Бездна Никитин Юрий

Глава 10

Ванда вышла из пространства, как Афродита из раковины, но целомудренно в плотно прилегающем платье из чего-то старинного, то ли шёлк, то ли вообще лен.

Лицо её безмятежно, но что-то подсказало, что и она тоже после трудов праведных, хотя не могу предположить, чем занимается, сейчас в мире ГИИ все только отдыхают, а потом отдыхают после отдыхания.

– Что будешь пить? – спросил я. – Смотри, тут неплохо.

– И даже поем, – ответила она с весёлым вызовом. – Что-то проголодалась, полдня в беготне… Заплатишь за женщину?

– Чем угодно, – заверил я. – Хоть жизнью.

Она улыбнулась.

– Да, это теперь самая ценная валюта, ценность её растет.

– Бесценная, – уточнил я.

Она улыбнулась, я указал взглядом на свободный столик. Она кивнула и послушно шагнула к ближайшему стулу, но я успел отодвинуть, она подошла к столу, и я придвинул, только тогда сел сам.

Сердце моё подпрыгнуло в детском ликовании, когда она поблагодарила сияющей улыбкой, словно тоже помнит этот ритуал или знает о нем.

Незримые руки, управляющие глобальным искусственным интеллектом, быстро вынули из воздуха две фарфоровые тарелки с мелко порубленным жареным мясом и гречневой кашей, раньше это казалось чудом, хотя умом понимали, что всё делается из окружающего нас воздуха, всего лишь перестраивая атомы в другую структуру.

Вилки возникли рядом с опустившимися на столешницу тарелками, а на отдельных блюдцах – вкусно пахнущие ломти хлеба, аккуратно поджаренные, только что из тостера.

Она мило улыбнулась, глаза засияли, как две утренние звезды.

– Ой, как здорово!.. Как в детстве у бабушки в деревне!

– Застала? – поинтересовался я.

Она кивнула, осторожно взяла вилку.

– Да. В городе у нас уже перешли на синтетику, тоже вкусно, но у бабушки долго оставалось по старинке…

Я взял горячий ломтик хлеба, аромат помню с детства, хотя, конечно, сейчас всё синтетика, но отличить от натурального невозможно, как бы мы себя и друг друга не уверяли, что в те времена еда всё равно оставалась лучше.

– Вот так и живём, – сообщил я. – И кашу такую лопали… Кто в детстве, а кто и почти до старости.

Она умело зачерпывала вилкой, не рассыпая ни крупинки, гречка зёрнышко к зёрнышку, ядрёная, я смотрел с удовольствием, как все мы смотрим, когда подобранный на улице котенок хорошо ест из блюдечка.

– Очень вкусно, – произнесла она с набитым ртом, – значит, живёте вот так? Всё время лопаете?

Я хотел было возразить на автомате, в моё время было стыдно признаваться перед женщиной в безделье, существовало даже такое презрительное прозвище «тунеядец», к их носителям применялось не только общественное осуждение, но даже в какой-то период уголовное. Потом это сочли перегибом сознательности, не все могут быть правильными, для человека нужно оставить и улицу красных фонарей, казино и адюльтер, а уж право на безделье стало основным правом, как только быстрыми темпами пошла развиваться автоматизация.

– А что ещё? – спросил я с некоторым стыдом. – Когда-то в мое время считалось, что как только всё производство автоматизируется, оставшиеся без работы таксисты, слесари и грузчики уйдут в творчество, начнут играть на скрипках, рисовать картины, писать стихи… Сейчас даже вспомнить смешно! А говорили такие авторитетные личности…

Она улыбнулась, молча доскребла остатки каши, потом взяла тарелку в обе руки и слизнула последние крупинки розовым язычком.

– Очень вкусно, – сообщила весело. Щёчки порозовели, а голос прозвучал задорно. – Везет вам!.. Не побаиваетесь… переесть сладкого?

– Уже переели, – сообщил я мрачно. – Когда всё хорошо, это нехорошо.

– Чё, правда?

– Представь себе, – буркнул я. Показалось, что ёрничает, слишком уж беззаботно спросила. – А ты как?

– Я что, – ответила она так же беспечно, – это у вас интереснее. Важным делом занимаетесь!.. Наверное, другие завидуют?

Я сдвинул плечами.

– Не знаю. Мир дефрагментировался, всё в осколках. У нас своя группа, у других свои, остальные вообще поодиночке. Каждый творит свой мир, в нем и кукует. Да ты знаешь…

Она посерьёзнела, кивнула.

– Знаю. Но вы не они, вы трудитесь и творите. Воскрешение предков… это же эпохально!..

Я сказал с тоской:

– Да, но… как с проблемой реабилитации?.. Все больше голосов за то, чтобы поселить того же Пушкина в цифровом мире. Но это не жизнь в прежнем понимании, а условность… Ну Пушкина ладно, не жалко, а моих родителей в цифровую условность как-то не совсем.

Она спросила с интересом:

– А почему другие за виртуальный мир?

– Условность, – ответил я нехотя. – Мы вроде бы все в ней. Со дня рождения. Миры творили ещё безымянные сочинители мифов и сказок, Гомер и Гесиод, а Гуттенберг просто поставил это дело на широкую ногу. Дальше кино, жвачники, баймы… Мы всегда с охотой прятались в придуманные миры… Потому есть мнение, что предки будут счастливы. Обеспечим. Ну как сумеем.

– А ты?

Я ответил нехотя:

– Пушкина я готов поселить в виртуальном мире, не заметит разницы, но своих родителей хотелось бы без обмана.

Она засмеялась снова весело и беспечно:

– Какой ты гибкий!.. Вижу добротные взгляды на православную консервативность. Так называлась?..

Я сделал ещё по чашке кофе, на этот раз покрепче, нам всё равно не повредит любая крутость, зато аромат и вкус ощутится получше.

Не чинясь, она тут же взяла свою, сделала большой глоток. Я ощутил холодок в груди, кофе нарочито сделал почти кипятком, но, увлечённая разговором, даже не моргнула глазом.

– Просто не любим перемен, – ответил я осторожно, – которых не понимаем. Конечно, можно принять лемму, что всё новое лучше старого, тогда конфликта ноль, но в нашей памяти много и такого, когда новое ввергало в беду.

– Верно, – согласилась она, – однако хорошего намного больше. Иначе бы так и не вышли из пещер. Но, конечно, одни выходили раньше, другие позже.

– А кто-то вообще не выходил, – добавил я. – А у вышедших рождались дети, которые пещер не видели. Наверное, я из тех, кто так и остался во тьме?

Она сказала рассудительно:

– В пещере должна оставаться часть племени на тот случай, если вышедшие погибнут. Так что всё правильно!..

Я пробормотал:

– Но песни поют о тех, кто вышел. Даже о тех, кто погиб. Так что человеку не совсем то приятно, что нужно эволюции и сохранению вида. Но что-то совсем о серьёзном, а мы всё-таки самец и самка?

Она мило улыбнулась, в глазах весёлые смешинки.

– Но такое напоминание скорее действует с обратным эффектом. Ни ты, ни я сейчас не чувствуем себя самцом и самкой?

– Да, – признался я. – Это удивляет и… тревожит.

– Не в духе вашего замкнутого общества? – спросила она мягко. – Где еда, секс и виртуальные игры?

Я прямо взглянул ей в глаза.

– По мне это видно?

Улыбка испарилась с её лица, а голос прозвучал сочувствующе:

– У тебя ничего этого нет. А что взамен?

– Ничего, – ответил я. – Какая-то непонятная тоска. Раньше хоть могли страстно ждать будущее, где всё будет прекрасно, а сейчас вот по уши в этом прекрасном. И дальше ничего, только это прекрасное без конца.

Она поставила чашку на стол, взгляд её стал глубже, а голос мягче:

– Сейчас у вашего общества наконец-то важная работа. Сделайте её. И все почувствуете себя лучше.

Я спросил безнадежно:

– Уходишь?

– Нужно, – ответила она.

Ни портала, ни щели в пространстве, просто исчезла, и как я ни старался уловить этот момент, по эффекту перехода многое можно понять, но ни одна молекула воздуха не сдвинулась, а её уже нет, словно и не появлялась.

Некоторое время я сидел молча и бездумно, только проигрывал разговор заново, затем в мозгу прозвучал тихий голос Гавгамела: «У тебя все в порядке?.. Ты у меня красным замигал».

– Деревня, – буркнул я. – Всё ещё допотопная сигнализация?.. Мы все не в порядке, Гавгамел.

Он сказал громче и с угрозой:

– Ты эти мысли брось! Сам знаешь, к чему ведут. Сейчас буду.

Послезнее слово ещё звучало в моей голове, когда он вышел из огненного портала прямо перед столиком. Пышущие жаром края металлической щели схлопнулись, портал исчез, оставив на полу быстро застывающие капли тёмных шариков из железа и кремния.

Он быстро сел на тот же стул, где сидела Ванда, и, наклонившись, требовательно всмотрелся в моё лицо.

– Что тебя тряхнуло?

Я ответил с тоской:

– Да так… ненавижу этот странный мир… Всё не так, всё не так… Начинаю чувствовать, что меня вообще нет.

Он спросил быстро:

– Энпээс?

Я ответил вяло:

– Даже не энпээс. Те всё-таки есть, хоть и не настоящие.

– Тогда что ты? – спросил он. – Тебя видим, ты чего? Могу в ухо дать, почувствуешь грубую реальность.

Я покосился на его огромные кулаки.

– Ощущения можно вписать любые. Даже не вписать, а… ну сами склеились, как нити дээнка под напором космогенных или квантовых флюктуаций.

Он сказал с нажимом:

– Ты эти мысли брось!.. Хотя такая умная дурь не только тебя посещает, Коля Василенко вообще самоубился, чтобы проверить… А ещё Вакула совсем недавно, ты вообще горевал…

Я пробормотал:

– Так его ж воскресили?

– Шесть раз, – подтвердил он, – но всё равно нашёл как. Человек всё может, если восхочет! Больше его никто и нигде. Топчет где-то неведомые дороги или нет его вообще, не знаем. Но проверять не стоит. У нас же всё, о чем мечтали!

Я пробормотал:

– Человек всем недоволен. Сперва ликует, потом привыкает, а затем и вообще… но мы – не они! Мы счастливы. За это предки боролись и умирали на баррикадах и ещё где-то. За счастливую жизнь и всегда накрытый стол, так, чтобы столешница ломилась!

Но сам ощутил, что голос прозвучал угрюмо. Ещё без сарказма, но он где-то близко, хотя все мы постоянно уверяем себя, что вот она наконец-то счастливейшая жизнь, мечта всего человечества.

Голос незримой официантки прощебетал над ухом:

– У нас новое фирменное блюдо! Желаете отведать?

Гавгамел отмахнулся.

– Спасибо, нет.

– А вам? – спросила она меня.

Я буркнул:

– Иди в жопу. Да не так, я фигурально!.. Что у вас тут за шуточки… Не до жратвы, мир рушится. В смысле, мой внутренний – это вселенная, а всё остальное гори пропадом.

– Ого, – сказал Гавгамел с интересом, – если так наш невозмутимый шеф заговорил… В самом деле в Датском королевстве назрели перемены! Но их, увы, не будет. Поезд ушёл. Кто не успел, тот опездол.

– Брось, – сказал я, – всегда есть надежда.

– На что?

– Что как-то само, – ответил я невесело, – звёзды в небо сойдутся, курица прокукарекает, коза закричит нечеловеческим голосом…

Он хмыкнул, сказал уже другим тоном:

– Кстати, Южанин знаешь что сотворил?

– Что?

Он сказал с удовольствием:

– Я от этой туши не ждал такой прыти!.. Он вчера тайком, не говоря нам ни слова, воскресил отца и мать. Они чуть-чуть не дотянули до наступления эры бессмертия. В общем, поселил их в отдельных квартирах, но поблизости, были в свободных отношениях, а сейчас вот готовится воскресить бабушку и дедушку. Уже сказал, что поселит вместе, всегда были неразлучны.

– И только тебе рассказал, – отметил я. – Почему-то все доверяют такому лупателю, хотя не знаю, чего вдруг.

– Он уже создал им домик, – сообщил он с удовольствием, – большой участок под сад, всё как было в то старое доброе время, только позаботился, чтобы урожай в огороде всегда был на высоте, никаких вредителей, и сами чтоб оставались здоровыми и не болели.

– А это точно они, – уточнил я, – а не цифровые копии?

Он хмыкнул, посмотрел со снисходительным интересом, как гора на мышь.

– Да мы и сами не уверены, не в виртуальном ли мире. Это ты у нас незыблем, как Эверест. Его родителям хорошо, счастливы. И бабушка с дедушкой тоже будут. А он скачет, как молодой гиппопотам, довольный, что стадо сытых слонов!

Я пробормотал в великом сомнении:

– Ну не знаю… Мне такое воскрешение кажется не совсем…

– Правильным?

– Полноценным, – уточнил я. – Копии есть копии. Сколько ни сделай моих копий, все равно копии, пусть у них все идентично до последнего атома.

Он фыркнул:

– Кто заметит разницу?

– Никто, – согласился я. – Но если я умру, то воскресят не меня, а мое подобие, как ты сам сказал.

Он вздохнул.

– Такие мысли посещали и мою мудрую голову, но академики утверждают, что если собрать всю-всю информацию о человеке, рассеянную по вселенной, то это и будет точное воскрешение!.. И ты в той копии ощутишь, что это ты!..

Я подумал, сказал всё ещё в сомнении:

– Любая копия будет считать, что она – это я. Но если склею ласты, то меня уже точно не будет. А копии есть копии, пусть и точные. Ладно, уже вижу, с Пушкиным поторопились… Не думали, что на самом деле всё сложнее, хотя уже не мальчики, битые жизнью и её выкрутасами.

Он буркнул:

– Но с Пушкиным как-то надо… довести до конца.

– Доведём, – пообещал я. – Как-то. И до какого-то.

Глава 11

Пространство с натужным треском раздвинулось, через щель к нам протиснулся Тартарин, громко и жизнерадостно напевая:

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…

Гавгамел взглянул на него с неодобрением.

– Чего это он?

Я предположил:

– Наверно, Санта Клаусом себя вообразил, хотя сам ещё тот олень. Из косплеев не вылезает.

Гавгамел поморщился, косплеи не одобряем, хотя, конечно, иногда опускаемся до виртуальных игрищ, все мы люди, то есть обезьяны, но помалкиваем, моветон есть моветон, о кухне в приличном обществе не говорят, тем более о потребностях ниже пояса.

– Что решили? – спросил Тартарин приподнято.

Гавгамел взглянул исподлобья.

– А что, есть сложности?

Тартарин бесстыдно улыбнулся.

– Конечно. И сами знаете. Что это мы все делаем вид, что не вляпались?.. И никто не знает, как выбираться?.. Или придумали что-то?

– Придумаем, – пообещал я. – При наших нынешних возможностях!

Тартарин ухмыльнулся, сказал ехидно:

– Тогда чего такой унылый? А-а-а, сегодня тебя снова видели с женщиной! Она что, не дропнула?

Гавгамел сказал с сочувствием:

– Главное, самого не разлутила.

– Да, – согласился Тартарин. – сейчас среди них вампа на вампе. Сразу и не подумаешь, с виду такие невинные.

Гавгамел заметил сумрачно:

– Как раз с виду невинных и остерегаюсь.

– А я вообще всех остерегаюсь, – сказал Тартарин честно. – Что смотрите? Быть премудрым пескарём весьма осмотрительно и политически оправданно. Я, кстати, старше любого из вас. Может быть, даже вместе взятых. А все почему? Мудрый потому что!

– Даже премудрый, – согласился Гавгамел, явно старался говорить уважительно, но голос прозвучал с печалью. – Совсем-совсем премудрый. Убивать пора.

– Мы теперь неубиваемы, – напомнил Тартарин.

На лицо Гавгамела набежала тень, Я просто смолчал, но у обоих их мысли четко написаны на лицах крупными буквами. Человек неубиваем, верно, но всё ещё самоубиваем, это законное и священное право человека всё-таки мы у себя отнять почему-то не рискнули.

Из пространства, как из густого тумана, выдвинулся абсолютно бесшумно край роскошного дивана, в руке Южанина коричневая лапа крупной птицы с потёками соуса, пахнуло жареным мясом, но он торопливо отправил в широко распахнувшуюся пасть и сказал сдавленным голосом:

– Драсте вам!

Диван послушно опустился, на Южанина почти все посмотрели с неодобрением, словно на прием к президенту явился в джинсах и кроссовках, а он бесстыдно улыбнулся всем, довольный и благодушный, как большой кабан, отыскавший могучий дуб с россыпью крупных желудей вокруг ствола.

– Все ли здоровы, родичи гарбузовы? – спросил он. – Кстати, об Ане Межелайтис… Что-то я давно не видел в наших нестройных рядах Яфета… Тогда появился, но как-то исчез, словно растушевался…

– Ищи в виртуале, – заявил Тартарин. – Плечом к плечу с Молотом отбивает Париж от почти захвативших его мусульман.

Южанин сказал с неодобрительным вздохом:

– Что за кайф в драках?.. У меня тоже косплеи, но как-то без этих буржуйских непотребств. Только приятные сердцу.

– Сердцу? – переспросил Гавгамел. – Что ты называешь сердцем?

Все заулыбались, Южанин называет косплеями свои лукулловы и валтасаровы пиры, плюс оргии с цифровыми Манон Леско и рубенсовскими толстомясыми гуриями.

Единственный из нас, кто всё ещё не наелся этими простенькими удовольствиями. Но когда их столько, начинаешь понимать Дон Жуана, тот каждую женщину добивался месяцами, пуская в ход всё очарование, лесть, хитрости, уловки, и все только для того, чтобы раздвинула ноги.

Хотя нет, всё равно не понимаю. На что человек жизнь тратил? А мог бы, скажем, в математике… Или в мореплавании, тоже нужное было дело, а так просто бабник или, аккуратно подбирая синонимы, вагинострадатель.

Я быстро окинул фёдоровцев взглядом, всех лица серьёзные, задумчивые, даже сейчас какой-то частью мозга в виртуальных мирах, где то ли грабят, то ли насилуют, вряд ли хоть один ищет новые решения в математике.

Гавгамел в нетерпении огляделся.

– Все?

– Не все, – ответил Южанин, – а как у нас обычно. Кто-то забыл, кто-то время и день перепутал, а есть такие, кто решил не поднимать жопу с дивана.

– Ты-то вон с ним не расстаёшься, – ответил Гавгамел. – Сознательный гражданин, хоть и толстый. А остальным недостаёт коммунистической убежденности, что наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!.. Шеф?

Я сказал нехотя:

– Хватит ждунничать. Двинемся к нашему солнцу русской словесности, хотя многим уже расхотелось, как вижу. Нас мало, но мы всё ещё в тельняшках, что обызывает.

Тартарин пошёл рядом со мной, старательно ступая в ногу, спросил тихонько:

– А как насчет того, что Пушкина воскресят и другие?.. Как-то нехорошо, если несколько Пушкиных на квадратный километр.

Я ответил нехотя:

– Законодательство не успевает. Там такие же проворные, как и мы. Нам только черепах сторожить, да и те разбегутся. Какое-то время будут сотни Пушкиных, тысячи Мерилин Монро, пара миллионов Клеопетр… Потом утрясется.

– Клеопатр, – поправил Южанин, – Была такая египетская царевна… Я бы её взял на диван!.. Если не слишком толстая.

– Царица, – поправил Гавгамел. – По слухам, даже Нефертити перенефертитит, но, думаю, народ разочаруется, когда увидит. Даже раньше, чем это дело устаканят в правовое русло.

Южанин сказал со вздохом:

– Тоже так думаю. Ничего в наших предках интересного не найдём, но воскресить надо, Фёдоров прав, это наш долг. Мы им обязаны своими жизнями. Не дожили, но дали ростки, что дотянулись до нашего времени.

Южанин, вконец разленившись, так и не встал с послушно плывущего рядом с нами дивана, вынул из воздуха банку с пивом, отхлебнул и сказал подобревшим голосом:

– А всё-таки это счастье, время наконец-то наше… Помните, мы в те времена перетирали, что когда-то да наступит час, когда снова увидим родителей… Кто бы подумал, что именно воскрешать именно нам!

Тартарин сказал хамским тоном:

– Я вообще-то не отказался бы, чтобы кто-то другой всё уладил. Я бы только пальчиком указывал.