Бездна Никитин Юрий
– Даже они, – ответила она ещё тише. – Мы так устроены, останавливаться смерти подобно. Даже в полной безопасности и благополучии… И не важно, сингуляр ты или питекантроп.
Я огрызнулся:
– А что с того, что понимаю?.. Вы ушли далеко, совсем не люди. И вам до нас нет дела.
Она смолчала, я сам пожалел, что брякнул глупость, а кто же создал для нас рай и поддерживает его согласно нашим желаниям и представлениям о райской жизни, пусть даже и поручено все это ГИИ, а он, как посредник, часть их жизни и в то же время нашей.
Она сказала с некоторой грустью:
– Похоже, суть человека в самом деле в вечной борьбе. Те, кто не стал отказываться от вечного боя, ушёл дальше. Кто решил, что покой уже не только снится, те… ну наслаждаются вечным комфортом.
Я спросил в упор:
– И теперь нам всем деменция?
Она опустила взгляд.
– Ваш мозг в полном здравии, таким и будет. А за психикой должны следить сами, сингулярам вмешиваться неэтично.
– Кто не продолжает вечный бой, – уточнил я, – тем дорога вниз? К бабуинам?
– У вас теперь всё иначе, – уточнила она. – Раньше человек просто не успевал.
– И что будет с нами?
Она снова взглянула прямо и вопрошающе.
– А сам как думаешь?..
– Не хочу и думать, – сказал я. – Но лупать сю скалу не пойду.
Она грустно улыбнулась.
– А других вариантов не зришь? Я здесь потому, что мне показалось…
– Тебе не показалось, – ответил я.
Она прямо взглянула мне в глаза.
– Рада.
– Спасибо, – буркнул я. – И на этом.
Она колыхнулась в воздухе, словно под порывом ветра, но я молчал, и она медленно растаяла в воздухе.
Я стиснул челюсти так, что заныли зубы. Да, конечно, это с их стороны так называемое уважение и невмешательство, деликатничают, мы же подозрительны и обидчивы, с нами чем меньше общаться, тем лучше, всё равно будут виноваты.
Некоторое время пытался найти какую-то точку опоры, пусть и не такую надёжную, какую хотел Архимед, у меня цели попроще, но всё равно всё зыбко и трясинно, наконец как сквозь туман услышал далёкие голоса:
– Что это с ним?
– Не мешай, Чапаев думает.
Я вяло огрызнулся:
– Зубы скалить все умеем, а вот помочь… Или всё-таки за помощью к сингулярам?
Голос Ламмера стал ближе, прозвучал, словно сам Ламмер завис посреди комнаты:
– Сингуляры знают больше нас, но это всего лишь знания! Разве знания делают нас лучше?..
– Нет, – согласился Тартарин, он тоже стал намного ближе. – Не делают.
После паузы издалека, словно из другой галактики, донёсся усталый голос Гавгамела:
– А по мне, так делают.
Ламмер поинтересовался несколько напыщенно:
– А это не заслуга нравственности?
Гавгамел подумал, ответил очень серьёзно:
– Разве не перестали убивать животных, чтобы их есть?
Ламмер не ответил, а Тартарин проговорил в задумчивости:
– Ну не знаю. Разве из принтера не просто вкуснее?.. Хотя вообще-то да… Вырастить теленочка или ягнёнка, играть с ним, обниматься, а потом зарезать и есть, приговаривая: а вкусный наш Васька!.. Нет, теперь это уже не смогу. А раньше да, было дело.
Я сказал с тоской:
– Да что вы всё о жратве…
Тартарин пояснил:
– Ты же не отключил связь, мы все слышали.
– Сейчас отключу, – сказал я, но не успел мысленно опустить со всех сторон непроницаемые шторы, как успел услышать изменённый голос Гавгамела, что донесся:
– Шеф, прости, но завтра не могу.
– Скалу недолупал? – поинтересовался я.
Он ответил так же весомо и с натугой, будто тащит за собой пирамиду Хеопса через сухую и жаркую пустыню.
– Не додумал, как нам дальше.
– Вместе додумаем, – ответил я.
Его голос прозвучал с непривычной для него рефлексией:
– Да мы и так вместе…
– Это же здорово, – сказал я ободряюще.
– Мыслим вот, – договорил он, – сомкнув головы, как муравьи, хоть каждый в своем мурашнике… И никак не идёт… Даже близко. А ты?
Я ответил нехотя:
– Надеюсь, сообща пойдёт лучше…
– По старинке, – уточнил он, – в одной комнате за столом с красной скатертью? Не, раньше так что-то решали, а теперь только жрём… В общем, как только, так сразу.
Он оборвал связь, мне показалось, что слишком поспешно, словно очень не хочет услышать мой ответ.
Я откинулся на спинку кресла, медленно опустил веки, отгораживаясь по старинке от мира, раньше вот так можно было, закрыть глаза и ничего не видеть.
Задача и мне кажется настолько трудной, что всё во мне вопиёт и требует записать в разряд непосильных или нерешаемых, хотя решение должно быть. Просто все варианты, которые вижу, очень непростые и тягостные, а мы уже привыкли жить легко и беззаботно, хотя на самом деле, если честно, чем заслужили? Только тем, что дожили?.
Нет и ещё раз нет, мы должны, обязаны завершить это дело. Любое, за что бралось человечество, по пути строительства обрастало добавочными трудностями и нередко исторгало возгласы «Знали бы, что так трудно, не брались бы», но всё-таки доводили до конца.
А мы всё-таки ещё человечество, хотя уже, наверное, не лучшая часть, как бы ни хорохорились и как бы себя не нахваливали.
Глава 11
Утром, когда наконец сумел погрузить себя в полудрёму, из плотно заполненной яркими звёздами тьмы прозвучал совсем тихий голос Южанина:
– Гавгамела не жди…
Я вяло поинтересовался:
– Что с ним?
– Ушел, – ответил он ещё тише.
Голос прозвучал странно, меня кольнуло, спросил встревоженно:
– Что с ним?
– Не самоубился, – заверил он мрачным тоном. – Но его нет… Бесследно, в общем. Похоже, его выдернули сингуляры.
Я охнул.
– Что? Да он был самый что ни есть столп…
– Хватает и нас, столбов неотесанных, – ответил он невесело. – А он как-то дозрел, хоть и не знаю, всё вроде бы тот же… как и мы. Но метался он больше всех. И это дурацкое лупание скалы…
– Жаль, – проговорил я, в горле ком, как это Гавгамел всё-таки, – он был у нас… да, жаль…
– Хуже другое, – ответил он, и от его голоса пахнуло арктической стужей, – Тартарен и Ламмер, как только узнали, замкнулись в своих мирах. Ещё и Казуальник отрубил связь и с концами то ли на другой континент, то ли на дно Марианской щели…
Незримая глыба нейтронной звезды обрушилась, расплющила, я едва сумел выдавить через сдавленное горло:
– Тогда только мы?
Он ответил едва слышно:
– Я буду… как только соображу, как надо… а то слишком торопимся. Уже дров наломали.
Связь оборвалась, словно торопился закончить разговор до того, как сформулирую какие-то доводы, а он уже заранее не приемлет, знает примерно, что скажу.
Да и я знаю, что именно говорить начну и чем закончу, проклятый искусственный интеллект, слишком услужлив, а мы и рады, пользуясь готовыми шаблонами.
Всплыла холодная и беспощадная мысль-озарение, что и Южанин не придёт ни завтра, ни вообще. Я то ли тупой, то ли толстокожий, всё ещё барахтаюсь, а они уже поняли или ощутили, неважно, и один за другим отступили от края непосильной задачи.
Я сел, обхватил голову ладонями. Кровь бьёт в виски тугими волнами, жар время от времени прокатывается по телу, а во рту горечь, словно пожевал кору хинного дерева.
Мое детство пришлось на время, когда ещё существовало понятие «духовная пища». О ней говорили, её обсуждали, ею жили, а та, что из кухни, была обыденностью, удовлетворяющей низменные потребности, от которых никуда не деться, типа походов в туалет или занятий в постели, но вслух приличные люди о таком даже не упоминают.
«О кухне не говорят», существовало выражение, что включало как саму кухню, так и всё животное в человеке.
Я жил в старой квартире, ещё дореволюционной, там был, как тогда строили, отдельный вход с улицы на кухню. Чёрный, как назывался, т. е., для чёрных, не духовных потребностей. О которых говорить не принято.
Но демократия, т. е. воля простого и очень простого народа победно теснила эти аристократические замашки в человеке, заменяя такими простыми желаниями и действиями, как хорошо и много пожрать, выпить, поиметь соседку. Помню, хотя был тогда ещё молодым, каким шоком было, когда известный среди молодежи бунтарскими песнями любимый нами певец вдруг надел фартук и стал на центральном телевидении вести передачу «Смак», где с жаром рассказывал и показывал на кухне, как что готовить, чтобы много и вкусно, дабы жрать, жрать и жрать.
В моих глазах сразу рухнул ниже плинтуса, зато среди простого народа, которому бы в самом деле только пожрать, выпить и потрахаться, стал ещё популярнее. Время как раз пришло такое странноватое, популярность стала главным мерилом, неважно какой ценой достигнута.
Демократия победила. Как уже говорил, мужчин стали называть мужиками, что раньше было синонимом быдла, скота, но мужчины это приняли, скотами жить проще, можно даже сопли не утирать, не аристократы, чай.
И вот сейчас я в демократическом раю, где «всё есть», т. е., любая еда и любые развлечения, женщин тоже не нужно соблазнять и уговаривать, и вообще все мои желания исполняются моментально.
Так отчего же такая пустота и такая постоянно растущая тоска? Приобрели очень многое, но всё сильнее растёт странное ощущение, что кое-что и потеряли.
Немного, но что-то очень важное.
Гавгамел, наверное, острее других это прочувствовал, несмотря на всю свою навороченную мускулатуру. Хотя он всегда был интеллигентным дрищом, это из-за комплексов нарастил мускулы даже там, где их не бывает, старался выглядеть большим и грубым, на самом деле оставался куда тоньше и чувствительнее аристократичного Аркаши Ламмера.
Как и чувствовал, Южанин не отозвался ни завтра, ни в следующие дни. Мы все свободны, никто никому ничем не обязан, потому несколько миллиардов человек живут каждый в своём виртуальном мире, почти не высовываясь на поверхность реала. Это только мы, тающая горстка фёдоровцев, старалась удерживать остатки общности и держаться вместе, да и то до первого серьёзного испытания.
Оставшись один, я на некоторое время погрузился, как в холодную ледяную воду, в страх и растерянность, даже безнадёгу, потом очень нескоро пришла отвратительная, но спасительная мысль, которую, повертев во все стороны, признал вообще-то годной, несмотря на.
А что, теперь не надо спорить, доказывать, переубеждать. Вот возьму и доведу до конца сам. Как вижу и как бы, надеюсь, одобрил Фёдоров.
Хотя нет, не получится. Фёдоров забросил прекраснодушную идею, но теперь даже дети знают, что не всё прекрасное удаётся воплотить, а что удаётся, то с такими техническими доработками, от которых отцы-основатели в гробах бы перевернулись.
– Надо, – прошептал я, – надо…
Когда я шагнул через портал в массивной бревенчатой стене, укрытой коврами, в ноздри шибанул острый запах старинных лекарств. В тёмной комнате четверо мужчин у стены, пятый наливает из большого флакона в фарфоровую чашку некое неприятно зеленоватое снадобье.
Струйка застыла чуть изогнутой дугой одним концом из бутылочки, другим упёршись в чашку. Замерли и все пятеро, а лежащий в постели человек с высохшим лицом и седыми волосами и так пребывает в неподвижности…
Я осторожно приблизился и присел на край постели.
– Здравствуйте, Илья Ильич, – произнес я с великим почтением.
Он попытался повернуть голову в мою сторону, на большее сил не хватило, лишь чуть сдвинул глазные яблоки, багровые и в густой сетке полопавшихся кровеносных сосудов.
– Не таким, – услышал я слабеющий голос, – я себе представлял переход… в вечность.
Я ответил тихо:
– Но он такой, Илья Ильич. Для вас.
– Я… уже умер?
– Нет, – ответил я, – вы хорошо знаете, как умирает человек.
Он ответил чуть окрепшим голосом:
– Да, я как будто вернулся… А что… с ними?
Он повел взглядом в сторону замершей родни и лекарей.
– Фризнул время, – ответил я просто. – У вас последние секунды ясного сознания, потому пришлось вот так, чтобы без спешки… Илья Ильич, я должен вам задать вопрос, хотя и не сомневаюсь в ответе, но этика требует…
– Какой вопрос?
Я ответил раздельно:
– Оставить ли, чтобы всё шло своим путём, то есть умрёте, и вас похоронят, где ваше тело сожрут черви, либо предпочтёте жизнь вечную, как говорят… Но не в раю или в аду, не пугайтесь… а как бы подобрать слова…
Он прервал ещё больше окрепшим голосом:
– Жизнь? Да какую угодно и где угодно! Как сказал Достоевский, хоть в полной темноте и на морозном ветру, стоя на одной ноге над пропастью… А что, у вас есть такая власть? Хотя, как вижу, если даже время замёрзло…
Я вздохнул с облегчением.
– Тогда всё в порядке. Я вас изыму, а здесь оставим муляж, точную вашу копию. Никто ничего не заметит.
Он пробормотал в недоумении:
– Зачем такая таинственность?
Я ответил со вздохом:
– Нельзя менять то, что уже случилось. Илья Ильич, я из далекого будущего. Пусть всё идет как идет. Нельзя вмешиваться, а то кто знает, что случится! Можете нечаянно помешать познакомиться моему прадедушке с моей прабабушкой… и тогда меня не будет, представляете?
Он произнес ошалело:
– Пока нет, но думаю, стоит вам довериться.
Он снова повёл взглядом по сторонам, у всех торжественный вид, присутствуют при последних минутах великого учёного, и в то же время смотрятся достаточно комично.
Я сказал утешающе:
– Сможете наблюдать за ними, если будет такое желание. Но у вас впереди столько…
Он сказал жарким шепотом:
– Я согласен, согласен! Жажду увидеть дивное будущее.
– Тогда поднимайтесь, – сказал я с облегчением. – Ладно, подниму вас сам…
Он всё же поднялся, оглянулся на такое же точно тело в постели, зябко передернул плечами и торопливо отвернулся.
– А теперь…
– В ваш кабинет, – сообщил я. – Вот сюда…
Портал возник перед ним в шаге, я ступил первым, протянул руку. Мечников, придерживая рукой полу длинного халата, шагнул следом и в недоумении огляделся.
Все тот же кабинет, только без родни, два стола с колбами и ретортами, стопки книг на втором, громоздкий старинный шкаф подпирает стену, на полках плотно выстроились толстые книги.
– Дальше по коридору ещё один, – сказал я. – Вон дверь, видите?.. Там кабинет из времени на полста лет позже. И книги по химии, физике, биологии, микробиологии… Да-да, уже с новыми открытиями и новыми вопросами.
Он кивнул на стол с аппаратурой.
– А там…
– Реактивы будут пополняться автоматически, – сообщил я. – И вообще знакомьтесь с миром, это работе не помешает!.. Вон там труды по истории, если заинтересует, что в мире случилось после того, как вас в нем не стало. И так из кабинета в кабинет. Уже в третьем можете читать, а можете смотреть на экранах, что случилось… Ну такие двигающиеся фотографии! Вам понравится.
Он смотрел ошалело, но в то же время такими благодарными глазами, что мне стало неловко. Это я должен быть благодарен ему, что нас не покосили ужасающие болезни, против которых он создал вакцины и сыворотки.
– Как только понадоблюсь, – сказал я, – только позовите!..
– Постараюсь вас не тревожить, – заверил он.
– Тогда появлюсь сам, – пообещал я, – как только упрётесь во что-то особенное. Если упрётесь!
Он развёл руками, я улыбнулся и шагнул сквозь стену в свою квартиру. Места на планете хватит, чтобы даже в реале расселить всех-всех воскрешённых. Смогут заниматься тем же, чем занимались и раньше: возделывать землю, пасти стада, ремесленничествовать. При вечной жизни будет время умнеть, набираться опыта, познавать мир, а там и дорасти до ступеней, с которых виден высший уровень сверхцивилизации.
Глава 12
С царями, императорами и властителями всех мастей и рангов будет сложнее, понимаю, но венценосцев не так уж и много. Этим придётся поумерить аппетиты, но всё-таки возможность жить скрасит потерю трона и льстивых подданных. Люди умные, энергичные, быстрее схватывают и соображают, раньше простолюдинов. Начнут познавать мир, перестраивать, а там со ступеньки на ступеньку, всё выше и выше, пока не откроются необозримые высоты сингулярности…
Когда перебирал учёных, которым человечество обязано своим возвышением, мелькнула яркая мысль о спартанцах, которыми дико восторгался в детстве.
И хотя сейчас понимаю, что восхищаться нужно только людьми умными, а спартанцы никогда ими не были за всю историю, солдаты есть солдаты, но всё-таки в становлении людей сыграли роль доблесть и верность, а спартанцы там отличились больше всех. Потому ладно, восстановлю царя Леонида и его триста героев в благодарность за тот след доблести и мужества, что оставили в истории. Доблесть и мужество не так необходимы человечеству, как наука, но без них вряд ли достигли бы наших высот в столь короткое по меркам истории время.
Правда, современный мир исключается, поселю в слегка фентезийной древней Греции, где все как было при их жизни, плюс в глухих местах минотавры, драконы, сатиры, дриады и всякие там горгоны-медузы. Ну и, конечно, проклятые мидяне на кордоне.
Пусть спасают мир. Будут счастливы. Плюс всем бессмертие.
Но сперва нужно воскресить тех, кто строил этот мир. Кто дал ему науку, медицину, религию, что породила нравственность.
Менделеев, Ньютон, Паскаль, Галилей… да их много, и все они что-то да сделали важного и нужного, даже необходимого для того, чтобы сегодня сингуляры двигали звёздами, а оставшиеся на Земле стали бессмертными и могучими, как боги.
Отыскал бабушку и дедушку господина Зеро, выдернул в наше время за минуту до смерти его и её, пришлось погружаться в прошлое дважды, она пережила его на семь лет, а когда оба оказались во Дворце Воскрешений, вызвал и самого Абырвала.
– Господин Золотой Меч, – сказал я церемонно, – узнаёте?
Он охнул, лицо дрогнуло, со слезами счастья бросился к ним, ухватил, таких изможденных и худых, прижал к груди.
– Дальше сами, – сказал я, – поздравляю.
Он повернул ко мне лицо, в глазах блестит влага, сказал торопливо:
– Вот теперь я счастлив по-настоящему!.. Спасибо, спасибо.
Я поклонился и ушёл в другую комнату. Да, сделал исключения, но мы же люди, искусственному интеллекту не понять, почему думаем одно, а делаем иногда другое.
И вообще бывают случаи, когда меньше думаешь – больше делаешь. Золотой Меч счастлив, его родители тоже, а я вслед за Мечниковым, не пускаясь в рассуждения, прав или нет, торопливо выдернул в наш мир Менделеева, Павлова, Ньютона, Паскаля, с людьми науки намного проще, чем с представителями той старой и капризной культуры.
Всем создавал их старые кабинеты с плавным переходом на десяток-другой лет в новую эпоху, и так вплоть до сегодняшнего дня. Сумеют добраться – прекрасно, нам ничего делать не нужно, поймут и без нашего вмешательства, это не какие-то там поэты, хотя и те вроде бы необходимы обществу, хотя не понимаю, зачем и с какого бодуна.
Я вздрогнул, у окна наметился женский силуэт, некоторое время вроде то набирал зримость, затем начинал таять, словно не решается овеществиться, я сказал дрогнувшим голосом:
– Ванда… Я рад тебе. Очень.
Она тут же проявилась, зримая и осязаемая, даже пространство вокруг неё заметно искривилось, как вокруг бозонной звезды, светло улыбнулась.
– Привет, Сиявуш. Как ты?
Я развел руками.
– Не заметно?.. Со всеобщим воскрешением обосрались. Теперь вот точечно, а это не совсем то, что как бы правильно. Все равны, но одни равнее…
Она покачала головой, голос стал мягким и участливым:
– Не все прекраснодушные идеи можно взять и реализовать, как только появляется возможность. А какие всё же можно, к ним не так просто подступиться. Твои друзья увидели и отступились. Дело не в технике, в бой вступают сложное этические и нравственные законы. Ага, у тебя от таких слов уже скулы ломит?..
– Чай, кофе? – спросил я.
Она покачала головой.
– Да всё равно.
Я создал две чашки, кувшин с горячим кофе чуть позже, чтобы красиво наполнить обе, наслаждаясь запахом и ароматом, хотя, конечно, все эти картинности непонятно зачем, кофе можно синтезировать прямо в желудке, как и любую еду, если вдруг восхочется вернуться к древним ритуалам поглощения и переваривания пищи.
Не чинясь, она взяла чашку, хотя теперь, когда уже знает, что я разглядел в ней сингуляра, могла бы и не ритуальничать с таким лохматым дикарем, как я, сделала большой глоток, поглядывая поверх фарфорового края на меня большими серьёзными глазами.
– Все в порядке, – сообщила она. – успокойся, ты всё делаешь правильно.
Я взглянул в изумлении.
– Правильно? Мне кажется, я вообще перестал соображать…
Она допила кофе в два больших глотка, опустила чашку на стол, но взгляд с меня не сводила.
– Правда? А мне кажется, ты выбрал лучший вариант. Дело в том, что абсолютно верной линии нет, увы. Ты выбрал лучший путь из возможных. И придерживаешься.
– А нет ли, – спросил я, – в моих действиях… нечестности? Всё-таки все равны…
Она покачала головой.
– Да, но жалование было выше у тех, кто работал больше и старательнее. Воскрешение по твоему методу можно рассматривать как бонус тем, кто трудился усерднее, кто принёс обществу пользы больше…
Я перевел дыхание.
– Спасибо. В самом деле отлегло. Вы дали нам техническую возможность, но как взять и воскресить всех людей на свете, не зная, что с ними делать, куда поместить?.. Как им дать лучшее из того, что можем?..
Она сказала мягко:
– Идеального решения нет, но из доступных, как уже сказала, ты выбрал лучшее. Цивилизацию создавали учёные, но без спартанцев не знаю, состоялась бы?.. Потому всё верно, ты нащупал из множества тропинок лучшую, пусть и не совсем идеальную.
– Точно? – переспросил я с надеждой.
– Точно-точно, – заверила она. – Идеал в данном случае достижим ли?.. Главное, не отступил. Все оставили тебя, а ты сделал работу за всё ваше общество.
Я всмотрелся в её безмятежное лицо, милое и такое как бы беспечное.
– Гавгамел, – произнес я, – не сам ушёл?
Она ответила с некоторой запинкой:
– Сам. Правда, помогли…
– Ага!
– … но только после того, как он возжелал.
Я спросил с подозрением:
– Почему?.. Могли бы и без желания. Вы же видите всё и всех до последнего атома… И всё в вашей власти.
Мне показалось, что в её взгляде промелькнуло нечто вроде осуждения, даже голос чуть изменился:
– А ты чужие письма читаешь?..
Читать бесплатно другие книги:
