мы должны о себе помнить.

Кирилл смотрит прямо мне в глаза. Его взгляд таранит меня насквозь, становится ледяным, я чувствую ненависть.

– Я прав? Что молчишь?

– Как интересно! – хлопает в ладоши Соня. – Продолжай-продолжай.

Чего ей так радостно? Пацан все это время морочит нам голову, издевается, ставит на нас эксперименты…

– Он не может сам все рассказать, – продолжаю свои рассуждения вслух. – Не может и поэтому заставляет нас самих до всего дойти…

Я смолкаю. Теперь очередь Кирилла. Что на это возразит мелкий? Сознается или придумает логичное объяснение?

– Ну а дальше? – Соня видит, что я смотрю на прыщавого, и обращается уже к нему.

Мелкий прыскает смехом. Валится на пол и хохочет, держась за живот.

Этот гад терпел весь мой рассказ и теперь, когда понял, что я закончил, взорвался. Смеется, аж слезы на глазах проступили.

– Что смешного я сказал?

– У, – протягивает сквозь смех Киря. – П-папочка. Ха-ха-ха.

Как хочется пнуть его.

– Ты сам назвал меня папой, – говорю я.

– Тогда выходит, по-твоему, что Соня, – он еще сильнее заходится от смеха, – Соня – моя мама? Так?

Киря корчится от смеха.

Ну да. Выходит, она его мама…

Фу. Это они что? Вместе?

Я смотрю на нее, на него. Меня сейчас стошнит.

Соня улавливает ход моих мыслей и показывает средний палец.

– Ты дебил? Мне двадцать три года. Осел! По-твоему, я в восемь лет родила? Нормально у тебя с математикой.

Хм.

Да. Не сходится.

Но…

Это ничего не отменяет по отношению ко мне. Я-то вполне могу быть его отцом. Вполне.

– Ладно. Возможно, с тобой, Соня, я ошибся. Но в остальном? – Я поворачиваюсь к Кире. – Я уверен, что это был твой голос. Остается лишь вопрос, кто такая Соня. И ты понимаешь, если я добрался до одного, я обязательно найду и второе.

Кирилл не отвечает.

– Ты не просто понимаешь, ты надеешься, что я найду ответы. Так? Все к этому сводится. Ведь так?

Кирилл кивает.

– Да. В этом ты прав… Мне нужно, чтоб ты нашел ответы. – Он выделил голосом слово «ответы».

– А я? – Соня перебивает.

– Мне нужно, чтоб ты нашел ответы, но, – не обращая внимания на девушку, продолжает Кирилл, – но я не твой сын.

Ничего не понимаю. Он хочет, чтоб я вспомнил, а когда у меня получилось, старается опять запутать?

– Я не твой сын. Больше ничего сказать не могу.

Мне не добиться правды от него. Он лишь путает и мешает. Не понимаю, чего прыщавый добивается…

– Я тебя не путаю.

– Да хватит читать мои мысли! – Я срываюсь на крик.

Я так громко кричу, что Соня вздрагивает. Я кричу на Кирилла, а Соня застывает с чайником в руке и смотрит на меня разинув рот.

– Я тебе запрещаю читать мои мысли!

Кирилл выставляет перед собой ладони, мол, хорошо-хорошо, не надо так нервничать.

Соня стоит, смотрит на меня, а заварка льется на стол, со стола на пол.

– Единственный способ докопаться до правды – это перестать тебя слушать, – говорю я и отталкиваю Кирилла в сторону.

Я тебя, сиськи-сиськи, перехитрю, сиськи-сиськи. Говоришь, можно все случайно, сиськи-сиськи, забыть, если перебрать с дозой, сиськи-сиськи? Готовься! Сегодня, сиськи-сиськи, ты все забудешь.

– Тебя это успокаивает? – спрашивает Кирилл.

– Это он про мои пошлые мысли о сиськах, – говорю я Соне. – Успокаивает, – протягиваю ей полотенце. – На вот, вытри с пола.

И выхожу за дверь.

Повторяю, как молитву, про себя заветные сиськи-сиськи, пока не сворачиваю за угол гостиницы. Здесь безопасно, так далеко он не сможет меня прочесть.

Я прогуливаюсь вниз по улице. Иду в сторону аптеки.

Возьму шприц. А лучше два. Ночью, когда Киря уснет, вколю ему в задницу все наркотики, которые только известны человечеству. Такой стресс ему организую… Как звать себя, забудет.

До позднего вечера я брожу по городу. Возвращаться в гостиницу нет никакого желания. Мелкий поздно спать ложится. Лучше не встречаться с ним, чтобы он ни о чем не догадался.

Смеха ради захожу в казино.

Игроков немного, и все с одинаковым чумным выражением на лице. Стеклянные глаза не мигая следят за шариком, за колодой, за кубиками.

Прохожу мимо покерного стола, в ту часть зала, где стоят механические грабители. Никогда мне не везло в казино. Бросаю монетку в автомат. Дергаю за рычаг. Барабаны крутятся. Смотрю на пролетающие картинки вишенок, груш, цифр. Улыбаюсь.

Легко, без особой концентрации заставляю однорукого бандита выдать джекпот.

Посетители аплодируют. Вот это везунчик.

Поставить все на зеро или пощадить их и без того расшатанную психику?