Обратная сторона успеха Шелдон Сидни
Все утро я складывал вещи, готовясь уйти со студии навсегда.
Ровно в десять я вошел в офис Фрида. Тот, по обыкновению, сидел за письменным столом.
– Интересный сценарий, – сказал он вместо приветствия.
И что это значит? Новый способ вежливо сообщить, что я уволен? Почему бы сразу не высказать все, что он думает?
В этот момент появилась Джуди Гарланд. Сколько раз я видел ее на экране! Она была Бетси Бут, подружкой героя Микки Руни, в сериале об Энди Харди. Она была Дороти в «Волшебнике из страны Оз». Она была Бетси Смит в фильме «Встретимся в Сент-Луисе».
Джуди Гарланд, настоящее имя которой было Фрэнсис Гамм, работала в «МГМ» с пятнадцати лет. Первый же фильм, «Волшебник из страны Оз», сделал ее звездой. Она стала настолько известной, что студия назначала ее на одну роль за другой, не давая возможности отдохнуть. За девять лет Джуди снялась в девятнадцати фильмах.
Пытаясь поддержать силы, она начала принимать барбитураты и попала в зависимость от них. Стимулирующие препараты днем, снотворное по ночам… Она пыталась покончить с собой и, как я позже узнал, только что выписалась из клиники Меннингера.
– Здравствуйте, Сидни, – кивнула она. – Мне понравился ваш сценарий.
Я был настолько ошеломлен, что не сразу нашелся с ответом, а потом расплылся в идиотской улыбке:
– Спасибо.
– Очень хорош, правда? – спросил Фрид.
Дверь открылась, и вошел Джин Келли. К этому времени я успел немного успокоиться. Джин Келли. Еще одно знакомое лицо. Я видел его в «Тысячах приветствий», «Девушке с обложки», «Поднять якоря». Сегодня я словно встретил старых друзей.
Он поздоровался с Джуди и Артуром, после чего обратился ко мне:
– Автор, автор, вы проделали чертовски хорошую работу!
– Не правда ли? – оживился Артур Фрид.
Эйфория кружила мне голову. Значит, я волновался зря?
– Может, у вас есть предложения… – начал я.
– У меня никаких, – заявила Джуди.
– У меня тоже, – поддержал ее Келли. – Просто превосходно.
Фрид улыбнулся:
– Ну что ж, совещание вышло совсем коротким. Декорации готовы. Съемки начинаются в понедельник.
После этой встречи я вернулся к себе и стал разбирать сумку с вещами.
– Можно спросить, что происходит? – с недоумением осведомилась секретарша.
– Я передумал.
В понедельник меня снова вызвал Фрид:
– У нас проблема.
От страха у меня перехватило дыхание.
– Что-то не так со сценарием?
– Нет, с Джином Келли. В субботу он играл в волейбол и сломал ногу.
– Значит… значит, съемки откладываются?
– Я отослал ваш сценарий Фреду Астеру. Он ушел из кино в прошлом году, но если ему понравится ваш сценарий, то согласится работать.
Я с сомнением покачал головой:
– Астеру сорок восемь лет. Джуди – двадцать пять. Публике не понравится такая разница в возрасте. Вряд ли зрители примут их вместе! Ничего не получится.
– Давайте посмотрим, что скажет Астер, – терпеливо заметил Фрид.
Фред Астер согласился. На следующий день мы встретились в офисе Фрида, и он сказал:
– Спасибо за чудесный сценарий. Нас ждет интересная работа.
Когда я увидел Астера, мои дурные предчувствия развеялись. Он выглядел молодым, энергичным и полным сил.
У Астера была репутация перфекциониста. В картине, где его партнершей была Джинджер Роджерс, он продолжал репетировать танец, пока она не стерла ноги до крови.
В первый день съемок я пришел на площадку. Астер стоял в дальнем конце, где готовились к первому кадру. Я, в другом конце, рассказывал Джуди какую-то историю и только разошелся, как подбежал помощник режиссера:
– Мы готовы к съемкам, мисс Гарланд.
Я стал подниматься.
– Нет, – потребовала Джуди, – сначала доскажите.
– Хорошо.
Я стал говорить быстрее, зная, как дорого обходятся простои. Взглянул туда, где уже были установлены декорации и свет, и пробормотал:
– Джуди, я закончу позже. Это вообще не важно…
– Нет, – настаивала она. – Сейчас.
У нее был расстроенный вид.
– Джуди, вы не хотите играть эту сцену?
– Нет, – призналась она.
– Но почему?
Немного поколебавшись, она заявила:
– В этой сцене мне придется целовать мистера Астера, а мы даже не знакомы.
Все принимали как должное, что две суперзвезды знают друг друга! И только сейчас я осознал, насколько не уверена в себе Джуди Гарланд.
– Идемте, – сказал я и, взяв ее за руку, повел туда, где собралась съемочная бригада.
– Фред, позвольте представить вам Джуди Гарланд.
– Очень рад, – улыбнулся он. – Я ваш большой поклонник.
– А я – ваша поклонница, – оживилась Джуди.
– Займите места, – велел режиссер Чак Уолтерс.
Съемки «Пасхального парада» начались.
Как-то я оказался в репетиционной, где над новым танцем в одиночку работал Фред. Он не видел меня, и я решил задержаться. Фред упорно повторял одни и те же па. Я потихоньку подкрался к нему и, когда он на секунду остановился, хлопнул по плечу. Фред обернулся.
– Нет, Фред. Не так, – сказал я, делая неуклюжий пируэт.
– Здорово, – ухмыльнулся он. – Я тоже когда-то так умел.
Ну да, как же!
Вскоре после начала съемок Артур Фрид взял Джулза Манчина, нью-йоркского актера, на комический эпизод для оживления сцены. Я написал для него маленькую роль метрдотеля. За день до съемок у меня опять сместился диск, и я улегся в постель, тихо подвывая от боли.
И тут позвонил Джулз:
– Сидни, мне нужно вас видеть.
– Не сейчас. Через три дня я встану и…
– Нет. Сегодня. Прямо сейчас.
Боль была такой острой, что я едва ворочал языком:
– Джулз, сейчас не время. Мне действительно плохо. Я…
– Секретарь дала мне ваш адрес. Я буду через четверть часа.
Я принял таблетку болеутоляющего и скрипнул зубами.
Через четверть часа у моей постели уже сидел Манчин.
– Прекрасно выглядите, – жизнерадостно объявил он.
Я злобно уставился на него.
– Понимаете, я приехал из самого Нью-Йорка, чтобы сняться всего в одной маленькой сцене, которую можно было бы как-то обыграть. Вы должны что-то с ней сделать.
К. сожалению, имелась одна небольшая проблема. Боль была такая, что я едва смог вспомнить, как его зовут.
– Завтра съемки, – снова напомнил он.
Я закрыл глаза и представил написанную для него сцену. Манчин играл спесивого метрдотеля, гордившегося своим умением перемешивать салат, что он делал театральными жестами гурмана-сноба.
– Понимаете, сцена какая-то безликая, – жаловался Манчин.
И тут меня осенило:
– Джулз, ответ очень прост.
– А подробнее?
– Салата вообще не будет. Разыграете пантомиму.
В результате его сцена оказалась самой смешной в фильме.
Мюзикл «Пасхальный парад» получил награду как самый кассовый фильм, а также премию Гильдии драматургов за лучший сценарий американского мюзикла 1948 года, премию, которую я разделил с Фрэнсис Гудрич и Альбертом Хаккеттом.
Кроме того, «Пасхальный парад» оказался наиболее успешным мюзиклом, когда-либо снятым на «МГМ». Каждую Пасху последние пятьдесят семь лет его показывают по телевизору.
Глава 18
Сентябрь 1947 года стал началом самого позорного периода американской истории. Над Голливудом разразилась гроза.
Временный союз США и России закончился разрывом, и страна содрогнулась от ощущения опасности – «красной угрозы». Амбициозный сенатор Джозеф Маккарти узрел кратчайший путь к славе и известности. В один далеко не прекрасный день он объявил, что в армию пробрались коммунисты. Сотни и тысячи коммунистов.
Заявление потрясло страну, и Маккарти стал появляться на обложках журналов и первых страницах газет.
Вскоре он стал сообщать, что постоянно разоблачает коммунистов на флоте и в оборонной промышленности, и каждый раз, давая интервью прессе, говорил, что количество тайных врагов увеличилось.
Немедленно была создана комиссия по расследованию, в которую вошли Дж. Парнелл Томас и небольшая группа конгрессменов. Она была названа Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности палаты представителей конгресса США.
Первым делом комиссия избрала мишенью для удара группу голливудских сценаристов, обвинив их в принадлежности к коммунистической партии и распространении коммунистической пропаганды в своих сценариях. На слушания в Вашингтон вызывались свидетели.
По мере того как росла слава Маккарти, сам он все больше смелел. Невинные люди по ложному обвинению теряли работу, не имея возможности защитить себя. Комиссия проверяла оборонную промышленность и другие предприятия, но Голливуд был у всех на виду, и многие этим пользовались.
Сценаристам, продюсерам и режиссерам, которых вызывали на заседания комиссии, предоставлялось либо признать, что они коммунисты, и назвать сообщников, либо отрицать всякую связь с коммунистической партией, либо отказаться давать показания и идти в тюрьму. Члены комиссии были абсолютно бескомпромиссны, настаивая на том, что если человек состоит в коммунистической партии, то он должен донести на своих товарищей.
Десять сценаристов, обвиненных в пособничестве красным, отказались отвечать на вопросы и были посланы в тюрьму, триста двадцать четыре человека внесли в черный список, и сотни невинных жизней были разрушены.
Директора студий проводили тайные совещания, чтобы решить, как сделать хорошую мину при плохой игре. Они во всеуслышание объявили, что не станут брать на работу коммунистов. Черные списки велись целых десять лет.
Дор Шари, глава «РКО», поклялся, что уйдет сам, прежде чем уволит сценариста, обвиненного в симпатиях к коммунистам. Вскоре после этого комиссия назвала имя одного из сценаристов «РКО», и Шари его уволил. Члены Гильдии сценаристов возмутились.
Шари попросил разрешения объяснить свою позицию. Зал заполнили сценаристы. Он вышел на сцену.
– Я хочу напомнить всем, – начал Шари, – что я тоже сценарист. И начинал как сценарист. Понимаю, многие ожидали, что я уйду со своего поста, когда меня вынудили уволить одного из вас. Но я не сделал этого, поскольку, оставаясь главой студии, смогу лучше вас защитить.
Но он напрасно рассчитывал на понимание. В ответ на трусливую речь раздались свистки и шиканье. Собравшиеся стали покидать зал.
В разгар всей этой свистопляски Марвин Шенк, один из руководителей студии и родственник Николаса Шенка, вызвал меня к себе. Никому не было в точности известно, каковы обязанности Марвина, но ходили слухи, что ему платят три тысячи долларов в неделю за то, чтобы он сидел у окна и успел поднять тревогу, если на студию надвинется ледник.
Марвин, маленький лысеющий человечек лет пятидесяти с обаянием гробовщика, резко велел мне сесть.
– Вы голосовали за Альберта Мальца на собрании Гильдии писателей прошлой ночью? – начал он тоном обвинителя.
– Да, а что?
– Почему вы это сделали?
– Я только что прочитал его роман «Путешествие Саймона Маккивера». Прекрасная книга, и нам нужны такие писатели в совете гильдии.
– Кто велел вам голосовать за него?
Я начал сердиться:
– Никто не велел. Я уже объяснил, почему голосовал за него.
– Но кто-то же должен был вам приказывать.
– Марвин! – повысил голос я. – Говорю вам, я голосовал за него, потому что он чертовски хороший писатель.
Шенк внимательно изучил какой-то документ, прежде чем поднять глаза.
– Это правда, что последние несколько недель вы ходите по студии, собирая деньги для Голливудской десятки?[17]
И тут я окончательно вышел из себя. Шенк говорил правду: я начал сбор денег для детей, чьи родители сидели в тюрьме.
Я редко теряю самообладание, но, если кому-то удается привести меня в ярость, я взрываюсь, как бомба.
– Да, виновен! Виновен! Мне не следовало этого делать! Нужно было позволить чертовым детишкам голодать! Если их отцы в тюрьме, им не полагается есть! Пусть подыхают! – заорал я.
– Успокойтесь, – уговаривал Марвин, – успокойтесь. Идите домой и попытайтесь вспомнить, кто велел вам голосовать за Мальца. Увидимся утром.
Я вылетел из офиса, чувствуя себя униженным. Меня тошнило от унижения.
Ночью я не сомкнул глаз. Ворочался, метался и наконец принял решение. Ровно в десять я снова пришел в офис Шенка.
– Я увольняюсь. Можете разорвать мой контракт. Не желаю больше работать на этой студии. – Я повернулся и пошел к двери.
– Погодите. Не стоит спешить. Сегодня утром я говорил с Нью-Йорком. Мне сказали, если вы подпишете заявление о том, что не входите и никогда не входили в коммунистическую партию, все будет забыто. – Он протянул мне листок бумаги. – Вы подпишете?
Я просмотрел листок и немного успокоился.
– Подпишу. Потому что я не коммунист и никогда им не был.
Конечно, поведение Шенка было омерзительно, но разве можно сравнить этот случай с тем, что приходилось выносить многим невинным людям?
Я никогда не забуду своих талантливых друзей, которые так больше и не получили работы в Голливуде.
В феврале 1948 года были объявлены лауреаты премии Академии. Я был одним из пяти номинантов, за сценарий «Холостяка и малолетки», и уже начал принимать поздравления от коллег, агента и друзей, но в душе понимал, что не имею ни малейшего шанса получить «Оскара».
Картины моих соперников были чрезвычайно популярны: фильмы Чаплина «Месье Верду», «Двойная жизнь», «Тело и душа» и чрезвычайно сильный зарубежный фильм «Чистильщик обуви» («Шуша»).
Но стать номинантом столь престижной премии было чрезвычайно почетно, и я много раз гадал, кто получит премию.
Как-то мне позвонила Дона Холлоуэй, чтобы поздравить с номинацией. Мы давно стали хорошими друзьями – часто ходили в театр или на концерты, и мне всегда было с ней интересно.
В утро награждения Дона снова позвонила. Недавно она ушла из «Уильям Моррис» и теперь работала на студии «Коламбиа» референтом Гарри Кона, и я считал, что Кону крупно повезло, раз он заполучил такую сотрудницу.
– Готов получить «Оскара»? – спросила она.
– Я не пойду на церемонию.
Дона была явно шокирована:
– То есть как?!
– Дона, у меня нет никаких шансов на выигрыш. Зачем сидеть в зале и позориться?
– Если бы все так считали, – возразила она, – было бы некому получать «Оскара»! Ты должен пойти! Ну, согласен?
Я задумался. В самом деле, почему бы не встретить неудачу лицом к лицу и не поаплодировать победителю?
– А ты пойдешь со мной?
– Еще бы! Я хочу видеть тебя на этой сцене.
Двадцатая церемония награждения премиями Академии киноискусства проходила в «Шрайн-аудиториум». В то время церемонию не показывали по телевидению, зато освещали двести радиостанций Эй-би-си и радиосеть вооруженных сил. В зале было полно народа. Мы с Доной заняли свои места.
– Нервничаешь? – спросила Дона.
Я покачал головой. Этот вечер принадлежал одному из сценаристов, который получит «Оскара». Я же только зритель. У меня нет причин нервничать.
Церемония началась. Лауреаты выходили на сцену, чтобы принять «Оскара». Я спокойно сидел, наслаждаясь красочным зрелищем.
Наконец очередь дошла до наград за лучший оригинальный сценарий. Джордж Мерфи, актер, игравший главные роли во многих киномюзиклах, объявил:
– Номинанты премии: Абрахам Полонски за «Тело и душа»… Рут Гордон и Гарсон Кэнин, «Двойная жизнь»… Сидни Шелдон, «Холостяк и малолетка»… Чарлз Чаплин, «Месье Верду»… и Сержио Амидеи, Адольфо Франси, Чезаре Джулио Виола и Чезаре Дзаваттини за «Чистильщика обуви».
В зале стало тихо. Мерфи распечатал конверт.
– И победитель… Сидни Шелдон! «Холостяк и малолетка»!
Я словно примерз к креслу. Любой номинант, если он не полный идиот, додумался бы приготовить речь на всякий случай. Я же не приготовил ничего. Совсем ничего!
Джордж Мерфи снова назвал мое имя:
– Сидни Шелдон!
– Иди же, – прошипела Дона, толкая меня локтем.
Я словно в тумане поднялся и, спотыкаясь, пошел к сцене под аплодисменты публики. Мерфи пожал мне руку:
– Поздравляю.
– Спасибо, – выдавил я.
– Мистер Шелдон, в интересах науки и вечности не соблаговолите ли рассказать, откуда вы взяли столь оригинальную идею?
Как я мог не приготовить ничего? Хотя бы что-то!!!
– Э… ну… когда-то я жил в Нью-Йорке… и… там… было много… модных девушек. Наблюдая за ними, я и решил сделать картину… и, кажется… получилось…
Я и представить не мог, что способен молоть подобную чушь! Я чувствовал себя дураком!
Все-таки мне удалось настолько взять себя в руки, чтобы поблагодарить актеров и Ирвина Райса. Подумал и о Доре Шари. Стоит ли упоминать его имя? Он вел себя позорно, и я был зол на него. С другой стороны, он был сопродюсером фильма.
– …благодарю Дора Шари, – добавил я, после чего взял своего «Оскара» и почти свалился со сцены.
– Какой ты счастливчик, – прошептала Дона, когда я добрался до своего места. – Как себя чувствуешь?
Как я себя чувствовал? В жизни не испытывал такой депрессии! Казалось, я что-то украл у людей, действительно заслуживших эту награду. Я чувствовал себя самозванцем.
Церемония продолжалась, но для меня происходящее на сцене слилось в одну сплошную массу. Ричард Колман, держа «Оскара», говорил о «Двойной жизни». Лоретта Янг благодарила всех за «Дочь фермера». Все это тянулось бесконечно. Мне не терпелось выбраться из зала. В ночь, которая должна была стать счастливейшей в моей жизни, хотелось покончить с собой.
«Я должен пойти к психиатру. Со мной что-то неладно», – подумал тогда я.
Психиатра звали Джад Мармер. Мармера рекомендовали мне друзья, которые консультировались у него. Я знал, что многие пациенты доктора имели отношение к шоу-бизнесу.
– Чем могу помочь, мистер Шелдон? – спросил Джад Мармер, громоздкий мужчина с серьезным лицом, серебристыми волосами и проницательными голубыми глазами.
Я вспомнил, как убежал от психолога в Северо-Западном университете.
– Не знаю, – честно сказал я.
– Почему вы пришли ко мне?
– У меня проблема, и я не представляю, в чем она заключается. Работа на «МГМ» мне нравится. Я получаю немало денег. Несколько дней назад получил «Оскара», и все же… – Я пожал плечами. – Я несчастлив. Угнетен. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы прийти сюда, но все же я тут. И… что дальше?
– Понятно. И часто вы страдаете от депрессии?
– Иногда. Как все. Возможно, я зря отнимаю у вас время.
– Ничего. Времени у меня много. Расскажите, что угнетало вас в прошлом.
Я подумал о том, когда вместо радости ощущал тоску, и о том, когда вместо тоски едва не прыгал от радости.
– Видите ли, когда я жил в Нью-Йорке, один песенник, Макс Рич… – начал я.
Я говорил, а он слушал.
– Вам никогда не хотелось покончить с собой?
И ты меня не остановишь. А если и остановишь, я все равно сделаю это завтра…
– Хотелось.
– Чувствуете свою никчемность?
– Да.
– Понижена самооценка?
– Да.
– Считаете, что не заслужили свой успех?
Он читал мои мысли!
– Да.
– Угрызения совести?
– Да.
– Простите… – Он нажал кнопку переговорного устройства. – Мисс Купер, попросите следующего пациента немного подождать.
По моей спине прошел холодный озноб.
Доктор Мармер повернулся ко мне:
– Мистер Шелдон, у вас маниакально-депрессивный психоз.
Меня буквально передернуло.
– И что это означает?
– Отклонения в психике, сочетающие элементы мании и депрессии, когда настроение резко изменяется – от эйфории до отчаяния. Словно между вами и окружающим миром существует тонкий экран. Так что в каком-то смысле вы чужак, пытающийся проникнуть в нашу обычную жизнь.
У меня пересохло во рту.
– И насколько это серьезно?
– Маниакально-депрессивный психоз может производить опустошающее действие на людей. От него страдают не менее двух миллионов американцев. Один на десять семей. По какой-то причине болезнь чаще всего поражает именно артистические натуры. Примерами могут служить Ван Гог, Герман Мелвилл, Эдгар По, Вирджиния Вулф и многие-многие другие.
Читать бесплатно другие книги:
