Дочь дыма и костей Тейлор Лэйни

39. Кровь взыграет

Все изменилось для Акивы после битвы при Буллфинче. Отказавшись от татуировки, он твердо решил: если выпадет случай вновь встретиться с девушкой-химерой, он сможет сказать, что не посвятил спасенную ею жизнь убийству ей подобных.

Шанс увидеться вновь был крайне невелик, но мысль эта – поначалу мимолетная, случайная – накрепко засела в его голове, и он стал привыкать к ее скрытому присутствию. Постепенно из безумной идеи она превратилась в надежду – несгибаемую, которая изменила его жизнь: найти эту девушку, поблагодарить ее. И все. Просто поблагодарить. Дальше в своем воображении он не шел.

Одно это давало ему стимул к действию.

В лагере в бухте Морвен он оставался недолго. Военные хирурги отправили его к лекарям в Астрэ.

Астрэ.

До Кровавой Бойни, случившейся тысячелетие назад, серафимы правили Империей из Астрэ. В течение трех веков по всеобщему признанию Астрэ был светом мира, красивейшим городом из всех, когда-либо построенных. Дворцы, аркады, фонтаны – все из добытого в Эворрейне перламутрового мрамора; широкие, мощенные кварцем бульвары в тени благоухающих деревьев. Раскинувшийся на крутых утесах город возвышался над гаванью, а перед ним лежало изумрудное побережье Мирея. Как и в Праге, в небеса устремлялись шпили, на каждом из них – по божественной звезде. Божественные звезды, с благословения которых серафимы стали защитниками земли и всех ее созданий.

Божественные звезды, которые видели, как вокруг воцарился хаос.

Три сотни лет, думал Акива, жители Астрэ были уверены, что все это навечно. Теперь, десять столетий спустя, то золотое время казалось кратким эпизодом. Город почти полностью утратил свой первоначальный облик. Враги разрушили его: снесли башни, сожгли все, что горело. Если бы могли, они сорвали бы и звезды с неба. Такой вандализм не имел прецедентов в истории. К концу первого дня в живых не осталось ни одного мага, погибли даже самые юные ученики, а их библиотеку – все учебники чародейства в Эреце – поглотил огонь.

В стратегическом плане это имело смысл. Серафимы привыкли свято верить в магию и после Кровавой Бойни, когда в живых не осталось ни единого мага, стали почти беспомощными. Все ангелы, которым не удалось бежать из Астрэ, при свете полной луны угодили на жертвенный алтарь, и среди них император серафимов, предок отца Акивы. Так много ангелов лишилось жизни на алтарном камне, что в их крови, лившейся потоками со ступеней храма, на улицах тонули мелкие зверушки.

В течение долгих веков чудовища удерживали власть в Астрэ, пока Иорам, отец Акивы, в самом начале своего правления не напал на врага и не отвоевал территорию вплоть до Адельфийских гор. Он взял власть в свои руки и принялся восстанавливать Империю, сердце которой, по его словам, оставалось в Астрэ.

Где Иораму не удалось достичь успеха, так это в чародействе. Библиотека сгорела, маги погибли, серафимы помнили только самые простые приемы и за прошедшие после поражения века далеко не продвинулись.

Акива никогда не придавал магии особого значения. Он был воином, его образование этим и ограничивалось. Таинства он считал привилегией тех, кто наделен способностями. Однако, побывав в Астрэ, он изменил свое мнение. Обнаружилось, что он обладал умом, пусть солдатским, но более светлым, чем у его собратьев. К тому же в его арсенале было нечто, чем не владели начинающие маги Астрэ: происхождение, о котором ему язвительно сообщил отец.

А еще у него было самое главное.

Его боль.

Боль в плече была постоянной, как и его видение – девушка из стана врага, – и одно тесно связывалось с другим. Постепенно возвращаясь к жизни и испытывая пылающую боль в плече, он не мог не думать о ее прекрасных руках, накладывающих спасительный жгут.

Лекари с презрением отвергли назначенные полевыми хирургами лекарства и заставили его разрабатывать руку. Один из рабов – химера – растягивал ее, чтобы мышцы не потеряли упругость. Акива учился фехтовать левой рукой на случай, если правая не восстановится. Вопреки ожиданиям, рука восстановилась, хотя боль не ушла, и в течение нескольких месяцев он стал еще более искусным мечником, чем раньше. Дворцовому оружейнику он заказал двойной комплект клинков, и вскоре на учебной площадке ему не было равных. Посмотреть, как он сражается двумя руками, на утренние поединки собирались толпы народу, и среди них сам император.

– Один из моих? – оценивающе спросил Иорам.

Акива никогда не встречался с императором лично. Отпрысков у того было множество, и вряд ли он знал всех в лицо.

– Да, мой господин, – ответил Акива, склонив голову. Плечи все еще вздымались после поединка, а правое мучительно горело, что лишь служило подтверждением его жизнеспособности.

– Посмотри на меня, – приказал Иорам.

Акива повиновался – и не увидел в стоящем перед ним серафиме никакого сходства с собой. Только с Азаилом и Лираз. Их голубые глаза и другие черты лица явно достались им от Иорама. Золотистые волосы императора чуть тронула седина. При крепком телосложении росту он был среднего, и смотреть на Акиву ему приходилось снизу вверх.

– Я помню твою мать, – сказал он, пронзив сына язвительным взглядом.

Этого Акива не ожидал.

– Глаза, – произнес император. – Их невозможно забыть, правда?

Глаза матери – то немногое, что Акива запомнил. Остальные черты лица представлялись смутно. Даже имя ее было ему незнакомо, зато он знал, что унаследовал ее глаза.

Иорам, казалось, ждал его реакции.

– Я помню, – ответил он и ощутил чувство потери, словно, признавшись в этом, отдал в чужие руки нечто, оставшееся от нее.

– Ужас, что с ней случилось, – сказал Иорам.

Акива застыл. Он не имел ни малейшего представления о том, что произошло с матерью после их разлуки. Иорам явно дразнил его, хотел, чтобы он спросил: «Что? Что с ней случилось?» Но Акива лишь крепче сжал зубы, и Иорам ядовито улыбнулся:

– От стелианцев другого ждать не приходится. Варварское племя. Почти чудовища. Смотри, чтобы кровь не взыграла, солдат.

Император развернулся и ушел, оставив Акиву с болью в плече и еще одним, требующим срочного ответа вопросом, над которым он никогда раньше не задумывался: что за кровь?

Иораму не было смысла брать в наложницы стелианку: он не имел дипломатических отношений с «варварским племенем» Дальних островов, отступниками от веры серафимов, которые никогда не приносили в жертву своих женщин. Как тогда она очутилась здесь?

Стелианцы славились двумя особенностями. Во-первых, яростной борьбой за независимость. На протяжении веков они упорно отказывались войти в состав Империи, присоединиться к собратьям-серафимам. Во-вторых, своей любовью к чародейству. Издревле считалось, что первым магом был стелианец, и ходили слухи, что они до сих пор владеют магией на совершенном уровне, недоступном остальному населению Эреца.

Иорам ненавидел их за то, что ему не удавалось ни покорить их, ни проникнуть в тыл противника, по крайней мере пока шла война с химерами. Впрочем, у столичных сплетников не было сомнений, куда он нацелит следующий удар, одержав победу над монстрами.

Что случилось с матерью, Акива так и не узнал. Гарем – закрытый мир, он не мог даже проверить, жила ли там когда-нибудь наложница-стелианка, не говоря уже о том, был ли он ее сыном. Однако встреча с отцом дала ему кое-что: сочувствие к тем, кто не состоял с ним в родстве, и интерес к чародейству.

Он прожил в Астрэ больше года. Помимо лечебной физкультуры, тренировочных поединков и нескольких часов в день, в течение которых он обучал молодых солдат боевому искусству, у него было и свободное время. После той встречи он стал проводить его с пользой. Он знал, что за магию надо платить болью. Рана обеспечивала ему нескончаемый источник боли. Наблюдая за магами (на неотесанного солдата те обращали внимания не больше, чем на пустое место), Акива освоил простейшие приемы и прежде всего научился сосредотачиваться. Он тренировался на воронах с крыльями летучих мышей и мотыльках-колибри, управляя их полетом, выстраивая их косяками, как стаи гусей, призывал их к себе на плечи или в сложенные ковшиком ладони.

Акива быстро овладел не слишком обширными познаниями: чародейство в те времена едва выходило за границы дешевых трюков. Он не питал иллюзий, что стал магом или даже приблизился к этому искусству, однако проявлял изобретательность. К тому же, в отличие от пижонов, которые называли себя магами, ему не приходилось бить себя кнутом, наносить ожоги или порезы, чтобы подстегнуть свои способности. Тупая и непрерывная боль не покидала его. Но настоящая причина его превосходства крылась не в боли и не в изобретательности. У него был стимул.

Безумная изначально идея, переросшая в надежду – снова увидеть девушку-химеру, оформилась в план.

План состоял из двух частей, и только первая была связана с чародейством: предстояло довести до совершенства магическое умение скрывать крылья. Элементарные приемы маскировки помогали обмануть зрение и сделать незаметными предметы лишь на расстоянии. С невидимостью такие приемы не имели ничего общего. Если Акива надеялся затеряться среди врагов, необходимо было придумать нечто получше.

Над этим он упорно работал месяцами. Научился полностью погружаться в боль. Изнутри все выглядело иным, звуки и ощущения тоже были иными, дребезжащими и прохладными. Боль служила линзой, обостряющей все чувства и инстинкты. И у него получилось. Путем упорных проб и повторений он научился становиться невидимым. Это была победа, которая могла бы принести ему славу и высшие награды от императора. Но, испытывая холодное удовлетворение, он и словом ни с кем не обмолвился.

Кровь взыграет, думал Акива.

Второй частью плана было выучить в совершенстве химерский язык. По ночам он усаживался на крышу казармы, где жили рабы, и слушал истории, которыми те развлекали друг друга при свете костра, испускающего смрадный запах горящего навоза. Их сказки были неожиданно яркими и прекрасными, и, слушая, он представлял свою девушку-химеру, сидящую где-нибудь у походного костра и рассказывающую те же истории.

Свою. Он поймал себя на мысли, что называет ее своей, и это даже не показалось странным.

Вернувшись в расположение полка в бухту Морвен, он мог бы потратить еще немного времени на совершенствование языка, однако решил, что в общем и целом уже готов к следующему этапу, со всей его великолепной сумасбродностью.

40. Почти волшебство

В то время сквозь пространство его неумолимо влекла к себе Мадригал. Теперь – Кэроу. Тогда пунктом назначения был Лораменди, заключенный в клетку город чудовищ. Теперь – Марракеш. Как и тогда, он не взял с собой Азаила и Лираз, однако на этот раз не оставил их в неведении. Они узнали правду о нем.

Как они поступят, он не представлял.

Лираз назвала его предателем, сказала, что ее тошнит от него. Азаил молчал, пораженный и бледный.

Однако они дали ему уйти, не пролив крови – ни своей, ни их, – и это лучшее, на что он надеялся. Доложат ли они командиру, а может, и императору или прикроют его – он не знал. Мысли его были не об этом. Пролетая над Средиземным морем со счастливой косточкой в руке, он думал только о Кэроу. О том, как она ждет его среди веселой толпы на марокканской площади, где он впервые остановил на ней взгляд. Он очень ясно ее представлял, вплоть до того, как она подносит руку к шее, к тому месту, где раньше висела счастливая косточка, и каждый раз вспоминает, что ее там больше нет.

Косточка была у него. Все, что в ней заключено, – в его руках. Почти волшебство, как однажды сказала Мадригал.

До той ночи, когда он, наконец, вновь встретился с Мадригал, он не знал, что это за косточка. Мадригал носила ее на шее, на шнуре, и вещица совсем не вязалась с шелковым платьем, с гладкой кожей девушки.

– Это счастливая косточка, – сказала Мадригал, протягивая ее ему. – Возьмись пальцем за один из отростков, вот так. Потом каждый из нас должен загадать желание и потянуть. У кого останется больший кусок – тот выиграл, и его желание исполнится.

– Волшебство? – спросил Акива. – Что же это за птица, чьи кости творят волшебство?

– О, это вовсе не волшебство. На самом деле желания не исполняются.

– Зачем тогда все это?

Она пожала плечами.

– Ради надежды? Надежда – великая сила. Может, настоящего волшебства здесь и нет, но если ты знаешь, чего хотел бы больше всего на свете, и хранишь в себе надежду как огонек, она может осуществиться. Это почти волшебство.

Он любил ее без памяти. Лучистые глаза разбудили в Акиве чувство, благодаря которому он понял – раньше он жил вполсилы. В лучшем случае, вполсилы чувствовал.

– А на что надеешься ты? – спросил он, собираясь уступить, чего бы она ни пожелала.

– Рассказывать нельзя, – уклончиво ответила она. – Давай, загадывай вместе со мной.

Акива продел палец под один из тонких отростков. Он загадал то, чего не желал никогда раньше, до того мгновения, пока не встретил ее. В ту ночь желание его исполнилось, и исполнялось еще много раз. Сверкающий миг счастья, вокруг которого вращалась вся жизнь. Все, что он с тех пор делал, он делал потому, что любил Мадригал. И потерял и ее, и себя.

А теперь? Он летел к Кэроу, неся в руках хрупкую вещицу. «Почти волшебство».

Почти? На этот раз нет.

Счастливая косточка источала волшебство. Магия Бримстоуна ощущалась в ней так же сильно, как и в порталах, отчего Акиву била нервная дрожь. В косточке заключалась правда, а значит, она способна заставить Кэроу возненавидеть его.

Кэроу ничего не нужно знать. Если бы не счастливая косточка, она могла бы полюбить его. Вот бы косточка исчезла. Просто упала бы в океан. Что тогда?

Эта отвратительная мысль наполнила Акиву ненавистью к самому себе. Он попытался выкинуть ее из головы, но косточка словно подначивала его. Ей ничего не нужно знать, как бы нашептывала она, лежа в его руке. И далеко внизу Средиземное море, рябое и слепящее солнечными бликами, невероятно глубокое, соглашалось: ей ничего не нужно знать.

41. Алеф

Кэроу сидела именно в том месте, где надеялся застать ее Акива: за столиком в кафе на краю площади Джемаа-эль-Фна. И, как он и думал, испытывала беспокойство из-за отсутствия счастливой косточки. Когда-то она могла занять пальцы только карандашом. Сейчас перед ней лежал раскрытый альбом, белые страницы слепили глаза на североафриканском солнце, а она не могла сосредоточиться, то и дело нервно оглядывая площадь в поисках Акивы.

«Он придет, – говорила она себе, – и вернет счастливую косточку. Точно».

Если остался в живых.

Могли ли другие серафимы причинить ему зло? Прошло уже два дня. Что, если… Нет. Он жив. Разум Кэроу отказывался принять иное. Глупо, но она вспомнила, как когда-то давно Кишмиш проглотил колибри с крылышками мотылька, – ощущение полной неожиданности: была птичка, и ее не стало. Словно и не было.

Нет.

Разум отказывался принять это, и Кэроу сосредоточилась на счастливой косточке. Что так поразило Акиву? Что заставило его упасть на колени? Сейчас ей казалось, что ее происхождение окутано какой-то темной тайной, и Кэроу вздрогнула от дурного предчувствия. На память пришли лица Зузаны и Мика – потрясенные и испуганные. Она позвонила Зузане из аэропорта в Касабланке. Они поссорились.

– Чем ты занимаешься? – вопрошала Зузана. – И не вешай мне больше лапшу на уши о своих таинственных делах, Кэроу.

Скрывать смысла не было, и Кэроу все рассказала. Неудивительно, что Зузана встала на сторону Акивы, заявив, что затея слишком опасная и Бримстоун не одобрил бы ее.

– Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, – сказала Кэроу. – Хозяин уже знает, он даст тебе ключ. Квартира оплачена до…

– Не нужна мне твоя дурацкая квартира, – заявила Зузана, которая жила в доме у престарелой тетки, потчевавшей ее одной капустой, и не раз шутила, что убила бы Кэроу только из-за квартиры. – Потому что в ней живешь ты. Нельзя просто так исчезнуть, Кэроу! Тут тебе не чертова книжка про Нарнию!

Слушать объяснения Зузана не желала. Разговор закончился нехорошо, и Кэроу осталась сидеть с телефоном в руках – звонить больше некому. Она содрогнулась, внезапно осознав, как мало людей было в ее жизни. Мелькнула мысль об Эстер, «липовой» бабушке, но вызвала лишь досаду, от которой совсем отключился мозг. Она чуть не выбросила телефон – зарядного устройства все равно не было, – однако на следующее утро очень обрадовалась, что не сделала этого. Она сидела в кафе, когда, почти полностью разряженный, он завибрировал в кармане. Открылось сообщение: «Еды нет. Спасибо, что уморила меня голодом. Загибаюсь…»

Она засмеялась, закрыла лицо руками и даже прослезилась, а когда какой-то старичок спросил, все ли с ней в порядке, не смогла дать ответ.

Здесь она провела уже два дня. Две ночи пыталась уснуть в снятой неподалеку комнате. Она отыскала Разгута на случай, если придется лететь с ним, и вновь оставила его, оплакивающего гавриэль, который ему так и не удалось у нее выклянчить. Она исполнит его желание, когда придет время лететь.

Лететь. С Акивой или без, со счастливой косточкой или без.

Сколько еще ждать?

Два дня и две нескончаемые ночи. Глаза устали искать в толпе Акиву. Сердце тяжело стучало. Вся ее стойкость куда-то подевалась. Руки знали, чего хотят: они хотели Акиву, его огня и жара. Даже в тепле марокканской весны ей было холодно, словно только он мог ее согреть. На третье утро, пробираясь по базарам к Джемаа-эль-Фна, она сделала неожиданную покупку.

Шерстяные перчатки с обрезанными пальцами. Кэроу заметила их на прилавке: плотно связанные, полосатые, с кожаными вставками на ладонях. Купив, она тут же надела их. Полуперчатки полностью скрывали хамсы. Себя не обманешь – она купила их не для того, чтобы согреться. Она знала, чего хочет. Знала, чего хотят ее руки: прикасаться к Акиве не только кончиками пальцев, не думая об осторожности, не боясь причинить ему боль. Она хотела обнимать его и быть в его объятиях. Хотела составлять с ним одно целое, вдыхать его запах, ожить вместе с ним, открыть его для себя, держать его лицо в руках с нежностью.

С любовью.

«Ты поймешь, когда придет любовь», – пообещал однажды Бримстоун. Безусловно, он и подумать не мог, что она полюбит врага, но теперь Кэроу знала – Бримстоун прав. Она поняла. Любовь – простая и всепоглощающая, как голод или счастье, и когда на третье утро она оторвала взгляд от чашки и увидела на площади Акиву, стоящего ярдах в двадцати от нее, то испытала трепет, словно звездный свет пробежал по нервам.

Он был невредим. Он пришел.

Кэроу встала.

Ее поразило, что он просто стоял в отдалении.

А затем он пошел к ней тяжелой поступью, с мрачным лицом, медленно, словно нехотя. Ее уверенность испарилась. Она не протянула руки и даже не вышла из-за стола. Звездный свет, щекотавший нервные окончания, угас. Похолодев, она смотрела на него – медлительные движения, тусклый взгляд – и спрашивала себя: не показалось ли ей, что между ними что-то было?

– Привет, – тихо поздоровалась она, нерешительно и с надеждой. Возможно, она что-то неправильно истолковала и он все-таки откликнется на зажегшийся в ней свет. Она всегда этого хотела и думала уже, что нашла: кого-то, предназначенного только ей, чье сердце бьется в унисон с ее сердцем.

Но Акива не ответил. Сдержанно кивнув, он не предпринял попытки подойти вплотную.

– Ты невредим, – сказала она без радости в голосе.

– Ты ждала, – отозвался он.

– Я… сказала, что буду ждать.

– Сколько получится…

Разозлился, что она не дала обещания? Кэроу хотела объяснить, что тогда она еще не знала того, что знает сейчас: «сколько получится» – это на самом деле очень долго, и ей казалось, она ждет его всю жизнь. Но она промолчала под его угрюмым взглядом.

– Держи. – Он протянул висящую на шнурке счастливую косточку.

Она взяла, едва прошептав «спасибо», и надела на шею.

– И вот еще. – Он положил на стол ножи-полумесяцы. – Они тебе понадобятся.

Это прозвучало почти как угроза. Кэроу изо всех сил пыталась не расплакаться.

– Ты все еще хочешь узнать, кто ты? – спросил Акива. Он даже не смотрел на нее. Смотрел сквозь нее, как в пустоту.

– Конечно, хочу, – сказала она, хотя думала не об этом.

Сейчас ей больше всего хотелось повернуть время вспять и оказаться в Праге. Тогда она с замиранием сердца верила, что Акива придет за ней. Теперь он стоял тут как неживой, и хотя счастливая косточка была на месте и Кэроу вот-вот должна была узнать ответ на самый важный в ее жизни вопрос, она тоже чувствовала себя мертвой.

– Что случилось с остальными? – спросила она.

Он оставил вопрос без внимания.

– Мы можем куда-нибудь уйти?

– Уйти?

Акива обвел рукой толпу на площади: продавцов, складывающих пирамиды из мандаринов, туристов с фотокамерами и покупками в руках.

– Тебе захочется остаться в одиночестве.

– Что… что такое ты собрался рассказать, что мне захочется остаться в одиночестве?

– Я ничего не буду тебе рассказывать.

До этого мгновения взгляд Акивы блуждал по сторонам, но теперь его глаза остановились на Кэроу. Глаза сверкали, как отраженные в топазах лучи солнца, и, перед тем как он вновь отвел взгляд в сторону, в них мелькнула вспышка страсти, такой глубокой, что сердце Кэроу подпрыгнуло.

– Мы разломим счастливую косточку, – сказал он.

Акива пытался представить ее взгляд, когда она все поймет. Несколько секунд он стоял на площади и смотрел, пока она не подняла глаза. Выражение тревоги, утраченной надежды на ее лице сменилось… светом. Сияние словно обволакивало и обжигало его.

В этом мгновении воплотилось все, чего он не заслуживал и что никогда не могло принадлежать ему. Ему безумно захотелось обнять ее, запустить руки в ее волосы, гладкие, волной спадающие на плечи, погрузиться с головой в ее аромат, ее нежность.

Он вспомнил историю, которую однажды рассказала ему Мадригал, – человеческую сказку о големе, сотворенном из глины существе, которого можно оживить, написав у него на лбу символ «алеф». Алеф – первая буква древнего алфавита и первая буква древнееврейского слова «истина», начало. Глядя, как Кэроу поднимается, сияющая, с лазурными волосами, в платье цвета мандаринов, с ниткой серебряных бусин вокруг шеи, видя радость и облегчение, и… любовь, отразившиеся на ее лице, Акива понял, что она – его алеф, его истина и начало. Его душа.

Суставы крыльев заныли от желания взлететь и в одно мгновение оказаться рядом с ней, но вместо этого он пошел к ней тяжелой поступью, удрученный. Руки, будто связанные стальной лентой, не могли протянуться к ней. Погасший взгляд, неуверенность и надежда в ее голосе – все это медленно его убивало. Лучше уж так. Если бы он не устоял и дал себе волю, потом, узнав кто он такой на самом деле, она бы еще больше его возненавидела. Поэтому он держался отстраненно, готовясь к неминуемому.

– Разломим? – переспросила Кэроу, удивленно глядя на счастливую косточку. – Бримстоун никогда…

– Эта вещь не принадлежит ему, – сказал Акива. – И никогда не принадлежала. Он лишь хранил ее. Для тебя.

Бросить косточку в море он не смог. Ненавидел себя уже за то, что эта мысль пришла ему в голову, – еще одно подтверждение, что он недостоин Кэроу. Она заслуживала того, чтобы узнать правду, какой бы жестокой та ни была. И если он не ошибся насчет счастливой косточки, это скоро случится.

Казалось, Кэроу уловила значительность момента.

– Акива, – прошептала она, – что происходит?

А когда она посмотрела на него черными, как у птицы, глазами, испуганными и молящими, ему вновь пришлось отвернуться, чтобы справиться с собой. Это было одним из самых трудных испытаний в его жизни – не обнять ее в это мгновение.

* * *

Все так бы и продолжалось, если бы Кэроу не взглянула в глаза Акивы и не увидела в них страсть, так похожую на ее собственную. Он отвернулся, и она неожиданно испытала облегчение, словно щелкнул замок и упали наручники. Терпеть больше не было сил. Она потянулась к нему. Она взяла его за руку, мягко прижавшись к его коже ладонью с закрытой полуперчаткой хамсой, и повернула к себе. Шагнула ближе, запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, и взяла вторую руку.

– Акива, – тихо сказала она, при этом голос ее уже звучал не испуганно, а глубоко, и страстно, и нежно. – Что происходит?

Ее руки поползли вверх по его плечам, шее, суровому и ровному подбородку, потом коснулись губ, таких мягких. Губы дрожали.

– Акива, – повторяла она. – Акива. Акива.

Казалось, она просила: «Достаточно. Хватит притворяться».

И, содрогнувшись, он повиновался. Опустил голову, прижался лбом к ее согретому солнцем лбу. Обнял ее, притянул к себе. Они были как две сложенные вместе спички, чиркнув которыми, можно зажечь звездный свет. Вздохнув, Кэроу успокоилась и растаяла в его объятиях. Она прижималась щекой к его колючей шее, а он ощущал собственной щекой идеальную гладкость ее волос. Они простояли так долго, не шелохнувшись, зато их кровь, и нервы, и бабочки внутри них буйствовали – оживленно, бодро звенели, слагая бурные и прекрасные мелодии, совпадающие в каждой ноте.

Счастливая косточка, маленькая, но острая, была между ними.

42. Пыл, и острота, и всеохватность чувств

– Сюда. – Кэроу указала на небесно-голубую дверь в пыльной стене.

Их пальцы были переплетены. Шагая по медине, Кэроу чувствовала себя словно плывущей по волнам. Они шли медленно, останавливались посмотреть на работу ткача, поглазеть на щенков в корзинке, потрогать острия фигурных кинжалов – все, что угодно, лишь бы не спешить.

Однако, как бы они ни медлили, все равно в конце концов пришли. Акива проследовал за Кэроу по темному проходу, откуда они попали в залитый светом внутренний дворик, тайный мирок, открытый лишь небу. В центре обсаженного финиковыми пальмами и облицованного мелкой плиткой двора бил фонтан. Балкон опоясывал второй этаж по всему периметру. Комната Кэроу с высоким бревенчатым потолком, в которую вела винтовая лестница, по размерам превосходила ее пражскую квартиру. Стены матово-красные, отделанные марокканской штукатуркой, на кровати – одеяло из берберской шерсти с вытканным тайным посланием на языке символов.

Акива закрыл дверь и выпустил руку Кэроу. Настал момент разломить косточку.

Вот и все.

Вот и все.

Акива отошел к окну, отбросил волосы назад, проведя сквозь них пальцами, – этот жест уже стал ей знакомым – затем посмотрел на нее.

– Ты готова, Кэроу?

Нет.

Она была не готова. Внезапно ее охватила паника – в груди словно захлопали крылья.

– Давай подождем, – сказала она с напускной легкостью. – Все равно полетим только после того, как наступят сумерки.

После захода солнца они собирались найти Разгута и под покровом темноты добраться с ним до портала.

Акива сделал несколько нерешительных шагов в ее сторону и остановился вне досягаемости.

– Мы можем подождать, – согласился он, и даже как будто обрадовался. А потом очень мягко добавил: – Но легче не станет.

– Ведь ты рассказал бы, если бы знал обо мне нечто ужасное?

Он подошел ближе и медленно погладил ее волосы. Она по-кошачьи прогнулась от его прикосновения.

– Не нужно бояться, Кэроу. Ведь это ты. А ты – прекрасна.

Робкая улыбка тронула ее губы. Она вздохнула и сказала с облегчением:

– Ладно. Мне… присесть?

– Если хочешь.

Она подошла к кровати, забралась на середину, поджала под себя ноги и расправила на коленях оранжевое платье, которое купила на базаре в ожидании встречи с Акивой. Для путешествия она тоже подобрала наряд, более практичный. Теперь одежда, как и другие принадлежности, которые пришлось приобрести из-за столь внезапного отъезда из Праги, были упакованы в новую сумку. Она обрадовалась, что Акива привез ножи, но боялась, что когда-нибудь они ей понадобятся.

Он сел лицом к ней, вытянув ноги, наклонив вперед плечи, словно подчеркивая их ширину.

В это мгновение Кэроу вновь ощутила проблеск воспоминания, поверхность времени словно лопнула, и она увидела его, сидящего вот так же, с опущенными и расслабленными плечами, но… плечи были оголены, как и смуглая мускулистая грудь; правое плечо – сплошной рубец из шрамов. Вновь на его лице была улыбка, от ее красоты щемило сердце. Через миг видение пропало.

Кэроу моргнула, наклонила голову и пробормотала:

– О.

– Что? – спросил Акива.

– Иногда мне кажется, что я вижу тебя в другом времени… Не знаю. – Она потрясла головой, чтобы избавиться от видения. – Твое плечо… Что с ним?

Он дотронулся до плеча и внимательно посмотрел на нее.

– Что ты видела?

Она покраснела. В то мгновение в нем, сидящем без рубашки, счастливом, было нечто необыкновенно чувственное.

– Ты… улыбался, – только и произнесла она. – Никогда не видела у тебя такой улыбки.

– Это было давно.

– Улыбнись мне, – попросила она.

Он не улыбнулся. Лицо его исказилось болью, он опустил глаза на костяшки пальцев, потом снова взглянул на нее.

– Иди сюда, – сказал он, снял с ее шеи шнурок со счастливой косточкой и взялся за один из отростков. – Вот так.

Кэроу не последовала его примеру.

– Что бы ни случилось, – сказала она, – мы не станем врагами. Все зависит от нас, так ведь?

– Все будет зависеть от тебя, – ответил он.

– Но я уверена…

Он печально покачал головой.

– Ты не можешь быть уверена. Не можешь, пока все не узнаешь.

Кэроу раздраженно вздохнула.

– Ты говоришь как Бримстоун, – проворчала она и стала собираться с мыслями. Наконец она подняла руку и продела мизинец под свободный отросток. Палец коснулся пальца Акивы, и даже от такого небольшого контакта все внутри нее закипело.

Теперь каждому осталось лишь потянуть на себя. Кэроу помедлила, надеясь, что Акива сделает это первым, но затем поняла, что он будет ждать ее. Посмотрела в его глаза – он безотрывно глядел на нее – и напрягла мышцы.

На этот раз убрал руку Акива.

– Подожди, – сказал он. – Подожди.

Он прикоснулся к ее щеке, и она накрыла его ладонь своей.

– Я хочу, чтобы ты знала. – Он судорожно сглотнул. – Мне необходимо, чтобы ты знала: меня влекло к тебе – к тебе, Кэроу, – еще до того, как я узнал о счастливой косточке. И я думаю… я думаю, что я все равно бы тебя нашел, где бы ты ни пряталась. – Он посмотрел на нее необычайно проникновенным взглядом. – Твоя душа поет в унисон с моей. Моя душа принадлежит тебе, и так будет всегда, в любом из миров. Что бы ни случилось… – Его голос надломился, и он перевел дыхание. – Я хочу, чтобы ты помнила: я люблю тебя.

Люблю. Кэроу почувствовала себя окутанной светом. Заветное слово порхнуло на ее губы, чтобы сорваться с них ответом, но Акива умолял:

– Скажи, что ты будешь помнить. Пообещай мне.

Пообещать не составило труда. Акива молчал, и Кэроу, затаив дыхание, уже решила, что он не собирается поцеловать ее. Что было бы странно после таких слов. Если бы он этого не сделал, она бы возмутилась. Но нет.

Одна из его рук уже лежала на ее щеке. Он поднял вторую и взял ее лицо в ладони, дотронулся ртом до ее рта. Прикосновение легкое, как шепот, – мягко-мягко полная нижняя губа Акивы задела губы Кэроу, и снова между ними оказалось пространство, маленькое пространство, их лица были так близко друг к другу. Они дышали одним воздухом, притяжение росло, и пространство вновь исчезло, остался один лишь поцелуй.

Сладкий, и теплый, и волнующий.

Мягкий, и крепкий, и глубокий.

Мятный аромат дыхания Кэроу, соль на коже Акивы.

Его руки до запястий погрузились в ее волосы, как в воду. Ее ладони приникли к его груди и ощутили сердцебиение, счастливая косточка была забыта…

Сладость уступила место иному. Страсти. Акива был такой настоящий – соль и мускус, огонь и плоть, и биение сердца. Его губы, подбородок, шея, мягкая впадинка за ухом, то, как он вздрагивал, когда Кэроу целовала его там… а потом каким-то образом ее руки оказались под рубашкой. Пальцы скользили по его телу, он крепко обнял ее.

Кэроу откинулась назад, притянула Акиву к себе. Ощущение его тела, обжигающее и… знакомое: она была собой, но одновременно кем-то другим, выгибалась дугой и по-звериному урчала.

Акива резко отстранился.

Решительно встал. Кэроу села на кровати. Дыхание перехватило. Платье сбилось у бедер, на одеяле лежала позабытая косточка, Акива стоял в изножье кровати, отвернувшись, с опущенной головой. Ритм его дыхания совпадал с дыханием Кэроу даже сейчас. Кэроу молчала, обессиленная страстью. Ни разу в жизни она не испытывала ничего подобного. Теперь, когда между ними было пространство, она корила себя: зачем она зашла так далеко? Но все же ей хотелось вернуть все назад – и пыл, и остроту, и всеохватность чувств.