Бездна Никитин Юрий

Глава 2

На другой день собирались неспешно, первыми пришли Гавгамел и Южанин, кивнули мне, сразу уселись за стол. Стулья под ними моментально превратились в кресла, под Южаниным вообще в лежбище, как у зажиточного римского патриция.

Стол переместился к ним ближе, столешница моментально заполнилась блюдами с яствами. Южанин протянул руку, жареная куропатка моментально оказалась в его ладони, что и понятно, в прошлые времена любой сбор друзей превращался в пирушку, а мы храним традиции.

Через пару минут сквозь стену телепортнулся Тартарин, весь бодрый и пружинящий, грудь выпячивает, как боевой петух, всё ещё помнит, как раньше мощно горбился, весело запел:

– А у нас во дворе есть девчонка одна, среди шумных подруг неприметна она, ничего в ней нет, а я всё гляжу, глаз не отвожу!

Южанин проглотил ком мяса и сказал сочувствующе:

– Подслеповат стал?

– Ты чего? – оскорбился Тартарин. – У меня глаз как у собаки, а нюх как у орла!.. Ничего не понимаешь, в женщине должна быть непонятность!

– Но на самом видном месте, – уточнил Южанин авторитетно. – А иначе как?.. Все женщины мира, все эти Клеопетры и Нефертити были видными цацами!.. У каждом было на что посмотреть!

– И за что подержаться, – поддержал Южанин.

Из стены вышел Ламмер, скривился, сказал мне, аристократически морща нос:

– Не помню разговора о политике или экономике, чтоб не сошел на сиськи.

Южанин сказал примирительно:

– Скоро увидим, какие они у Нефертити. И есть ли вообще.

– Если что, – сказал Тартарин, – подправим!.. Думаю, Нефертити возражать не будет.

– Ещё как не будет, – согласился Южанин. – Даже сейчас одни доярки, а в нефертитье время такие бы на вес золота. Каждая бы королевой стала всего Средиземья. Или что там у них в египтах было?

Незаметно подошли Явтух и Новак, тоже поглядывают на обоих сиськоведов с неудовольствием. Все любим о женщинах, особенно вторичных половых признаках, но надо же и меру знать, сисек тоже может оказаться чересчур, хотя такое и представить трудно, в какие-то моменты не до сисек, хотя для них всегда есть время, но иногда и мы всё ещё ставим себе ограничения.

Уже не ставим, мелькнула слабенькая мысль. А старые постепенно снимаем. Счастливое время, когда можно всё. А можно в самом деле очень даже много. Федора Михайловича бы сюда.

Тартарин вдруг сказал громко:

– А я думаю, чего это мне вдруг о девчонке с нашего двора вспомнилось?.. А это я нашего генералиссимуса вчера с женщиной видел!.. Прямо на улице, подумать только, какое падение ндравов! Нет-нет, ничего особого почему-то не, хотя кто знает, вдруг да в теневом варианте, но всё-таки уже знак… Понять бы какой. Женщина не простая.

Я насторожился, а Южанин спросил живо:

– В чем?

– Многопиксельная, – объяснил Тартарин с чувством.

– А-а, – протянул Южанин разочарованно, ему многопиксельность ничего не говорит, повернулся ко мне всем телом, на лице начал проступать вялый интерес: – Наш шеф с женщиной? На улице?.. Да быть того не может, потому что такого не может быть никогда!.. Шеф, как прошло?

Я сдвинул плечами.

– Никак. Перекинулись парой слов, разошлись, как в море осьминоги.

Рядом спросил шепотом Тартарин:

– Недостаточно хватабельна?

За меня ответил со вздохом Южанин:

– Я целиком за нынешнюю тенденцию менять и перестраивать тела… Однако же как бы вот…

– Ну-ну! – сказал Тартарин нетерпеливо, – быстрее хрюкай, зануда!

– Но как подумаю, – сказал тем же тянущимся, как патока, голосом Южанин, – что любая красотка с вот такими вчера могла быть толстым вонючим мужиком… что-то у меня всё ближе к абсолютному нулю по шкале Мендельсона, который так и умер девственником.

Тартарин фыркнул, как большой толстый морж.

– Он подумает, видите ли!.. Думатель, прям Аристотель, такой же нежный! Мало ли кто вчера кем был. Кто был ничем, тот станет всем!

– Я всегда был собой, – сказал Южанин гордо, подумал, уточнил степенно, – вот этим, сегодняшним. Я не меняюсь. Казак степной, орел лихой… Кто-то должен быть столпом!

– Неотёсанным, – добавил Тартарин. – Ибо!.. Мы же хранители истоков?.

Ламмер взглянул на обоих с неодобрением, но смолчал, Явтух крякнул и отвернулся, только Новак покивал с одобрением. Он тоже не меняется и не собирается что-то револтить или турничить в наконец-то счастливейшей жизни.

Я встал, огляделся по сторонам.

– Все подошли? Ясно, не все… Ждать не будем. Подойдут, присоединятся. Вообще-то нам оставили самое лёгкое!.. Само воскрешение сингуляры взяли на себя, это для вас не новость, мы только скажем, с кого начинаем, кем продолжаем. И ещё примем под белы руки.

Южанин посмотрел на свои ладони, повернул руки кистями вверх.

– У меня не белые, – сообщил он. – Хороший загар продляет жизнь, ха-ха! А кому и продлевает.

– Продлевывает, – уточнил Ламмер коварным тоном – Но у меня ладони белые, а кровь голубая, всё-таки два диплома и степень бакалавра!

– Но брать в руки придётся, – сказал Гавгамел сурово. – Вы коммунист, товарищ Сухов, или хто?.. Партия скажет – и за говно возьмётесь, не только за Пушкина. Ради ещё более светлого будущего всего человечества в лице нашего общества.

Он требовательно посмотрел на меня, я промолчал, делая вид, что всё ещё тяну время, чтобы за эти пару минут подошел хоть кто-то из опоздунов, а то как-то неуютно от осознания, что наши ряды поредели, словно при лобовой атаке на защищенный дзот.

Казуальник застыл, взгляд отрешённый, явно вошел в инет и роется там, как койот в помойке. Тартарин толкнул его локтем, Казуальник виновато улыбнулся, взгляд прояснился.

Ещё в наше прошлое время ученые убедительно доказали, что пользование интернетом и смартфонами сокращает размеры мозга и вообще отупляет, потому мы в свое время договорились отключиться от всемирной Паутины Знаний, а заглядывать только в моменты острой надобности.

Хотя, конечно, соблазн слишком велик, вон Казуальник оттуда не вылезает, все анекдоты мира пересмотрел, хотя и не признаётся, но видно же, когда вдруг начинает беспричинно улыбаться, а то и глупо хихикнет, но тут же спохватывается и делает вид, что внимательно тебя слушает.

Южанин всегда знает все спортивные новости, вот уж не понимаю, как можно заниматься или даже интересоваться спортом в наше время. Любой может перестроить себя хоть в Поддубного, хоть в Гаккеншмидта, да я и сам в ту хронику заглядываю чаще, чем нужно, а вообще-то совсем не нужно, но да ладно, хотя всё-таки стараюсь держаться, как в моё время держались зожники, видя на столе роскошный торт или запеченную в тесте пекинскую утку.

Южанину было лениво вылезать из кресла и тащиться к скромно возникшему в сторонке холодильнику, сложил пальцы полупучком и повернул в воздухе, зажимая ими незримый вентиль.

Комната послушно сдвинулась с места и повернулась так, что ему только протянуть руку, но поленился шевельнуться, только уставился бараньим взглядом на дверцу холодильника.

Та послушно распахнулась, он придирчиво осмотрел содержимое, только тогда растопырил пальцы, и одна из бутылок пива соскользнула с полки и переместилась ему в растопыренную ладонь.

Он отхлебнул из горла, засиял, сказал хрипловатым от наслаждения голосом:

– Клёво… Не зря наши предки жилы рвали, царя свергали и строили совершенное общество!..

– А будет ещё совершеннее, – заверил Ламмер, но подумал и сказал с аристократическим недоумением, – только куда уж?

Казуальник подвигал задом в роскошнейшем кресле, императорские рядом с таким просто наскоро сколоченные деревенские лавчонки, сказал неспешно:

– Так что вообще… с воскрешением?.. В перспективе?

– По Фёдорову? – уточнил Южанин.

– Ну да, – ответил Казуальник, – а то замороженных уже всех оживили. Без всяких фанфар, даже обидно. Великое дело, а прошло так буднично.

Южанин ответил лениво:

– Замороженные – это ж все равно что заснувшие. Разбудили, только и делов.

– Я слышал, – спросил Казуальник, – их всё ещё не выпускают?

– Период реабилитации, – напомнил Гавгамел. – Потом выпустят. А вот с нашим всеобщим воскрешением всё-таки ожидаю трабловость. Вон у Ламмера уже руки трясутся.

– У Ламмера всё трясется, – сказал Казуальник. – Но и с нашими оживлёнными все будет путём. Понятно же, у сингуляров всё ускорено. Пусть нам сказали насчет воскрешения в первый же день, как стало можно, но с того момента у них прошли годы! Так что всё путём.

Гавгамел отмахнулся.

– Не лезь в мою чистую голову грязными сапожищами. Траблы с тем, что дальше. Я же участвую в программе. Забыл?.. Техника уже с нетерпением ждёт, когда наконец поднимемся из-за стола. Хоть и спряталась.

– Ага, с нетерпением!.. Думаю, сингуляры захапали всё, никакой тебе техники!.. Это у нас всё ещё есть, да и то где-то спряталась, будто мы ещё и луддисты. Или пока рассыпалась на атомы, а в нужное время сразу соберётся в терминаторов.

Южанин выпустил из пальцев пустую бутылку, что тут же растворилась в воздухе, цапнул другую и сказал живо:

– Тогда всё путём. Жду с нетерпением, но торопиться не надо. Это великий день и великое деяние!.. Мы обязаны запомнить каждое мгновение, потому не надо суетиться, как мыши у кормушки.

– Мы и не спешим, – сообщил Гавгамел, – но и не затягиваем, хотя и не укладываемся… а что, нам кто-то ставил сроки? У нас всё на волонтерской основе. Может начать прям щас, не дожидаясь опоздунов!

Южанин в непритворном испуге дернулся так, что лицо заколыхалось, как молоко в пластиковом тонком пластике.

– Ты сдурел?.. Я ещё пиво не допил. Кощунство. Предки нас любят, потому подождут. Для них все равно, сколько спать вечным сном, а пиво нагреется.

– Подождут, – согласился Казуальник. – День больно хороший, некрасиво транжирить на работу. Это вон Гавгамел сумасшедший. Про шефа молчу, ему положено, хоть и не хочется, по глазам вижу.

Гавгамел запротестовал:

– Какая же это работа, придурки!.. Это же так клёво – воскресить родителей, великих людей… а потом можно и остальных, нам не жалко. Не трудиться, только рукой водить! А пальцами так и вовсе.

– Остальных можно и не воскрешать, – заметил Явтух глубокомысленно. – Но можно и воскресить, раз они остальные. Но если фёдоровцы, то воскресим всех, хотя сейчас вот думаю, а нафига?

Южанин вздохнул так тяжко, что даже на мгновение оторвал губы от банки с пивом.

– Тоже так думаю, – сообщил он, – но это как бы нехорошо. Фёдоров считает, нужно всех. Потому что, грит, и от дураков дети бывают, а те не всегда идиоты, бывает, рождают и вовсе гениев. Так что и дуракам мы обязаны! И вообще, они же строили этот мир, хотя что понимали!..

Ламмер обронил в сторонке:

– Муравьи вон тоже строят. Их воскресим?

Гавгамел прорычал с великодушием льва, царя зверей и всего леса:

– Всех-всех!.. Возможности теперь хоть анусом вкушай, техника без дела ржавеет, занять её надо, а то насчет бунта размечтается. Да и мы наконец-то сделаем доброе дело, о котором так мечтал Фёдоров и этот, как ты его назвал, ага, Маяковский!

– И к которому столько готовились, – сказал в сторонке Новак. – Правда готовились?

Южанин отхлебнул пива, на лице проступило мечтательное выражение.

– Всё верно, мы можем, и потому надо. Даже надобно.

Я молчал, тоскливое нетерпение поднимается волнами, но до цунами далеко, со мной тоже что-то не совсем. Раньше бы рвал и метал из-за любой задержки, а теперь стал понимающим и прощающим отдельные недостатки соратников. Да и вообще остальных двуногих, что ошалели от счастья вечной жизни и всеобщего изобилия, дуреют не по-детски, а то и совсем за гранью.

Казуальник словно прочёл мои мысли, проговорил как бы нехотя, словно и не хочет, но что-то пока заставляет:

– Возможности у нас велики, да только дуракам дали. И вот так сразу. То жрать было почти нечего, а потом много и всего! А мы ж сперва делаем, а потом думаем, а на хрена?..

– Что на хрена? – спросил Южанин с интересом. – На хрена думаем? А в самом деле, зачем человеку думать? Мы что, немцы какие-то?.. Ещё инструкции, скажи, читать надо!

– Уже не надо, – сказал дотоле молчавший Тартарин. – Не получилось – брось в переработку, получи новое и поправленное. Сейчас любая дурость поправима, потому и дураком жить можно. Вот Явтуху раздолье…

Явтух буркнул:

– На себя посмотри, визажист.

Ламмер сказал тихонько, но мы с нынешним слухом даже с другой стороны планеты слышим все, что касается нас:

– Но злоупотреблять и дуростью не стоит…

Южанин изумился:

– Почему? А как же жить в удовольствие?.. В правильности какое счастье?.. Мы пьем за яростных, за неспокойных, за презревших… ну с этим те ребята переборщили, ну а так вообще любое дурачество – отдушина от этой скучной и слишком правильной жизни!

– Иди лупать скалу, – предложил Гавгамел.

– Сам иди, – ответил Южанин. – Я лучше буду не лупать, а лопать. Я бы Лукулла воскресил, чтобы угостить. Вот бы мужик обалдел за моим столом!.. Люблю смотреть, когда мне завидуют, такому сытому и толстому. Вот ты завидуешь, только помалкиваешь, я же вижу!

– Иди в жопу, – сказал Гавгамел беззлобно.

Глава 3

Южанин не ответил, только довольно улыбнулся, поглаживает живот, сытый и счастливый, как медведь, что спёр у пчеловода не улей, а всю пасеку.

Он вообще-то шел от победы к победе, а первая была ещё в те времена, когда в дикие времена Хрущёва волков впервые объявили санитарами леса, начали продавливать мнение, что не всех диких животных нужно убивать при встрече.

Южанин тогда встал в рядах самых яростных и непримиримых защитников дикого мира, хотя старшее поколение и ворчало, очень уж грубое нарушение традиций, но Южанин везде кричал о необходимости доброго отношения к зверям, собирал митинги, выступал на конференциях и в конце концов победил, дикие животные начали заходить даже в города, и там их не убивали и даже не гнали, а сбитых на дорогах машинами подбирали, лечили и выпускали в лес, это тоже дико и непонятно для старшего поколения.

И, наконец, вершина всего, когда ободрённые успехами правозащитники начали требовать, чтобы запрет убивать животных ввели и в баймах, а то при каче ради фарма убивают тысячами, подростки начинают привыкать к мысли, что убивать животных вообще недопустимо, нельзя даже в отношении самых опасных и чудовищных.

Гавгамел одно время тоже был с ним, но потом неожиданно для всех переметнулся в лагерь противников этой чересчурной идеи. Точно так же сумел возглавить и объединить разрозненные протесты и общее недовольство реднеков, дескать, надо различать реал и виртуал, а то совсем свихнемся. К тому времени от всеобщей толерантности стало тошнить и самых терпеливых, и он, ко всеобщей неожиданности, ту исполинскую битву в обществе сумел выиграть с заметным перевесом.

Победила трезвость, мобов продолжили мочить ради лута, игроделы тоже против запретов, как это отказываться от такой простой и понятной составляющей любых байм?

Я тогда промолчал, Гавгамел пока что прав, но этики все равно победят, мир катится в ту сторону. Уже побеждают, хотя и без широкой кампании. Виртуал становится таким близким к реалу, что можно и промахнуться в выборе, если, конечно, встретил на улице не орка или зомби.

Южанин прогудел довольным жирным голосом:

– О чем задумался?.. Видел с какой я вчера забавлялся?

– Да видел, видел… Ты же так бахвалится!

– И как тебе?

– Весьма, – сказал я. – Но всё-таки вешай на ней какую-то бирочку, что виртуальная штучка. А то Ламмер вчера клеил одну полчаса, ломалась и жеманничала, а потом просто ушла сквозь стену.

Он поморщился.

– Возможно, у нее только вторичные, первичных нет, потому и отказала?.. А так, может, и реальная, если знает, где баг, а где фича. Строители у нас ещё те. То в лестнице ступеньку пропустят, то в стене такие щели, олень пройдёт!

– Наверное, – предположил Явтух наивно, – сами не видят. Понабирают гастарбайтеров!

Никто не среагировал на шуточку, а Южанин заверил:

– Пусть виртуальная, какая разница?.. Для самоутверждения разве что. Виртуальную совокуплять комфортнее, сами знаете. С их стороны никаких запросов.

– Уже есть и с запросами, – ответил Явтух недовольно. – На хрена, спрашивается?..

– Для эстетов, – ответил я. – Всегда найдутся любители пожрать говна.

– Или для этиков, – согласился он. – Ну этих, которые ратуют за права виртуальных персонажей!.. В Сибирь бы этих дураков.

– В Сибири нынче тропики, – напомнил я. – По крайней мере, на трети земель.

– Тогда на Новую Землю!.. Или на урановые рудники!.. Добывали же декабристы зачем-то уран в глубине сибирских руд?.. Пусть знают, гады, что мы были людьми и останемся!

Он сказал это с напором и твёрдостью, вычеканивая каждое слово, будто вырубая в граните, как Адам свои заповеди, даже выпрямился и оглядел всех гордо, словно орёл с высоты.

Я промолчал, тоже так говорю, хотя всё реже, но только потому, что так говорили все в нашем окружении и всё ещё говорят, а повторяться – дурной тон, пусть повторение – мать учения, но это уже не повторение, а что-то вроде мантры.

Но все равно, мы – люди, ими и останемся. Человек – это звучит гордо. Хотя и трагически, а иногда и вовсе как совсем уж смешно, когда выглядим пародиями на обезьян.

Южанин небрежным взмахом длани удлинил и без того протяжённый стол, движением брови сменил скатерть на багрово-красную, это чтоб добавочно раздразнить аппетит, все шесть ножек сделал в стиле эпохи луёв, а столешницу без всякой величавости в быстром темпе заполнил блюдами из чистого золота, где жареные фазаны, рябчики и коричневые комочки мелких птичек, обжаренных в специях, я всё ещё не научился смаковать, твёрдо усвоив с юности насчет пережитков пещерного времени.

Гавгамел с интересом посмотрел на Южанина.

– Опять жрать? Как в тебя столько влазит?

Южанин ответил с достоинством:

– Мир тыщи лет голодал!.. То недород, то засуха, то мороз… Голодоморы стаей, как тараканы! Теперь мой долг есть вволю в память тех, кто умер в те страшные годы. Это я выказываю почтение предкам, ясно?

Гавгамел фыркнул, как огромный рассерженный слон.

– Это ж сколько надо сожрать?

Ламмер заметил с лицемерным сочувствием:

– Так поголодал бы в их память!.. Как иудеи в память Исхода.

– А как же наши традиции? – возразил Южанин. – На Руси веселие пити!

– Ты ж не русский, – напомнил Ламмер, – ох уже эти перевертни… С таким хорошо наперегонки говно есть, всегда всё сожрут сами.

Казуальник сказал благодушно:

– Девочки, не ссоритесь. Все будем лопать, разве не чуете аромат? Таких блюд и Навуходоносор не пробовал. Я за гедонизьм!

Гавгамел принюхался, ответил сумрачно:

– Ну… разве для сократить ожидание… А опоздавшим покажем только обглоданные косточки. Ты же готовил настоящих, непринтерных?

– А то, – ответил Южанин с гордостью. – Всё как в былые времена!.. Даже кое-где подгорело малость, полная натуральность!.. А вино, посмотри, какое вино!.. Не вино, а уже не знаю что. Прямо из подвалов Наполеона Бонапарта!

Я ощутил, как и во мне проклюнулся аппетит, молча ем вместе со всеми. Жареный гусь хорош, явно каплун, очень уж нежное мясо, просто тает во рту, непристойно для мужчины наполняя сладостной негой.

В стене напротив вспыхнуло, хотя входить можно и скромно, но это же Х-61, как не привлечь внимание к своей персоне, вышел из портала, бодро напевая:

Казуальник сказал с иронией:

– Ты опять эти древние песни западных славян?

Х-61 сказал укоризненно:

– Да разве сейчас песни? Говно, а не песни!.. А вы всё жрёте?.. Для того ли Томас Мор положил голову на плаху, а Христа распяли?..

– И за это тоже, – заверил Южанин. – Они отдали жизни в борьбе за светлое будущее, а оно сейчас такое светлое, что глазам больно!

Казуальник сказал с пониманием:

– Любим песни, что слышали в детстве. А для новых душа, как устрица, захлопывает створки. Наверное, чтобы восторгаться песнями, нужно быть юным и глуповатым. А мы теперь уже как бы умные, местами даже мудрые. Садись, отрок!

Х-61 сел рядом с Южанином, у того самая широкая и вместительная тарелка, да ещё и раздвигается по мере надобности, а тащит туда всё, что в пределах досягаемости рук. Для нового гостя Южанин тоже раздвинул посудину и приподнял ей края, словно собирается заполнить супом, но вместо этого с торжеством опустил туда толстого и роскошного рябчика, размером с гуся, зажаренного в смачно пахнущих восточных специях.

– Чё, правда? – спросил он с надеждой. – Нужно быть юным и глупым? Как вон Гавгамел?

6—61 довольно хрюкнул, но смолчал, не желая обижать лупателя скал.

Ламмер сказал через стол:

– Это, как бы вот, общее мировоззрение нашего круга. Иначе совсем тошно. Так далеко пройти… и всего лишь изобилие?.. Хотелось бы чего-то ещё, но нам дают только то, что желаем сами.

Казуальник сказал ехидно:

– Долой демократию, дайте нам диктатуру!

– Ну типа того, – ответил Ламмер мрачно, – Я же теперь понимаю, почему в детстве родители навязывали мне «Травиату», а я хотел слушать, как в траве сидел кузнечик, что совсем как огуречик…

Я помалкивал, зло оглядывал пирующих. Это чертово изобилие из ушей лезет, но все равно хапаем. Трудно признаться, что уже переели. Потому и не признаёмся, жрём, жрём, уверяем друг друга и себя, что об этом мечтали с тех времен, когда ненавистной работе отдавали по восемь часов в день пять раз в неделю.

Х-61, быстро насыщаясь, торопливо пробубнил с набитым, как у хомяка в августе, ртом:

– Изобилие и бессмертие! Разве не о нём страстно и неистово мечтали? Ещё с Гильгамеша. Даже раньше! Ноги всех религий растут из идеи вечной жизни. Чё, впервые слышите?

Гавгамел сказал с заметным раздражением:

– У нас не бессмертие, а даже больше! Умереть можно в любой момент, стоит только восхотеть, это и есть примат свободы воли. Или что-то ещё. Но бесконечная жизнь даже лучше бессмертия! Только как-то быстро привыкли и уже не пляшем.

Раздражение у меня уже едва не выплескивается через уши, я поднялся так резко, что все затихли и повернули в мою сторону головы.

Я звучно хлопнул по столу.

– Все-все, хватит!.. Мы ещё не обабуинились в этой свободе, что уже не свобода, а хрен знает, так что не надо всякое тут!.. Какие замечания, предложения?.. Никто ничего нового не придумал? Тогда посуду в утиль, все из-за стола! Арбайтен, арбайтен!

Х-61 вскинул руку, как первоклашка на первом уроке.

– Погоди, вон что-то ломится через пространство, как кабан через камыши…

– Яфет, – сказал Южанин знающе. – Он всё ещё отказывается пользоваться порталами. Подумаешь, там распыляют на атомы, а здесь собирают! Нам-то всё равно, а он, эгоист, только о себе думает, хотя должен обо мне.

Некоторое время ждали, но свечение в стене погасло, словно кто-то в последний момент передумал, Казуальник вздохнул и повернулся ко мне.

– Шеф, – сказал он со странным выражением в голосе, – а тебе не приходило в голову, почему исполинский проект, который Фёдоров считал основной задачей будущего человечества, поручили нам, срединникам?.. Основной задачищей!

Я спросил с подозрением:

– А что не так?

Он сказал с нажимом:

– Разве сингуляры не могли в два счёта? Да это им проще, чем два пальца об асфальт!

Я нахмурился.

– Поясни.

Он сказал с мрачным торжеством:

– А потому, что нам больше и заняться-то нечем. Это из милости нам подкинули! Чтоб наши мозги совсем не засохли. Для нас это свершение всех чаяний, как же – решаем самую исполинскую задачу, которую несколько веков вынашивало человечество! Да только для них это не задача, даже не семечки.

Он умолк, подбирая слова, но не нашёл, только покрутил пальцем в воздухе, словно вертел на нём кольцо с ключами от подаренного правительством автомобиля.

Я спросил зажатым голосом:

– Какие?

Он поморщился, из-а чего костистое лицо стало неприятно гротескным.

– Шутишь?.. А хрен его знает. Они же совсем уже не люди, хоть и люди. А с нами как с рыбками в аквариуме. Сыплют корм и уходят. Или там автоматическая кормушка, что подбавляет корм и вытирает сопли, мы даже её не видим.

– Ну-ну, – сказал Ламмер с достоинством, – не перегибай, ямщик…

– Потому, – продолжил Казуальник, – решать задачу по воскрешению всех предков оставили нам. Технически для них это раз плюнуть и не попасть в звезду, чтобы не взорвать нечаянно, а вот всякие там этические сложности лучше мы, они хренью не заморачиваются.

Ламмер вклинился с обидой в голосе:

– Но-но!.. Никогда нас не называли недоразвитыми. Просто по молодости и горячности сдуру начали сращиваться с машинами, а мы поступили мудро, придерживаясь традиционного пути развития человека и людства, что ведёт нас к вершинам. Хотя, конечно, хоть у нас и разные пути, как были у коммунистов и социалистов, но все мы люди, все человеки.

Я буркнул:

– Всё-всё, понимайтесь. Да поднимайте же задницы!.. Уже забыли, для чего собрались?

Глава 4

Из-за стола вылезают с такой неохотой, словно сейчас добывать антрацит в сибирских рудниках, что же с собой делаем, того ли ждали от будущего, хотя сейчас и непонятно, чего ждали, но всё же не этого хрюканья у корыта.

Казуальник бодро пошёл со мной рядом, поглядывает искоса.

– Шеф, а что насчет массового воскрешения?.. Это же чёртова уйма энергии… Думаю, даже сингулярам понадобится не меньше недели, чтобы собрать для нас достаточно для массового подъёма из мёртвых. Да и нужно сперва будет всех-всех выявить и пересчитать, занести в картотеки, чтобы все были как жуки под микроскопом.

Ламмер зашел от меня с другой стороны, сказал манерно-пламенно:

– А я жду, когда начнем восстанавливать людей Средневековья! Именно тогда заложили все основы и фундамент нашего мира. Да и вообще… Рыцарство, турниры, прекрасные дамы, верность и честь, преданность… А мы увидим дивный мир, когда ещё не было адвокатов!

Я отмахнулся.

– Адвокаты были недолго. Их расцвет достиг пика в двадцатом веке, в двадцать первом начал резко падать, уже к середине почти не осталось, а потом и вовсе ушли за извозчиками и трубочистами. Но рыцарский мир был наивным и честным, ещё верили в справедливость, которую не требовалось подтверждать договорами.

Он вздохнул.

– Разочаруемся. У нас вся жизнь из разочарований. Казалось бы, всё улучшается, а сумма счастья не растет!..