Бездна Никитин Юрий

Глава 12

День прошел в самом деле в таком напряге, какого давно не испытывали. Чувствуется, все хотят поскорее избавиться от результата не совсем удачной попытки воскрешения. Считалось же, что вся трудность будет в самом процессе, кто же мог подумать, что проблемы начнутся потом?

А ночью, витая в своих мирах, которые настроил и время от времени посещаю во сне, я услышал Голос. Сказал бы даже Глас, но всё-таки голос, даже не тот, что повелевает с небес, а просто невесть откуда пришло тихое сообщение чуть ли не шёпотом. Дескать, удалось достичь ретроказуальности, а это значит, можно воскрешать уже настоящих людей. Точнее, не воскрешать, а забирать живыми за секунду до смерти, чтобы не нарушать ход событий.

Сообщение бесстрастным голосом, полностью лишенное эмоций, тихой голос, никаких эффектов, сингуляры не опускаются до такой пошлости. Да и не сами сказали, а по их указанию наблюдающий за нами ГИИ, это понятно.

Проснулся я с усиленно стучащим сердцем. Вот она, подлинная ретроказуальность, её раньше высокопарно называли путешествиями во времени, но вообще-то ретроказуальность намного больше, чем просто побывать в далеком прошлом и что-то там поправить. Сейчас можно, значит, не только подсматривать через хроноскопы, как жили предки, но и воздействовать, даже переносить их в нашу эпоху!

У сингуляров новый технологический прорыв, а для нас это значит, что в деле воскрешения отпадает необходимость в цифровых копиях. Теперь за пару секунд до смерти заменяют умирающего точной копией, а самого перебрасывают через время и пространство к нам.

Это хитро называется ретроказуальностью, что это, я не понял, но снимется главное возражение против воскрешения предков. Не копию создаём, а именно того человека перебрасываем в наше время, сохраняя непрерывность его сознания.

– Благодарю, – пробурчал я вслух, хотя ГИИ мои благодарности пофигу, делает то, что велено сингулярами, своих чувств у него нет, как и продвинутого интеллекта, несмотря на название. – Что ж, последний гвоздь в крышку соснового гроба возражальщикам.

Вот только нам ещё хреновее. Воскрешённый с помощью цифровых технологий Пушкин всё-таки не совсем как бы реальный человек, в глубине своей психики мы расисты, хотя воспитание не позволяет это выказывать, а теперь из ретрокапсулы выйдет настоящий Пушкин с кровоточащей раной в животе.

– Гавгамел, – сказал я шепотом, – не спишь?.. Да, вижу, всё ещё лупаешь… Ну лупать тебе не перелупать, а у меня новости.

Он вдали опустил молот, грудь вздымается тяжело, картинку я составил по учащённому дыханию, а потом и увидел во всей красе, даже поёжился под одеялом при виде гейзеров огня и раскаленной почвы внизу, словно вся эта жуть в самом деле рядом с моей кроватью и даже под нею.

– Ну-ну?

– Не рычи, – сказал я. – С сегодняшнего дня можно не воскрешать из мертвых, а забирать живых!

Он сказал замедленно:

– Ого, это уже… Мир не перевернётся? Или как-то тайно выхватывают умирающего, а здесь уже можно дать все пряники…

– Угадал, – ответил я. – Разве сила не уму могила? Никогда бы не подумал, что и ты умный. Причинность не изменится, меры примут, ничто-ничто не нарушится.

Он буркнул:

– Всё равно тревожно.

– Мне тоже, – признался я. – Быстро они шагают!.. Я думал, звёзды будут ломать и перестраивать миллион лет, а они и наш мир меняют… Одна надежда, что сингуляры не могут оборзеть. У них же ИИ в каждой клетке тела.

– Если воровать умирающих, – сказал он с сомнением, – то надо замещать чучелами. Хоронить же кого-то надо, отпевать, на могилку цветочки… Чтоб как бы никакого вмешательства. Померли, похоронили, всё путём. И гумус чтоб соответствующий, со всеми бактериями в кишечнике, так что хоронить будут абсолютных клонов, пусть и неживых.

Я вскочил, позволил одежде моментально занять на себе свое место. Гавгамел испытующе смотрит, опустив молот, могучий, как античный бог, а я сказал бодро:

– Собираемся! Чую, на этот раз в самом деле надо объединить усилия. Если получится, это ж будет настоящий Пушкин!.. Хотя и наш настоящий, но этот будет самый доподлинный, с пулей в животе!..

Он буркнул:

– Неужели Аренд не вытащил? Впрочем, это неважно. Через две минуты буду. Оповести остальных.

– Я подключил их к нашему разговору, – сообщил я. – Похоже, это их разворошит!.. А то все будто мухи зимой.

Южанин просыпаться не стал, но и во сне новость принял живо и даже путано пустился в рассуждения, как это осуществить технически, зато Казуальник с готовностью сообщил, что сейчас прибудет, трезвый и блестящий, как штык легионера.

В нетерпении я даже нарушил своё же правило передвигаться «по-человечески», а просто прыгнул через стену и оказался на площади, оставив Дворец Воскрешений в ста метрах за спиной.

С интервалом в десяток секунд рядом возникли Гавгамел, от него пахнуло жаром, отдувающийся Южанин на своем неизменном диване, Тартарин и Ламмер.

Чуть позже из пространства вышел, высоко задирая ноги, словно перешагивая незримый для нас палисадник, Казуальник, сообщил мрачно:

– Остальных ждать не стоит. Говорят, зачем такая спешка? Нужно было предупредить заранее, составить план, обсудить…

Гавгамел рыкнул:

– Да мы и сами почти такие!.. Шеф?

– Быстро сингуляры шагают, – сказал я.

Ламмер сказал ликующе:

– Пушкина воскресим прямо во Дворце Воскрешений?..

– Почему Пушкина, – сказал Гавгамел, – есть кандидатуры…

Ламмер прервал:

– А чтобы реабилитироваться!.. Довести до конца. Кто сказал, что с Пушкиным облажались? Ничего подобного! Со второй попытки всё будет в ажуре!.. На этот раз он настоящий, никаких бесчинств и противоправных нарушений не допустим, как бы Гавгамел ни хрюкал, он поэзию не любит…

Гавгамел поморщился.

– Да хоть и Пушкина. Понимаю, у всех эта заноза, хочется выдернуть, чтоб не зудело. Но ретроказуальность в руках сингуляров, ребята. И нам не передадут и краешек.

– Свиньи, – сказал Тартарин со злостью. – Мы все равны!.. И нечего что-то захапывать только для себя. Неравенство в обществе – зло. И порок.

Ламмер с философским видом сдвинул плечами.

– Мир не меняется, Володя. Всегда были богатые и бедные, богатым было доступно то, что недоступно бедным. Теперь вот мы и сингуляры. Нам тоже всё доступно! Только – ха-ха! – для этого сперва нужно стать богатыми.

Казуальник сказал с великим отвращением:

– Нет уж, не для того мы… Всё человечество жило мечтой о счастье, а счастье – это жить в радость, в удовольствие, наслаждение. Как сказал великий Платон, счастье в современном гедонизме, а это великое достижение… Сингулярам оно недоступно.

– Счастье? – уточнил Ламмер ласково-коварным тоном.

– Гедонизм, – сказал Казуальник повышенным голосом. – Гедонизм – это богатство чувств!.. Сингулярам при всей их умности гедонизм может быть недоступен из-за недостатка понимания. А вот нам да!

– Южанин тебя поддержит, – сказал Тартарин. – Шеф?

Я кивнул в сторону Дворца Воскрешений.

– Сейчас всё решим. Думаю, процедура та же самая. Мы желаем получить настоящего Пушкина, а это значит, мы его получим. Искусственный интеллект предпочитает идти по проторенной, творческие выверты ему неведомы, к счастью…

Южанин всё-таки слез с дивана, довольный и счастливый, пошёл рядом, переваливаясь с боку на бок, как большая откормленная утка, сказал жирным голосом:

– Мои уже копаются в огороде!.. Не Пушкины, чай, я их без всяких церемоний и фанфаров… И деда буду воскрешать, и бабушку… Помню их, они меня любили. А как я их обожал, таких больших, тёплых и любящих!

– Похоронены или кремированы?

– На кладбище, – подтвердил Южанин. – Так что воскресить проще пареной репы, а вот с двоюродным дедом посложнее. Кремирован, а прах рассеян над полем Курской дуги, где воевал в молодости и был дважды ранен…

Тартарин сказал с видом знатока:

– Ретроказуальность в помощь. Будет как новенький!.. Казуальник уверяет, все будет путём! Кстати, где он?

Казуальник сказал сердито за нашими спинами:

– Свинтус грандиозус!

Тартарин продекламировал с пафосом:

– Отряд не заметил потерю бойца и «Яблочко» песню допел до конца!.. Как там дальше? Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят?

Я сказал сердито:

– Тьфу-тьфу на тебя. Не вангуй апокалипсисы. У нас всё ещё отряд достаточно… хотя уже не дивизия, но зато мы – это мы!

В молчании поднялись по широким мраморным ступенькам, те попытались было сдвинуться и услужливо понести нас наверх, но я мысленно прикрикнул, солиднее надо быть, не эскалатор, сейчас мы все випы, а высший класс в метро не спускается и по торговым центрам не ездиет.

Зал распахнулся широкий и торжественный, всё по Гоголю, у которого в центре Земли ещё одна Земля, но только больших размеров. Стены подобострастно отодвинулись, мраморный пол покрылся зелёной травой, а впереди выросло из молочного тумана приземистое здание, белое и полупрозрачное, как личинка муравья, потемнело, уже как его куколка, и застыло, реальное, из перестроенных атомов воздуха, всё-таки трудно привыкнуть, что, всего лишь перетасовывая атомы, можно получить всё, что угодно.

Тартарин весело хмыкнул, его всё ещё забавляет, когда вот, находясь во дворце, оказываемся хоть в лесу, хоть в имении Пушкина.

Южанин, напротив, поморщился, при всей беспечной лукулловости всё ещё по старинке осторожен, наверняка подумал, что и нас можно так же создавать и перестраивать, зная, как расположен каждый атом в наших телах.

– Вон там, – сказал Гавгамел и повел могучей дланью, как Юрий Долгорукий на памятнике, когда указывал где расположить Москву, – его усадьбу, а дальше псарню и конюшню…

Никто не напомнил, что дальше массивная каменная стена дворца, привыкли, что по нашему желанию отодвинется или вообще превратится в молекулы воздуха, ничего в мире не осталось незыблемого, кроме нас самих.

Внутри меня сжалось, как в давние времена, когда в досингулярные времена был простым смертным.

– Надеюсь, – едва выговорил я, – нас хватит. Один что-то упустит, другой подстрахует.

Тартарин заверил бодрым, как утренняя побудка, голосом:

– Дёрнем так, что выдернем к нам вместе с его тапочками!

– Да уж постараемся, – сказал Южанин непривычно суровым голосом, – сингуляры помогать не станут. Всё, что можем сами, оставляют нам.

– Мы готовы, – заверил Гавгамел, оглянулся на остальных, ему ответили кивками, смотрятся в самом деле решительными, на это раз уже в самом деле отсекли всякие споры, тех ли самых воскрешаем или же восстанавливаем клонов.

Казуальник первым выпрямился, закрыл глаза и сказал с чувством:

– Я готов!

– Вливаюсь, – ответил коротко Тартарин.

Гавгамел, Южанин и Ламмер не ответили, уже напряглись, как туго натянутые струны. Я ощутил, как из меня хлынуло нечто, что в старину назвали бы духовной мощью или как-то ещё высокопарно. Тело в самом деле слабеет, плата за желание совершить нечто крупное, выходящее за пределы того базового уровня, который обеспечен всем нам, доживших до бессмертия или, строго говоря, бесконечной продолжительности жизни.

Тяжелее всех пришлось Южанину, уже побледнел и осунулся, худеет на глазах, сибаритам и гедонистам труднее всех собрать волю в кулак и заставить себя сделать что-то не для себя любимого, а для общей цели. Но пока держится, хотя дышит сипло и с надрывом, круглое полное лицо, где ни морщинки, пошло складками, как морда у шарпея, остальные выглядят тоже так, словно бегут последнюю стометровку марафона…

Над головами раздался хлопок, в ста метрах возникла серая стена здания. Ясно, имение Пушкина, только с тыльной стороны, под ногами плиты из шероховатого родосского мрамора исчезли, уступив место зелёной траве, а та пошла от нас во все стороны, как круги по воде от брошенного в тихий пруд большого камня.

Медленно и величаво выступили из почвы и поднялись стены строений, я узнал амбар, сеновал и псарню, а дальше вроде бы конюшня, хижина кузнеца, колодец, забор из толстых веток, называется плетень, на кольях вверх дном глечики, рушники сохнут вдоль всего плетня, мы молодцы, и эту мелочь с бельём и полотенцами не забыли.

Казуальник прошептал в благоговении:

– Чую каждым нейроном… это же всё натуральное!

– Самый что ни есть реал, – подтвердил Южанин, отсапываясь. – Никакой цифровости и квантогэлгости.

Я промолчал, это Пушкина мы выдернем настоящего, а остальное всё равно создаём на месте, но и у меня чувство, что именно сейчас творим действительно нечто эпохальное.

Глава 13

Ламмер молча вытянул развернутые от себя ладони. От его ног с тихим шелестом начала вырастать из земли массивная стена из серых неопрятных камней с зелёным мхом между глыбами, рассыпалась и вмялась в землю, превращаясь в вымощенную булыжником аккуратную дорожку к главному зданию.

Тартарин одобрительно крякнул.

– А быстро эти плазменники!.. Только-только научились воскрешать, а через какие-то пару сраных недель ретроказуальность?.. Ни хрена себе ускорение технологий!

– Суперэкспонента, – ответил Казуальник, – Блин, что они со вселенной натворят? Пойдём?

Южанин дёрнулся в испуге.

– С ума сошёл?.. Отдохнем, поразмыслим над следующим шагом!

За его спиной возникло массивное кресло, придвинулось бесшумно, словно скользит по маслу, он со вздохом предельного облегчения опустился на сиденье и расплылся бесформенной массой, словно гигантская медуза.

По его вялому жесту под Казуальником появилось и деликатно стукнуло под колени ажурное, будто сплетенное из паутины и воздуха. Он невольно сел, кресло любой конструкции выдержит хоть танк, это Южанин предпочитает наглядную массивность, чтоб добротность и надёжность даже с виду, как и он сам считает, что слова «дородный» и «поправившийся» комплиментарны.

Под Ламмером кресло вычурное, эстет хренов, Южанин всем создает разное, учитывает вкусы и кондовость, что почти фриковость.

Я сел на свой пенек и сказал быстро:

– Сделаешь стол – придушу на месте!

Южанин расслабленно улыбнулся.

– Ладно-ладно, но за трапезой приходят самый умные мысли, как сказал Аристотель.

– Не бреши, – возразил Гавгамел, – он такого не говорил!

– Грубый ты, – сказал Южанин с мягким укором. – Как я только с тобой общаюсь?

Некоторое время сидели молча, никто не двигается, восстанавливаем силы. Я всё ещё чувствую себя опустошённым, Южанин чуть ли не щепка с крупного баобаба, с места не сдвинется, пока не превратит себя в прежний лоснящийся шар.

У заметно отощавшего Гавгамела под обвисшей кожей перекатываются шары размером с тенисные мячи, а ему нужно, чтоб с футбольные, а то и вовсе с баскетбольные, в первую очередь старается превратить себя в атлета, как будто теперь важно, как кто выглядит.

Даже Ламмер, который никогда не был замечен в усердном труде, вспотел, тяжело отдувается, как бегемот на берегу. На лбу сухощавого Казуальника блестят мелкие бисеринки, Гавгамел выглядит сильно уставшим, что и понятно, мозгами шевелить – это не лупать сю или вот ту скалу.

Проще вагоны разгружать, чем что-то придумывать и воплощать пусть даже на бумаге, но мы, как вижу, всё же справились, хотя и с трудом, что навевает нехорошие мысли.

Придумывать мы всегда были мастера, но что случилось, почему даже такое нетрудоёмкое занятие становится трудным?.. Зато грезить по-прежнему легко, типа если б я был султан и имел сто жен, а вот придумывать что-то целенаправленно и по плану… устаём слишком быстро. Быстрее, чем раньше.

Тартарин остановился первым, сказал почти прежним голосом:

– Все-таки хорошо, что успели раньше всех!.. А то вот из Центра Исторического Коневодства сообщили, что тоже готовятся к пробному воскрешению. Сперва Блохина, а потом, как и мы, Пушкина. Обезьяны!

Я дернулся, Казуальник повернулся к нему всем телом, переспросил в недоумении:

– В Центре Коневодства?

Тартарин ответил со злобным весельем:

– Именно. В Центре Исторического Коневодства. Где казаки, уланы и прочие гусары.

– А ещё и кони, – подсказал Ламмер кавайным голосом.

Южанин заговорил густым и тягучим, как патока, голосом:

– Блохина?.. Знаменитого академика, создавшего современные сплавы стали?

– Футболиста, – сказал Гавгамел с укором. – Чемпиона Европы и всё такое…

Южанин, ничуть не удивившись насчет футболиста, покачал головой.

– Но… в Центре Коневодства?

Гавгамел отмахнулся.

– А чё нет? У нас свобода использовать возможности. Но нахрена нам два Пушкина?.. И вообще как-то стрёмно. Так и другие могут навоскрешать себе по Пушкину или Мерлин Монро, а то и кучу нефертитей, не к ночи будь сказано… Шеф, что думаешь?

Я ощутил как меня сжимают незримые, но огромные тиски.

– Нужно бы, – ответил в затруднении, – в какое-то правовое русло… Запретить лишние экземпляры!.. Каждого воскрёшенного должно быть по одному персу.

Ламмер взвился над креслом, почти не касаясь сиденья, возопил с великим возмущением:

– А где же наши свободы?.. Почему кому-то можно Пушкина или Дантеса, а другим нельзя?.. Такие тоталитаризм и угнетательство недопустимы в нашем прекрасном мире, за торжество которого отдали жизнь эти герои и прочие подвижники!

Гавгамел сказал тяжёлым, как и его соплеменные скалы, голосом:

– Прикалываешься? Свободы свободами, но выпустить на улицы сотни чингисханов как-то чересчурно.

Тартарин буркнул:

– В баймах же бродят?

– Ненастояшие, – парировал Гавгамел, – а настоящий вдруг сочтёт, что это ты перс или демон? Возьмет и выпустит тебе кишки македонским мечом!.. А в нашем мире найдутся такие, что и в ладошки похлопают!

Южанин взглянул на него с неприязнью.

– Знаю таких. Но кто сказал насчет на улицы?.. Думаю, если восхотят издать декрет, что всех в наш мир и наше время, то все равно таких ламмеров остановят и погрозят пальчиком.

– Верно, – прорычал Гавгамел, – а то Александр Македонский тут же начнет собирать войско для Индии, на то он и Македонский! А все Пушкины потребует себе по имению и сотне крепостных, а то и по тысяче за выслугу лет. Думаю, Ламмеру как защитнику свобод и вольностей предков, поручим сперва самому поразвлекать в резервации!.. Я ему сам куплю колпак с бубенцами! Недолго, пару столетий поскачет, пока те освоятся с нашим миром и его правилами.

Ламмер сказал насмешливо:

– Мечтай-мечтай, лупатель соплеменных. Хаджи-Мурата на тебя нет! Больше мне делать нечего, чем развлекать простолюдинов.

Южанин под шумок всё-таки создал столик, ну хоть не стол, но сумел разместить на нем жареного веприка с воткнутым в бок ножом и яблоком во рту.

Я промолчал, ладно, компромисс, хоть и получаем энергию из пространства, но ему нужно эту энергию пощупать, а ещё и посмаковать, да чтоб смачно хрустела на зубах и брызгала сладким соком во рту.

Тартарин подумал, покосился на столик, Южанин уже с хрустом перемалывает крепкими зубами нежные тонкие косточки, когда кушает – никого не слушает, сказал нерешительно:

– Трудности будут, теперь это ещё как видно, но воскрешать как бы надо.

– Глубокая мысль, – сказал Казуальник ехидно.

– Мы обязывались, – продолжил Тартарин тяжеловесным, как у Гавгамела голосом, – создавая общество Фёдорова. Да и вообще как-то по морали и нравственности, есть такие понятия…

– Трудно, – сказал Ламмер и пояснил, – трудно не отходить от линии Фёдорова.

– Трудно, – согласился Тартарин, – это ж становой хребет, но в то же время стрёмно вот так взять и выпустить в наш мир… Мне кажется, им лучше сперва пожить в своем привычном. Воссоздать ихний в цифре – раз плюнуть. Они и знать не будут, что живут в ненастоящем.

Южанин сказал усталым голосом изнурённого пиршеством Лукулла:

– И что сами ненастоящие. А что?.. Не нужно травмировать их психику. Да и нам нельзя спешить. Ограничимся сперва цифровыми копиями Пушкина и быстрых разумом невтонов… Ну с Пушкиным, как мне уже кажется, поспешили насчет настоящести. Не утерпели, поторопились, но все равно они не поймут разницы между цифровым и реалом. Мы сами её уже не видим!

– Лучше клеопетр и нефертить, – подсказал Казуальник живо и облизнулся. – У тебя поросенок с лучком?

– И перчиком, – сообщил Южанин. – Так вот, запустим их в цифровой мир, посмотрим, проверим, перепроверим, сделаем соответствующие оргвыводы…

В руке Казуальника возник нож, в другой – большая двузубая вилка, придвинулся со стулом к столику с кабанчиком, Южанин довольно заулыбался.

Я помалкивал, обсуждают так, словно уже забыли, что мы только что совместными усилиями создали не только усадьбу Пушкина, но и его самого выдернули из того тёмного времени в наш светлый мир.

Или в самом деле забыли, у нас есть нехорошее свойство забывать неприятное или то, что требует дополнительных трудных решений и усилий. А вот поговорить о судьбах мира всегда готовы, от этого не устаём, напротив, наливаемся силой и уверенностью, что мы молодцы, во всём разбираемся и всем рулим.

Напомнить им, что Пушкин сейчас уже вон в этом здании, в светлой горнице, что вообще не такая уж и светлая, и наша задача принять и как-то устроить, раз уж выдернули в этот мир, всё ещё не успев подумать, а готовы ли сами?

Не, пусть пока почешут языками. Так быстрее придут в себя, наберутся сил и уверенности.

А она нам ещё как понадобится, страшновато от такой ответственности, которую сами же и взвалили на себя, когда были моложе, глупее и самоувереннее.

Казуальник, наколов на зубья увесистый кус мяса, заговорил неспешно и возвышенно легко, мы же теперь в самом благополучном мире и благополучнейшем времени:

– Южанин прав, хоть и жиртрест. Сейчас у нас и Пушкин есть, и в то же время нет проблем!.. Игра как бы. Надо и к этому живому, что выдернули из их тёмного века, так относиться. Посмотреть под другим углом… и сразу легче. Есть Пушкин и как бы нет Пушкина!

Южанин откусил от ляжки кабанчика и начал было жевать, но проглотил ломоть целиком и сказал задушенным голосом:

– Весь мир игра, а люди в нем… ага, актёры. А то и вовсе артисты.

– А лошади кушают овес и сено, – добавил Ламмер услужливо. – Спасибо, кэп. Но даже в виртуальном мире можно ли позволять воскрешённым дворянам пороть виртуальных крепостных?.. Одно дело – в баймах бьёт животных, это всё понарошку, но воскрешённые будут думать, что у них всё всерьёз!

– А просветительные беседы насчет устройства мира?

Ламмер взглянул в изумлении.

– Вот так сразу?..

– Ну, – протянул Южанин, – первую неделю можно и позволить насчет порки. Но в ограниченном ассортименте!.. Не кнутом, а только розгами. Мы же знаем, что это ненастоящие люди, розгами можно. Но потом объяснить насчёт новой морали и новых законов… Дескать, недопустимо так обращаться с людьми, у которых те же конституционные права экологии. Они не виноваты, что родились крепостными.

Ламмер сказал со вздохом:

– Сословное неравенство нельзя даже в цифровом виде, хотя и хочется, потому что иногда надо! Пусть жертвам самим это нравится, как утверждали демократы либерального толка из сексуальных меньшинств, но нельзя. Из высших соображений, народу непонятных.

Южанин сказал лениво:

– Ты чего, это же имитация имитации!

Ламер даже не повёл в его сторону глазом, сказал очень серьёзно:

– Да пусть хоть трижды имитация, но можно ли в виртуальном мире позволить хоть Пушкину, хоть самому императору пороть виртуальных крепостных?.. А Пушкин у нас на этот раз доподлинный, тот самый!..

Гавгамел проворчал:

– Насчет доподлинности я бы так уверенно не вякал. Мы не знаем, доподлинные ли сами? И вся вселенная не чья-то ли игра?..