Бездна Никитин Юрий

Глава 4

Лицо Южанина стало крайне серьёзным, даже скулы выдвинулись из розового мяса и заострились.

– Да-да, это и есть странность нашего мира, Пушкин почти не цифровой, он из настоящих костей и мяса, но всё же из того мира, для нас уже ненастоящего! Что с того, что сам себя считает настоящим? Мы же знаем, что всё не так, как ему кажется.

Я возразил:

– Мы тоже знаем и видим, что он настоящий! Можно пощупать, а для нас это всё ещё главное доказательство. И вообще, как понимаю, чтобы оставаться счастливым, нужно заткнуться и просто жить. Потому что мы – человеки, а человек звучит гордо, как он сам решил и потому так о себе сказал, теперь это закон и кредо.

Из пространства в двух шагах впереди вышел Тартарин, сытый и бодрый, в блестящем костюме, даже длинные кудрявые волосы блестят, как расплавленное золото на солнце.

– Ого, – воскликнул он подчёркнуто ликующе, – и вы не спите?.. Разве вы не совы?

По старинке обменялись рукопожатиями, обычай из пещерных времен, а мы храним традиции, и Тартарин зашагал с нами рядом, гордый и напыщенный, всё-таки топаем на задних конечностях, как всегда ходили предки, хотя можем проломиться через пространство сразу в зал Храма Воскрешений.

Южанин покосился на него с иронией, буркнул:

– Какие совы? Теперь птеродактили или вообще чёрт-те что. Все обломилось в доме Смешанских. Кстати, давно не видел Ковалёва и Феликса. Да и Аян не показывается. Странно, что ты ещё ты. Хотя такие не меняются.

Тартарин сказал с подозрением:

– Ты на что намекиваешь?.. Что я круглый, как шины Мишелин?.. А насчет Ковалёва ещё мягко сказано. Он типичный сепулькист, а Феликс и Аян так, присепулькарчики. Потому отошли от движения уже давно, хотя не сообщили о выходе. Хотя их как раз жаль, умные и весёлые.

– Чересчур весёлые, – буркнул я. – Нельзя жить с вечным «гы-гы». Но умные, что странно. От «гы-гы» такие постепенно уходят, этих терять всегда жаль.

– А Шмидт? – напомнил Южанин. – Тоже давненько не показывался.

Тартарин отмахнулся.

– Он просто ленив, как сто бегемотов или даже как Южанин. Помню, наскучило играть в Архейдж-2, втихую передал акк голосовой помощнице Алисе, и та ещё год лупила мобов, собирала и продавала лут, что-то крафтила, даже кокетничала от его имени, пока не зашла слишком уж в виртуальном сексе, из-за чего были траблы с его женой… Второй Южанин! Я их постоянно путал, оба упитанные и розовые.

Южанин поморщился.

– Да не было траблов. Я хоть и не сразу, но сказал жене, что в Арх уже не баймлю. Арх, правда, пришлось удалить, но я и так уже год сидел в Эверквест-Нексте, так что это всё слухи, мой дорогой и злобный друг.

– Да? – сказал Тартарин с сомнением. – А то видел как-то ролик, где ты очень уж жарко с этой виртуальной помощницей… Но согласен-согласен. Это всё фейки, просто Алиса пыталась вас рассорить с женой. Она глаз на тебя давно положила.

Южанин буркнул:

– Я на неё тоже положил, только не глаз. Я реалист, дружище!.. И не даю этой дурной виртуальности влезать в мой мир. Ты как знаешь, а я не дамся!.. Мне хорошо, и не позволю.

– А жена?

Южанин ответил напыщенно:

– Будет стоять за спиной и молча подавать патроны!.. У нас только так, мы – подмосковные реднеки!

– Хуторяне, – уточнил Тартарин. – Вообще-то весь наш мир – большой хутор из крохотных, вроде нашего. На семь миллиардов морд!

Гавгамел, дотоле помалкивающий, проронил брезгливо:

– Что, сингуляров миллиард?..

Южанин чуть шевельнул толстой, как бревно, дланью, это значило, что энергично отмахнулся.

– Откуда?.. Я про наш мир. Народцу на планете, как ни странно, поубавилось. А эксперды уверяли, что наоборот!

Я придержал ступеньки, что уже начали было прогибаться под нашими подошвами, готовые почтительно понести нас троих к воротам зала, там приглашающе распахнулись слонопотамные ворота, открывая внутренности освещенного люстрами роскошного зала…

– Экспердам хорошо было при Тамонхаиме, – ответил я с неохотой. – Ты же помнишь, что было у нас, когда всё ускорилось…

– Мало не показалось, – согласился он.

Я сказал резко:

– Отставить треп. Всем укрепиться духом! Впереди неприятный разговор, а за ним совсем уж неприятное… действо.

Южанин посерьёзнел, заметно подтянулся, словно солдат перед генералом.

– Сделаем, – ответил он строгим голосом. – Да, снова лажанулись, но разве в прошлой жизни такого ни разу? Поднимались и снова в бой. А сейчас раскисли. Отвыкли планировать и предусматривать, слишком всё хорошо, а проблемы за нас решали дяди сингуляры.

– Не катастрофа, – сказал и Гавгамел негромко, – а так… предварительные попытки. У Маска всегда вначале взрывалось, все злорадно орали, а он всего лишь отрабатывал, как и что пойдёт дальше. И он пошёл, а оруны остались. Шеф?

Я очнулся, даже сейчас то дело возвращаюсь к разговору с Вандой, сказал громко:

– Хватит увиливать. К нашему светилу!..

В кои-то веки собрали волю в кулак, строгие и деловые, с Пушкиным разговор провели так, что комар носа не подточит, мы же видим его насквозь, знаем сильные и слабые стороны, поддакивали и соглашались, а когда Гавгамел сообщил, что повозка уже у крыльца, мы встали и выстроились, как почетный караул, по обе стороны у двери.

Он прошёл между нами с гордо вздернутой головой, Гавгамел подхватил увесистый баул с вещами, хотя поэты вроде бы путешествуют налегке, всё легенды, легенды, а мы почтительно вышли следом.

Как только его повозка выедет за ворота, сразу распахнется мир, в котором даже мы не заподозрили бы цифру, если бы не готовили её сами. И пусть дальше всё идет, как хотел бы Пушкин. Заслужил если не жизнью, то творчеством, а нам предстоит решить по-настоящему головоломную задачу: на каком шаге с этим воскрешением остановиться или хотя бы затормозить?

Насчет обустройства массы воскрешённых, как завещал Фёдоров, сейчас не хочется и думать, всё слишком не так просто, потому сперва нужно сесть и подумать. А потом ещё раз. Хватит, дров наломали гору, Воркуту две зимы отапливать можно.

Тартарин сказал мне шёпотом:

– Я ему подтёр насчёт того, что воскрешён в каком-то дальнем мире своих правнуков. Зачем травмировать хорошего человека, хоть он и поэт? Пусть едет в свой грёбаный Санкт-Питер, где всё родное и знакомое.

Я ответил тем же шепотом:

– Самовольно? Не посоветовавшись?

Он хмыкнул.

– Все согласны, хоть и помалкивают. Да и ты тоже. А теперь посмотри, даже у Южанина будто камень Сизифа сняли с плеч! А Пушкину одно безоблачное щасте. В Питере встретят фейерверками, он лесть и похвалу обожает. Пусть радуется. Мы тоже радуемся, хоть и не знаем, как наш мир устроен.

– Спроси у сингуляров, – предложил я.

Он трижды сплюнул через плечо.

– Нет уж, нет уж.

Гавгамел тоже проводил повозку долгим взглядом, а когда исчезла в двух шагах за воротами, словно растворилась, сказал громыхающим голосом:

– Я пошёл… Поразмыслю там у себя.

Обиженный Южанин вскрикнул:

– Ты чего? В кое-то веки начали собираться вместе!.. Да я такой стол сейчас организую!.. За ним и поговорим, как в старое доброе время!

– Я столько не съем, – возразил Гавгамел.

– Съешь, – заверил Южанин. – Я такого наготовлю!.. Сам составлял рецепты. С ума сойти, как божественно!.. Шеф, скажи ему!

Я промямлил:

– Пусть идёт. Он уже понял.

Южанин вскинулся.

– А мы? Мы что-то не поняли?

– Все сейчас поймем, – пообещал я. – Ладно, жрун чертов, давай стол. Да побольше, устроим симпозию в стиле древних греков.

– А не будет это похоже на поминки идеи?

Я сказал недовольно:

– Ты чего? Просто возьмем паузу на раздумье. Идея прекрасная, только воплощение чуточку труднее, чем ожидалось. Ну как всегда.

– Чуточку, – проворчал он. – Ну да, совсем-совсем чуточку. Ладно, за столом обсудим. Ты не замечал, что за хорошо накрытым приходят самые умные умности?

Я вяло кивнул, Южанин просиял, угощать других ещё слаще, чем жрать самому, это же побахвалиться можно, а я торопливо шарил по инету и не мог найти не то что ответа, но даже зацепок, на какой козе к нашей проблеме подъехать, чтобы снова не в грязь лицом.

Хотя, конечно, инет переполнен работами по этике, что разделяется на семьсот разделов и двенадцать тысяч подразделов, начиная от личной и через всевозможные корпоративные добираются до сотни вселенских, но ничего даже близкого насчёт этичности воскрешения не нарылось.

Тартарин вздохнул, костлявое лицо осветилось хмурой улыбкой, словно сквозь тучи проглянул луч солнца. В глазах удовлетворение человека, что с достоинством исполнил трудный долг пред собой и человечеством.

Я помалкивал, вряд ли и он в самом деле так прост и ясен, каким смотрится, а он сказал бодрым, как у бойскаута на перекличке, голосом:

– Мы молодцы! Справились. Теперь можно и других. Уже серийно, а потом и массово, как муравьёв. Но не сразу, не сразу. Великие дела не терпят суеты.

– Для массовости другие законы, – поддержал Южанин отстранённым тоном, перед ним возник аморфный стол и неспешно раздвигался вширь и в длину, одновременно заполняя столешницу блюдами, так умеет только он, напрактиковался. – Упрощённые…

Гавгамел толкнул меня локтем.

– Шеф, чего такой хмурый? Я всю ночь готовил дорогу из Москвы в Петербург, даже Радищева прочёл! Сам Петербург смоделировать запросто, а вот дорог к нему от Москвы не отыскал в описании!..

– Пришлось импровизировать?

– А как иначе?

– Сойдёт, – сказал Тартарин успокаивающе, – какие тогда были дороги? Вряд ли одухотворённой натуре пристало любоваться коровами на лугах. Выпьет водочки и будет спать всю дорогу.

Глава 5

Я вздохнул, взглянул вслед исчезающей уже в цифровом мире повозке, с нашим зрением можно наблюдать за нею всю дорогу, как и за самим Пушкиным там в Петербурге.

На душе скребут кошки, очень уж всё не так, как думалось даже нам, далеким наследникам дела Фёдорова…

И в то же время странное облегчение, хотя что-то в нём нехорошее, но с души пусть не свалился, но незаметно сполз тяжёлый груз. Настоящий Пушкин – одно, цифровой – другое, хотя не различить вот так с ходу без особых приборов. Но всё-таки жизнь человека священная, а цифровую копию как бы можно и стереть, хотя это отвратительно и почти незаконно, но если какие-то косяки, то можно поправить, подтесать, а то и переделать вовсе.

– Теперь главное, – сказал я, – продолжить. Мы слишком долго… бездельничали.

Тартарин вскинулся.

– Шеф!

– Ладно-ладно, – сказал я примирительно, – наслаждались жизнью после долгих лет тяжкой и угнетающей работы! Но раньше для отдыха хватало полчаса на диване, потом почему-то требовалось две недели плескаться в море и лежать на пляже, но теперь сколько лет всё ещё отдыхаем?

– Выдыхаем старый мир, – неуклюже пояснил Гавгамел мрачным голосом. – Или пора найти другую отмазку нашей лености?

Южанин тем временем пошептался с Тартариным, тот кивнул, оба вперили взгляды в стол, что становился всё массивнее, вычурнее, блюда меняются, одни исчезают, на других гроздья винограда уступают место жареным кабанчикам и гусям с яблоками, не забыт и классический бараний бок Собакевича, как и кисели Манилова, жарко пахнуло печёным мясом со специями.

Я всё ещё пытался выдернуть занозу насчет Пушкина, очень уж глубоко засела, как ни успокаивай себя, что обоим нашим светилам сейчас хорошо, каждый в своём Петербурге, мы сделали что смогли, хоть и коряво, но это же первый опыт, никогда раньше никто никого не воскрешал, мы первые…

И всё-таки знаем, облажались, потому энтузиазм как-то присел к земле и стыдливо впитался в неё, словно утренняя роса.

И главное, сейчас нас четверо, а остальные при виде внезапной громадности задачи устранились, ушли в раковины своих виртуальных миров, где всё хорошо и всё по их желаниям.

Южанин оглядел стол, широкий и массивный, весь из белого мрамора, шесть ножек в виде поддерживающих столешницу львов, а наверху горошине негде упасть, золотые блюда сдвинуты так плотно, что стали квадратными, а на них, как сказали бы во времена Пушкина, горы яств.

Гавгамел шумно потянул ноздрями.

– Ну ты гад, – сказал он. – Знаешь, что не могу удержаться, когда передо мной индейка под цейлонским соусом… Слабый я всё-таки!

Я молча опустился в кресло, передо мной на серебряном блюде горка тёмных и крупных кусков мяса, блестят от густого соуса, сверху мелко порезанная зелень, Южанин знает, что я всё ещё не поддаюсь чревоугодию, но упорно пытается соблазнить чувственными красотами гедонизма.

– Ладно, – сказал я, – попируем. Спасибо, что выложились!.. Замечаете, нас всё меньше…

Тартарин буркнул:

– Такое да не заметить.

А Гавгамел ответил с достоинством:

– Не за что, шеф. Это же наше общее дело!.. Да, нас всё меньше. Печально. А всего неделю тому было ого-го!.. Ржали, землю рыли копытами.

Южанин заметил мирно:

– Увидели, что это тоже работа, а не хи-хи да ха-ха, когда одни развлечение и фейерверки. А когда это мы не увиливали от работы?

– Да ещё от общественно полезной, – сказал с другой стороны стола Тартарин. – За которую не платют и бабла не дают.

Южанин сказал бодро:

– Нас мало, но мы в тельняшках… Тартар, ты потом ко мне или в свой чёртов замок Дракулы?..

Под ним кресло превратилось в роскошный диван в позднеримском стиле, массивный и добротный, на таких возлежали на пирах императоры. Пахнуло благовониями и ароматами жареного мяса.

Тартарин скептически хмыкнул, а Южанин красиво и величаво устроился на подушках, я ждал, что на челе появится лавровый венок, но Южанин как-то обошёлся, зато позволил облачить себя в пурпурную тогу.

– У меня не замок Дракулы, – ответил Тартарин с некоторым высокомерием. – Не слышали о художественных замыслах?.. Да куда вам, оленям ни разу не грамотным! Настроили себе таджмахалов да версалей, ни капли доморощенной креативности! У меня простой охотничий замок, как принято у королей. У Людовика Четырнадцатого из такого вырос Версаль.

Я уточнил:

– Продолжаешь охотиться?.. А как насчет конвенции, что это нехорошо?.. Сингуляры вроде бы не одобряют?

Он буркнул:

– Мы не знаем, что одобряют, а что нет. Может, они вообще каннибалы!.. Это наши законодатели привыкли на них ссылаться, когда какую-то дурь проворачивают.

Южанин сказал с дивана томным голосом:

– А тебе самому не кажется, что в самом деле пора прекратить убивать? Даже в баймах?..

Тартарин сказал с иронией:

– Я слышу голос аматора гладиаторских боев?.. Да не тушуйся, мир в самом деле выстроен на убийствах!.. Мы, люди, потому и добились всего, что убивали не только зверей, те тоже могут, хотя не так хорошо и красиво, но даже друг друга!.. Без убийств нет человека, друг мой.

Повернулись ко мне, я в таких спорах обычно помалкиваю, сейчас пробормотал:

– Интересно, сингуляры кого-нить убивают?.. Они точно не человеки.

Южанин посмотрел с великом подозрением.

– Ты тоже за сингуляров?

Я ответил нехотя:

– Признание их мощи не делает меня их апологетом. Их мораль для меня слишком уж выспренна, чистенькая, как отсюда выглядит, хотя кто знает, какая она и есть ли вообще у них, а мне, как любому сапиенсу, для полноты жизни говна не хватает.

Тартарин подтвердил знающе:

– Да уж, мы, как те два червяка, помним о высоком слове «Родина»…

Шагах в десяти в пространстве появилась оранжевая точка с быстро расширяющимися чёрными обугленными краями, но быстро превратилась в красиво оформленный в духе старо-индийской мифологии цветами и рюшечками портал.

Через край переступил Ламмер, красивый, изящный и томный, сама воплощенная кавайность, посмотрел с вопросом в глазах, а когда убедился, что бить не будем, заулыбался и пошёл к нам короткими выверенными шажками.

– Простите великодушно, – сказал он светски, – чуточку заопоздунил.

Диван с Южанином приподнялся, словно собирался стартануть под облака, но застыл, считывая устатые мысли властелина.

Южанин уставился на Ламмера так, будто впервые увидел.

– А что, – сказал он медленно, – если воскрешаемых запускать отдельными кучками в мир нашего Аркаши?. А то и вовсе поодиночке?.. У него лучше всех нас проработано! И мир бесконечный, бесшовный, целая планета!. Когда вдруг встретят кого-нить из прошлой жизни, вот будет радости!

Тартарин приставил большой палец к виску и роскошно помахал остальными.

– Ты че?.. У него же фантазийный!.. Там гоблины, эльфы, даже драконы, что золото роют в горах!

Южанин сказал чуть живее:

– А почему нет?.. Мы же хотим сделать им жизнь интересной и увлекательной?.. Будут бессмертными, а если кого убьют, респавнится в стартовой локации!.. И снова бодр и весел, рвётся в бой!.. Или не рвётся, это неважно, в мире Аркаши жить интереснее, чем в их прошлом скучном…

– Да и в нашем, если честно, – прорычал Гавгамел. – А те, что учёные, будут учёнить в алхимических лабораториях… Магию освоят! Шеф?

Ламмер бросил на него сердитый взгляд, полный неодобрения, но смолчал с самым высокомерным видом.

Чувствуя на себе взгляды, я сказал с сомнением:

– Не знаю, не знаю. Решат, что попали в ад. Только какой-то интересный… Потусторонний мир вымершей расы.

– Чистилище, – уточнил Тартарин.

Я спросил в лёгком удивлении:

– Ты тоже за?

– Воздержусь, – ответил он. – Идея интересная, но больно уж нестандартная. Фёдоров не то предполагал.

– Так это он Ламмера не видел!

– Фёдоров ориентировался на свой век и на своё время, – напомнил я. – Он не мог знать, что мир так дико нетудыкнется.

– Но мы же фёдоровцы?

– С поправкой на время, – ответил я как можно твёрже. – И на уровень общественных изменений. Мы должны быть верны идее Фёдорова, а не форме. Да он вообще-то и не оформлял, а идеи можно толковать, как толкуют Библию.

Южанин пробормотал:

– Тогда не знаю. По той форме, что мы предполагали, уже видно, да и не было у нас никакой формы, а только сама голая идея, вроде взять и поделить… то есть воскресить всех и без базара! А насчет идеи, уже видно, как-то не совсем, даже если сбоку и не слишком всматриваться.

Ламмеру указали на свободное кресло, кресло под ним тут же превратилось в изящный венецианский стул, причудливый и богато украшенный, с подлокотниками из слоновой кости.

Некоторое время ели молча, так же без тоста подняли фужеры с вином и, выпустив из пальцев, позволили им красиво чокнуться над серединой стола, а когда те вернулись в наши растопыренные пальцы, разом осушили.

Прекрасное вино, Южанин умеет сделать каждому своё самое лакомое.

Ламмер в своем блюде ковыряется как бы нехотя, аристократ должон блюсти манеры, но всё равно явно смакует и наслаждается, Южанин сумел угодить и ему, наконец поднял голову и, красиво вытерши губы льняной салфеткой с золотым шитьём по краю, проронил как бы про себя:

– Может, насчёт массового воскрешения обратиться к сингулярам?

Гавгамел с таким лязгом опустил нож и вилку на блюдо, словно старался перерубить его пополам.

– Иди ты!.. Чтобы пришли и всё враз сделали?.. А нам не будет стыдно?.. Стыд – это такое понятие в старое время, что… Эх, ладно! Нет уж, всё сами. Хоть поймём, во что ввязались на самом деле.

Тартарин заметил тихо:

– Я только начинаю краешком, уже страшно. И безнадега какая-то…

Южанин каждый кус мяса запивает добрым глотком вина, сказал задушенным голосом:

– Мне тоже не по себе. Как будто на краю пропасти. Фёдоров не предполагал, как трудно будет в реализации. Он же только идею закинул насчёт воскрешения всех людей на свете! Всё верно, кто спорит, мы им обязаны всей своей жизнью, цивилизацией, прогрессом и вот тем, что сейчас стали наконец-то бессмертными и купаемся в счастье. Но как вернуть долг?

Ламмер чуть приопустил нож и вилку, взглянул в нашу сторону очень серьёзно:

– Долги можно и не отдавать, такое бывало. И не всегда это свинство, а бывают… обстоятельства. Но у нас технические возможности есть, так что никакое оправдание не прокатит. Более того, с каждым днём воскрешение проще. Только мы всё те же самые, хоть и знаем всё на свете и как бы даже умеем… но только как себя заставить?

Тартарин сказал с тем же горестным вздохом:

– Может, пусть другие пробуют?

– Думаю, – прорычал Гавгамел, – уже пробуют. В мире могут оказаться два десятка Пушкиных, а то и сотня. Больше вряд ли, не все любят этого скандального негра, хотя и признают его заслуги… Но насчет всеобщего воскрешения не знаю, не знаю…

Тартарин сказал саркастически:

– Мы же воскресили типа, который пил, ходил по бабам, писал рэп и погиб в перестрелке? Но что нам другие воскрешатели?.. Если даже они берутся, у них это любительство, могут делать, могут не делать, а мы всё равно обязаны!.. Мы же фёдоровцы!

Ламмер аристократически наморщил нос и сказал с непередаваемым презрением:

– Воскрешать… до каких… пределов? Казуальник уверяет… а чего его здесь нет?.. что мы должны… даже обязаны!.. воскресить всех-всех, даже преступников, садистов, насильников, палачей, умалишенных, имбецилов, идиотов, недоношенных, абортированных, даже зародыши…

– А ещё неандертальцев, – добавил я, – питекантропов, лемуров и так до кистепёрых рыб. Или ещё дальше? Казуальник что, его всегда заносит, и до амёб дойдет!.. Но хоть мир и нуждается в экстремистах, к штурвалу их нигде, а где пускали, там страна гибла. Мы тоже, чтоб не наломать дров ещё больше, теперь лучше на цыпочках. Теперь осталось решить, куда шагнём после Пушкина, не к ночи он будь помянут.

Гавгамел огляделся.

– А в самом деле, где Казуальник? Ишь, тонкошкурый, ощутил, что вот подошли к главному, слинял.

В молчании, когда слышалось только звяканье ножей и вилок, да ещё мощное чавканье, я поинтересовался:

– А в самом деле, как поступить с теми предками, кто не великий учёный или мыслитель?

Южанин чуть приподнял от тарелки голову, взглянул исподлобья.

– Дома обдумаем, – пообещал он, – явимся с предложениями. Ты только не торопи!.. Когда впереди вечность, все быстро отвыкли спешить и укладываться в зачемтные сроки. Поспешишь – людёв насмешишь!..

Глава 6

Тартарин повозился в кресле, вздохнул, Южанин взглянул с подозрением, Тартарин сказал с великой неохотой:

– Надо. Давайте браться. Завтра же. Нет, лучше с понедельника.

– Может, с Нового Года, – сказал Южанин таким голосом, что не понять, всерьез или прикалывается. – А что? Мёртвые не стоят в длинной очереди, им всё равно, номерки на ладонях не пишут.