Тэмуджин. Книга 3 Гатапов Алексей

I

В следующую зиму после женитьбы Тэмуджина в монгольской степи по-настоящему разгорелась война между ононскими и керуленскими родами. Вражда их, впервые вспыхнувшая после летнего нашествия онгутов, татар и чжурчженей, и всю осень тлевшая в глухой грызне, в коротких набегах – с пока еще мелкими стычками, убийствами пастухов при стадах и угоном скота – вдруг заполыхала буйным степным пожаром, разразилась многотысячными походами друг на друга, кровопролитными битвами тумэнов под родовыми знаменами.

По куреням гремели боевые барабаны, шаманы собирались толпами и призывали на помощь богов и духов. Воины резали лошадей и баранов, уменьшая и без того поредевшие стада и табуны – приносили жертвы небожителям. Тайчиутский Таргудай Хирэлтэг и некоторые крупные нойоны принесли жертвы людьми. Исступленно молились все, прося небожителей ниспослать удачу, словно поднимали они оружие не на своих кровных соплеменников, а на каких-нибудь чужеземных врагов – на тех же татар или чжурчженей.

* * *

А до этого, еще летом, когда ононские борджигины, вернувшись из низовий (где во главе с Таргудаем прятались от нашествия чужеземцев), только начинали свои нападки на керуленских монголов, те в большинстве своем не очень охотно вступали в грызню с ними. До последнего времени они все еще надеялись на мирный исход и пытались уклониться от прямых столкновений. В начале молочного месяца хонгираты и олхонуты без спора уступили сородичам Таргудая некоторые свои северные пастбища, другие не ответили на угон скота. Затаившись, они выжидали, что будет дальше. Одни лишь джадараны в конце того же месяца решились выступить против тайчиутов, позарившихся на их владения по верховью Шууса, и дали отпор, сойдясь с ними в настоящем большом сражении. Тогда-то и призывал Таргудай к себе на помощь есугеевских тысячников, а те по наущению Мэнлига обманули его и укочевали на земли джадаран.

После этого на некоторое время наступило затишье – всем было недосуг, рода возились со своими стадами и табунами, не успевали справляться с хозяйством. Курени перекочевывали сначала на осенние, а после и на зимние пастбища, а пора в тот год выдалась нелегкая. Зима пришла ранняя, и почти всюду выпал большой снег, люди спасали свой скот от бескормицы, часто перекочевывали с места на место, разыскивая пригодные для пастьбы урочища. Курени то распадались на мелкие части и разбредались по разным сторонам, то, попав на хорошие места, сходились с айлами других родов; стада их перемешивались, они долго разбирались, где чей скот, делились и расходились в поисках другого места…

В эту же пору в монгольской степи развелось особенно много волков. Огромными стаями по полусотне и более голов, ведомые чудовищных размеров, как рассказывали видевшие, с кобылу ростом – вожаками, они рыскали всюду и нападали на скот. Безудержно резвясь и утоляя звериный свой голод, они рвали коров и лошадей, оставляя после кровавых пиров недоеденные туши. Звериные объедки подбирали рабы и харачу, с корзинами и мешками бредя по степи, тащили в свои юрты, чтобы накормить голодных детей.

После первых потерь от волчьих нападок курени стали выставлять воинские отряды в караулы – целыми сотнями. Днями и ночами те находились при стадах, оцепив их со всех сторон, свистящими стрелами встречая звериные полчища.

Пора выдалась хлопотная, казалось бы, всем сейчас не до войны, но все понимали, что вражда между южными и северными родами, раз уже омытая кровью, так просто не закончится, исподволь готовились к новым событиям.

– Войны не миновать, – уверенно говорили старики, – волков много развелось, а это самая верная примета.

Керуленские рода, раньше нечасто объединявшиеся между собой и предпочитавшие в мирное время жить каждый своей головой, теперь, волей-неволей, стали прощупывать между собой связи. Зачастили между родами гонцы и посольства. Больше всего они стремились сблизиться с отважными джадаранами, которые раз уже дали отпор борджигинам и всем показали свою силу.

Вожди южных родов частенько стали приезжать в джадаранский курень – встречались там, договаривались на случай войны, подсчитывали общие силы. Решимости им придавало и то, что на джадаранских землях стояло сильное войско Есугея, да к ним же прибивались еще генигесы – те самые, которых во время летнего отступления на Ононе Таргудай бросил на «съедение» онгутам, а те, не имея иного выхода, перешли на сторону пришельцев.

Народ – и с той, и с другой стороны – почувствовав, что прежние беззаботные времена миновали и теперь в любой день может нагрянуть буря большой войны, притих в тревожном выжидании. И по Онону, и по Керулену курени замерли в тоскливой тишине и даже важные осенние тайлганы проходили без былого шума и веселья, без пиров и гуляний, лишь богам приносили обильные жертвы, собираясь на западных и восточных окраинах, и тут же расходились по айлам, и вновь застывала все та же гнетущая, выжидающая тишина. В этот год почти не было свадеб (обычно они приходились на осеннюю молочную пору), да и те немногие семьи, которые решались исполнить прежде заключенный сговор, проводили все быстро, наспех – лишь бы свершить обряды.

Мужчины точили оружие и ладили доспехи. Юноши под присмотром десятников и сотников почти ежедневно выходили на учения, толпами носились вокруг окрестных холмов с копьями наперевес, поднимая за собой густые снежные вихри. В ожидании битв и сражений они спешили научиться главным премудростям войны: наступать, отступать, заманивать, окружать…

У окраинных юрт подолгу стояли старики и подростки, смотрели, как по заснеженным склонам муравьиными полчищами рассыпаются всадники в конном строю. Подростки возбужденно кричали, спорили:

– Этот край отстает!

– А как же не отстанет, когда у этих круг больше выходит.

– Это те должны были придержать коней.

– Пока будешь придерживать, враги успеют перестроиться…

Старики все больше молчали, хмурили лица, потихоньку переговаривались:

– Сейчас-то как будто бодрые, посмотрим, каковы будут, когда придет враг, не подвели бы в нужное время…

– Не наложили бы в штаны.

– Вони много будет…

II

Тэмуджин всю осень прожил в беспокойном, нетерпеливом ожидании того времени, когда с помощью кереитского хана он сможет вернуть отцовский улус. Пошел уже третий год после смерти отца.

Временами неотвязным роем осаждали его тревожные мысли о разных угрозах, нависших над ним, готовых вот-вот разрушить заветную мечту. То ему казалось, что время идет слишком долго и подданные отца, прижившись в других улусах, забудут о нем и предадутся другим нойонам, то он думал, что Таргудай переманит к себе отцовских тысячников, договорится с ними и уведет войско, то он боялся, что Мэнлиг и Кокэчу за его спиной замышляют какие-то новые каверзы…

Мучительно считал он зимние и летние месяцы впереди, после которых ему исполнится тринадцать лет и он, наконец, обретет право поднять отцовское знамя. Каждый раз в пору тяжелых раздумий он с трудом перебарывал в себе негодные, нерешительные мысли, силой поднимал свой дух, заставляя себя верить в лучший конец.

Безделие и внутренняя борьба с самим собой изматывали его, но он крепился, стараясь не поддаваться тоске и тревоге. Занимал время то охотой на зверя, то воинскими делами с братьями и нукерами, то, на короткое время забывая обо всем на свете, предавался горячим ласкам с молодой женой. Внимательно следил он за жизнью в степи, посылая за новостями в борджигинские курени своих нукеров Боорчи и Джэлмэ, и пытался понять, к какому исходу клонятся там события.

Утром и вечером Тэмуджин усердно молился богам и духам предков. С восходом солнца он брызгал молоком западным богам, надрывным от волнения голосом выкрикивал их имена, с закатом он так же старательно угощал восточных, преподнося им арзу и хорзу. Для этого он каждый раз просил матерей не жалеть молока и покрепче выгонять вино. Чаще же всего он обращался к богине Эхэ Саган и к его праправнуку Чингису Шэрэтэ Богдо, к которым прошлой зимой, будучи в тайчиутском плену, он летал во сне.

«Ведь вы сами наказали мне установить в племени порядок! – запальчиво говорил им Тэмуджин в пору отчаяния. – Как же я это исполню, если не смогу вернуть отцовский улус? Поддержите же меня, дайте мне силы и возможность…».

Из предков он обращался к духам отца Есугея, прадеда хана Хабула и дальнего предка в одиннадцатом колене – Дува Соохора, большого белого дархана[1], того самого, который мог видеть на три кочевки вперед и сжег души девяти татарских черных шаманов. Его Тэмуджин просил помогать угадывать происки врагов и помешать им, если те попытаются уничтожить его.

В себе он смутно чувствовал растущие дарханские силы. Порой он бывал уверен, что ни один на свете шаман не сможет повлиять на него своим колдовством, а сам он сумеет любого человека, даже самого Таргудая, заставить пойти по нужному для него пути. Однако, помня наказ старых шаманов племени, он берег свои силы, остерегался тратить их на истоке.

Джэлмэ как-то съездил к своему отцу, кузнецу Джарчиудаю, и привез с собой дарханское снаряжение – малую наковальню с мехами и молотом. Для него на дальнем краю поляны, под горой, построили небольшую землянку для кузни. И теперь в ночь каждого полнолуния оттуда подолгу доносились звон железа и крики его взываний. Тэмуджин иногда ходил к нему, слушал его молитвы, а один раз даже взялся за молот и пробовал бить по раскаленному пруту на наковальне, ловя в себе какие-то невнятные, волнующие душу отзвуки.

Поначалу все в семье, да и Тэмуджин тоже, без особого почтения смотрели на дарханские корни Джэлмэ, считая, что не очень-то он искушен в тайных искусствах своих предков. Но однажды мать Оэлун обратила внимание Тэмуджина на то, что черный жеребец Джэлмэ, всю ночь простояв у коновязи, к утру вдруг становится мокрым от пота – даже пеной покрываются шея и круп, словно он в непрерывной скачке покрыл далекое расстояние, а сам Джэлмэ в такие дни спит до полудня, тогда как с вечера ложился вместе со всеми, с темнотой.

– Не иначе, – украдкой от других говорила ему мать, – этот Джэлмэ ночью во сне отправляется на своем коне куда-то по своим делам и возвращается к утру. Оттого и спит он долго.

Такие необычные случаи были замечены за ним несколько раз, и в семье Есугея без лишних разговоров признали его большим дарханом. Мать Оэлун даже попросила его погадать о будущем на бараньей лопатке. Вышло поначалу не все гладко, однако, в конце концов, лопатка показала благополучный исход, и она осталась довольна.

Тэмуджин еще в конце лета, почти сразу после того, как вернулся из поездки к кереитскому хану, перебрался со своим айлом с Бурхан Халдуна в горную долину верхнего Керулена. С одной стороны, здесь было безопаснее от ононской степи, где безумствовали в разбойных набегах монгольские рода. С другой – он дотошно, до самых мелочей обдумав свои отношения с Таргудаем, решил, что в такое время надо быть подальше от тайчиутского нойона. Рано или поздно тот должен был узнать о его женитьбе на дочери керуленского нойона, нынешнего врага борджигинов. Да и отцовский тумэн находился у джадаранов, значит, теперь считалось, что он, Тэмуджин, тоже стоит против тайчиутов.

«У Таргудая теперь все причины, чтобы вновь начать охоту на меня, – окончательно решил он. – И на этот раз он не будет возиться долго, постарается скорее покончить со мной. Значит, мне нечего тут дожидаться».

Давнее обещание Мэнлига оградить его от Таргудая теперь казалось ненадежным. После разговора с ним и с Кокэчу на своей свадьбе Тэмуджин стал по-другому относиться к ним. Из добрых друзей и нукеров, готовых честно стараться для него, те в его глазах превратились в таких спутников, которые только и смотрят, чем от него поживиться. Таким нельзя было доверять до конца.

Однако Тэмуджин знал, что они и дальше будут помогать ему – из своих же алчных устремлений – лишь бы он сам был покладист с ними. И после долгих раздумий над трудными и неясными их отношениями он пришел к твердому решению, что на первых порах цель у них одна – вернуть ему отцовский улус. Но после этого они неизбежно должны будут перейти в противостояние: те захотят забрать над ним власть и распоряжаться его улусом по своей прихоти, тогда как он хочет править своим владением, не спрашивая у них советов. И теперь, имея за своей спиной могучую силу кереитского хана, уже не боясь Мэнлига и Кокэчу, Тэмуджин решил по-прежнему использовать их с целью возвращения отцовского улуса. О дальнейшем, успокаивая себя, он думал: «Когда откроется, что мне помогает сам кереитский хан, они осознают никчемность своих потуг и сами отстанут от меня».

Новым местом для своего стойбища Тэмуджин выбрал укромную теснину Бурги-Эрги – там, где прошлым летом простились со сватами – матерью и братьями Бортэ, провожая их со свадьбы. Он еще тогда приметил и запомнил это место. Именно отсюда он ехал, проводив сватов, когда его вдруг осенила спасительная догадка обратиться за помощью к кереитскому хану. Он придавал этому большое значение: значит, место это для него благоприятное, здешние духи благосклонны к нему и будут охранять его от опасностей. Затерянное глубоко в горах, во много раз отдаленнее от борджигинской степи, чем прежнее их место в верховье Онона, это урочище было вполне надежным: большинство ононских монголов о нем и знать не могло, а до керуленских была прямая дорога вниз по реке.

Придя сюда, он первым делом вместе с Джэлмэ возжег огонь и обратился к духам-хозяевам местности с просьбой взять его под свою защиту. Безлунной ночью зарезав черного барана, они принесли им жертву мясом и кровью, а солнечным утром матери Оэлун и Сочигэл принесли жертву белым духам – молоком и маслом.

Поставив все четыре юрты на чистом месте под горой, перед ровной травянистой поляной, семья Есугея зажила новой жизнью. В большой юрте теперь жили Тэмуджин с Бортэ, Оэлун с дочерью перебрались в малую юрту, к Сочигэл, а остальные братья вместе с нукерами поселились в бывшей кожевенной юрте. В молочной юрте держали запасы еды и сундуки с домашним скарбом. Там же, у теплого очага, среди котлов и туесов ночевала единственная их рабыня Хоахчин.

III

С женитьбой Тэмуджина и приходом нукеров в айле Есугея стало намного веселее. С появлением новых людей братья и матери словно встряхнулись от какой-то занудной дремы, окутавшей было их за последние годы, отбросили прижившуюся между ними застарелую тоску.

Больше всех оживились младшие братья. Тут и там по окрестностям стойбища теперь гремели звонкие их голоса. Между юртами часто раздавался беспечно-веселый молодой смех. Даже споры и ругань, то и дело вспыхивавшие между делом, стали звучать по-новому – веселее, беззлобнее. Однако сильнее всего воодушевляла всех летняя поездка Тэмуджина к кереитскому хану и обещание того помочь им вернуть отцовский улус. Теперь им порукой была не та смутная, ничем не подкрепленная надежда на справедливость, которую они лелеяли прежде, а твердое слово сильнейшего в степи властителя, имеющего несметное войско, могущего одним разом наголову разгромить нынешних тайчиутов вместе со всеми борджигинами. И отныне семья Есугея ждала лишь совершеннолетия Тэмуджина, когда по закону ему будут возвращены подданные и табуны, – и тогда заживут они, как прежде, в большом многолюдном курене, весело и счастливо.

Шум в их стойбище не стихал и вечерами. Часто младшие братья вместе с нукерами до ночи засиживались у огня в своей юрте. До других юрт доносился звонкий, заливистый смех и гомон, радуя матерей, оживляя их истосковавшиеся сердца. Они и Тэмулун зачастую отправляли к братьям, чтобы посмеялась вместе с ними, чтобы не зачерствело ее детское сердце. Тэмугэ и Хачиун, бывало, прогоняли ее, не желая допускать ее в мужской круг, она возвращалась к матерям заплаканная, те приходили защищать ее, заставляли братьев признать за сестрой право быть вместе с ними…

Иногда Джэлмэ, хорошо знающий старину, рассказывал древние сказания, которых он держал в своей голове бесчисленное множество. И матери время от времени звали его в свою юрту, чтобы послушать былины, и тогда вся семья перебиралась в жилище матерей. За накрытым столом вдоволь угощались пенками, перетертыми ягодами со сливками, вареной сметаной, а старшим наливали крепкий айрак.

Чутко сторожа тишину, под треск костра слушали они удивительные сказания о жизни своих дальних предков, о их жестоких войнах с многоголовыми чудовищами-мангадхаями, некогда заполнившими ононские и керуленские степи, о походах древних воинов на дальний запад, за пять соленых морей и семь великих рек. Туда, на край земли, вслед за солнцем уходили тумэны молодых багатуров, а возвращались лишь немногие – поседевшие, истощенные в дальних походах старцы, решившие умереть на родной земле, где зарыты их тоонто[2].

Много удивительного узнавали они о великих волшебствах древних шаманов и дарханов, умевших во время битв призывать на помощь духов – черных всадников из мира предков. Те же тысячами и тумэнами появлялись вдруг ниоткуда перед вражескими войсками, неслись на них жуткими безмолвными тенями, ввергая их в смертельный ужас, заставляя их бежать без оглядки с поля битвы…

Осень выдалась теплая, солнечная. Здесь, вдали от степей, в глуши и безлюдье непуганые стада нагулявших жира косуль, изюбров и лосей паслись прямо за ближними зарослями. Черными косяками бродили кабаны. Радуясь этому, братья и нукеры успевали добыть побольше зверей, вялили и сушили мясо на зиму.

Однако, главным для братьев и нукеров, по установлению Тэмуджина, по-прежнему было воинское дело. Пользуясь временем в затишье, они ладили свое мужское снаряжение, готовились к будущим событиям. Из конских хвостов и грив плели тонкие арканы, из лосиных крепких костей вытачивали наконечники для стрел, сушили прутья для древок. Оказалось, что Джэлмэ умеет делать хорошие роговые луки, да еще выковывать из толстых стальных прутьев, которые в прошлые годы во множестве навозили уйгурские купцы, длинные лезвия для ножей. В отцовских сундуках оставалось десятка три таких прутьев длиной в локоть и Тэмуджин дал Джэлмэ на пробу несколько железных палок. Увидев первые два ножа, сделанные им, Тэмуджин освободил его от других дел. Кузню-землянку его расширили, укрыли дерном и оставили его готовить оружие для всех.

Боорчи, выросший в табунах своего отца и знающий, как увеличивать у коней силу и выносливость, и здесь взялся за лошадей. Вместе с братьями Тэмуджина он теперь ежедневно проезжал по горным тропам ездовых жеребцов и меринов. В первые же дни они вдоль и поперек объездили все окрестные пади и хребты, заодно осмотрели все горные проходы вокруг. Позже стали пускаться вниз по реке, прокладывая путь до южного края тайги, до керуленской степи.

Почти два месяца, до выпадения больших снегов, меняя лошадей, носились они по дебрям. Рыся по горным увалам и взбираясь по крутым склонам, над отвесными обрывами, где далеко внизу среди камней плескалась пенная вода, приучали коней к тяжелым переходам в горах, учили брать каменистые взгорья и спуски, прыгать через валуны и поваленные деревья.

Взятые из табуна Мэнлига молодые мерины, непривычные к горным кручам, поначалу задыхались, покрывались потом и пеной, но уже через месяц почти все они без устали одолевали расстояние дня пути по горным перевалам. Боорчи после долгого испытания из девяти молодых меринов отобрал семерых, двух остальных он посоветовал Тэмуджину вернуть Мэнлигу и поменять на лучших.

– И эти кони будто неплохие, рысистые, – сказал он, – но для горных дорог ноги у них слабоваты.

Очень доволен был Тэмуджин, что оба нукера у него оказались способными в важных делах – один умелец по оружию, другой – знаток лошадей. «Каждый такой нукер десятерых стоит! – в безмерной радости потирал он руки, думая об этом. – Луки и ножи дорого стоят, а хорошо обученная лошадь может и от верной смерти спасти. Надо, чтобы они всему обучили моих братьев».

Не меньше он радовался, глядя как воспрянули братья, находясь в новом окружении. По сравнению с прошлыми годами, когда они страдали от тоски, не видя никого вокруг, лица их просветлели и глаза вновь засветились озорными веселыми огнями, как когда-то давно, при жизни в большом курене.

За последний год братья заметно выросли, изменились в обличье и повадках. Хасар сильно вытянулся. Ростом почти не отставая от Тэмуджина, он возмужал и раздался в плечах. Он и лицом изменился: огрубели черты, поперек левой брови навсегда пролег шрам от острого камня, который задел он, падая с коня. Прежде весело-шальные его глаза со временем посуровели и теперь поблескивали на людей холодноватыми волчьими огнями. Умом прежний – думающий одно и то же: что бы у кого-нибудь отобрать, захватить, кого бы побить, он был бы бедой для младших братьев, если бы не строгий и скорый на расправу старший брат.

Бэлгутэй тоже окреп телом, подрос и теперь все больше походил на своего покойного брата Бэктэра: те же прямо пролегшие над глазами брови, плоское кругловатое лицо, так же он сутулился, сидя за очагом, исподлобья глядя на окружающих. Но нутром он ничем не напоминал беспокойного брата, был мягок, податлив душой, охотно приходил на помощь ко всем, кто звал и не звал его. За простоту и щедрость любили его младшие братья и матери – все, кроме Хасара.

Тот недолюбливал сводного брата и, припоминая ему старое, часто насмехался над ним, задевал его: то шапку с него собьет, то коня под ним стегнет длинным своим кнутом, заставляя того шарахнуться в сторону, едва не сбросив седока. Иногда он доводил мягкого Бэлгутэя до того, что тот огрызался и был готов к отпору. Но Хасар тут же пресекал его, не давая ему излить возмущение, напоминал о прошлом:

– Ты не очень-то тут трепыхайся. Что, забыл, как вы с Бэктэром задирали носы перед нами? Смотри, а то я тебя и один могу отравить вслед за братцем.

Тот, опешив, уходил прочь, придавленный тяжким обвинением, обреченный и дальше нести на себе вину своего давно ушедшего брата.

Тэмуджин, обычно занятый своими заботами, в мыслях чаще всего находясь вдали от домашних хлопот, поначалу не замечал своеволия Хасара, того, что он притесняет Бэлгутэя. Да и Хасар при нем старался не показывать своих хищных замашек. Но однажды осенним вечером Тэмуджину вдруг разом открылось то, что творилось между братьями.

Он только что поговорил с Боорчи, вернувшимся из аруладского куреня, где гостил у своего отца, и сидел у очага в одиночестве, обдумывая привезенные нукером племенные новости. В это время и пришел к нему Тэмугэ. Войдя, он робко покашлял у двери, зная, что нельзя мешать брату, когда тот обдумывает дела.

– Что тебе, младший брат? – спросила Бортэ, разминавшая на женской половине тарбаганью шкурку.

Тэмуджин только тут заметил вошедшего. Недовольно покосившись, спросил:

– Ну, что случилось?

– Хасар опять побил Бэлгутэя, – возмущенным голосом протянул Тэмугэ. – Нос ему до крови разбил.

Тэмуджин некоторое время молчал, с неохотой отрываясь от своих мыслей, вникая в услышанное.

– Опять? – удивленно переспросил он. – Он что – и раньше его бил?

– И в прошлом месяце бил и еще раньше… да он все время его задирает, спокойно пройти не дает.

Тэмуджин был неприятно удивлен тем, что под носом у него заваривается новая смута, а он не знает об этом. Он и прежде замечал, что братья не очень ладят между собой, но не подозревал, что дело зашло так далеко.

«А ведь это нешуточная зреет вражда, – подумал он, хмуро глядя перед собой. – Надо пресечь, пока не поздно…».

Он тут же приказал вызвать Хасара.

Тот пришел, видно, уже догадываясь, в чем дело, встал у двери, нахохлившись, будто готовясь к отпору.

– Садись, – Тэмуджин указал ему место перед собой.

Тот прошел, сел, непримиримо сдвинув брови, зло уставясь на закопченный камень очага.

– Ты почему обижаешь Бэлгутэя? – стараясь быть спокойным, спросил Тэмуджин. – Тебе что, силы девать некуда или дел больше нет?

Тот возмущенно расширил глаза, закрутил ими по юрте, будто искал что-то.

– А ты забыл, как он со своим Бэктэром шел против нас? – выпалил он. – Да если бы мы тогда не отправили старшего к предкам, этот и сейчас вместе с братцем строил бы нам козни…

– Подожди ты… пойми, – сдерживая вдруг возникшее желание накричать на него, стал убеждать Тэмуджин, – Бэктэр был одно, а этот брат совсем другое. Теперь он тебе не опасен, а потом может стать и верным другом.

– Не нуждаюсь я в его дружбе, – стоял тот на своем, – нукеров я себе потом и не таких найду.

– Ведь он после Бэктэра как сирота, – пытался еще увещевать его Тэмуджин, приводя последний довод. – Отцовская кровь в нем, для нас всех он – как память об отце.

– Х-ха!.. – зло усмехнулся Хасар, подняв лицо к дымоходу, – хороша же память об отце… тогда он был готов растоптать нас… Не дам я ему спокойной жизни, пока он сполна не получит за прошлое.

– И так же бить будешь? – вкрадчиво спросил Тэмуджин, уже видя, что бессмысленно убеждать брата.

– Буду бить! – тот упрямо дернул головой. – Чтобы помнил, как он со своим Бэктэром шел против нас, детей Оэлун-эхэ…

– Ладно, хватит! – оборвал его Тэмуджин. – Глупая у тебя голова. Думай там себе, что хочешь, но запомни одно: если только я услышу, что ты снова притесняешь Бэлгутэя, тут же получишь от меня десять прутьев по голой спине. Прикажу Джэлмэ и Боорчи взять тебя за оба крыла, растянуть на земле и всыпать так, чтобы на всю жизнь запомнил, как брата обижать. Ты понял?

Хасар побурел лицом, уперся взглядом в землю.

– Понял меня или нет? – раздельно, не обещающим добра голосом переспросил Тэмуджин.

– Понял, – все так же пряча взгляд, выдавил Хасар.

Тэмуджин пристально смотрел на него и видел, что тот не желает понимать его: сидел набычившись, уперев злобный взгляд в землю, всем видом показывал свое несогласие с ним.

Набираясь спокойствия, он внушительно сказал:

– Запомни, есть две породы людей, которые я не могу терпеть, – это слишком подлые и слишком глупые. От них все беды и несчастья, из-за них страдают другие, и будь моя воля, я бы всех таких уничтожил, очистил от них землю. Бэктэр был таким, и потому я решил его убить. Таков же и Таргудай, наш враг, а ты знаешь, сколько беды он в нашем племени натворил?.. Глупые и подлые – мои враги на этой земле, и я предупреждаю тебя: ты не должен быть таким, ты должен изо всех сил стараться быть умным и честным, а для этого напрягать свои мозги. Иди и хорошенько подумай об этом.

Хасар рывком поднялся и пошел к выходу. Тэмуджин смотрел ему вслед, пока тот, согнувшись под пологом, не вышел из юрты.

Проводив его, Тэмуджин задумался о Бэлгутэе.

«Слишком уж смирен сводный брат, повадками больше не на парня, а на девушку похож, – раздраженно подумал он и тут же был озадачен запоздалыми вопросами: – Что же это такое, какой будет толк от такого человека в будущем, если сейчас он так безропотно сносит обиды? И в кого он пошел такой? Он и при Бэктэре был несмелый, а теперь и вовсе притих».

Он увидел мелькнувшую за дверью Тэмулун, окликнул ее. Та, уже четырехлетняя, выросшая среди братьев не по-девичьи бодрой и порывистой, с готовностью сунула улыбчивое лицо в юрту. Тэмуджин невольно улыбнулся в ответ, мягко сказал:

– Сбегай, позови ко мне Бэлгутэя.

Та с достоинством поклонилась, как учили ее матери, и побежала на южную сторону стойбища, откуда доносились голоса парней.

Бэлгутэй, как обычно, пришел скоро, не заставляя ждать. Подойдя к двери, он сначала робко заглянул в юрту и лишь затем переступил порог. Тэмуджин внимательно следил за ним. Тот смутился от его прямого взора, снял войлочную шапку и сжал в руках, опуская взгляд к земляному полу.

– Садись, – Тэмуджин указал ему на место, где недавно сидел Хасар.

Бэлгутэй вежливо кивнул, прошел, словно крадясь, и осторожно присел, пригнув голову, выжидательно глядя перед собой.

Тэмуджин следил за ним, будто давно не видел, примечая все его движения, и думал: «От одного отца дети, а этот ни на Хасара, ни на Бэктэра нутром не похож… Как же такое может быть?»

– Помнишь, – наконец, спросил Тэмуджин, – однажды я, когда вернулся из тайчиутского плена, перед всеми сказал, что ты по старшинству будешь следующим моим братом после Хасара?

– Помню, – сказал Бэлгутэй и смолк, смущенно глядя на него.

– В нашем айле ты старший после Хасара человек, – сказал Тэмуджин, внушительно глядя на него, – а как ты себя ведешь?

– А как? – Бэлгутэй недоуменно посмотрел на него. – Я ведь не совершил никакого проступка.

– То, что не совершил проступка, может быть похвально для какого-нибудь харачу, овечьего пастуха, но не для нойонского сына. Ты старше двух остальных братьев, а как ты с ними обращаешься?

Тот молчал и все еще недоуменно смотрел на него.

– Ты должен повелевать ими, направлять их, а вместо этого ты точишь для них наконечники стрел. И какой ты пример им показываешь, если позволяешь кому-то обижать себя?

– Но ведь Хасар старше меня, – наконец, начиная понимать, сказал Бэлгутэй, – я не могу выступать против него.

Тэмуджин некоторое время молчал, размышляя над его словами. Все было верно: обычай таков, что младший почитает старшего, да и сам он только что сказал, что старший должен повелевать младшими. Но он настоял на своем:

– Хасар поступает с тобой несправедливо. Так или нет?

Бэлгутэй молчал.

– Рядом со мной не бойся ничего и говори мне прямо, так, как ты сам думаешь. Ведь в вашем споре он неправ?

Помявшись, он согласился:

– Да.

– Так вот, запомни: кто бы ни был перед тобой, если он не прав, ты должен отстоять свою правоту. Если Хасар будет несправедливо притеснять тебя или кого-нибудь другого, ты должен прийти ко мне и указать на это. Запомнил?

– Да, – потупившись, ответил Бэлгутэй и, помедлив, удивленно переспросил: – Но как же мне идти против старшего? Ведь по обычаю каждый в роду и племени должен повиноваться старшему, а Хасар старший мой брат…

Тэмуджин и сам видел, что приказывая Бэлгутэю не подчиняться дурному своеволию Хасара, пошел против обычая. Разговаривая с Бэлгутэем, он все время остро думал над этим и теперь решительно заключил:

– Это негодный обычай, и он должен быть отменен.

Бэлгутэй испуганно покосился на онгонов и потупил взгляд. Тэмуджин, не глядя на него, говорил:

– Завтра же утром я объявлю всем братьям, что в нашем айле я отменяю его! Каждый должен думать своей головой. Что, если этот старший окажется сумасшедшим или глупцом, который сам не понимает, что творит?! К чему может привести такое послушание? Да разве не может человек ошибаться?! Если ты видишь глупость или несправедливость, ты должен обратиться к более старшему, чтобы найти истину и исправить положение. Ты понял, как нужно поступать?

– Понял, – повторил Бэлгутэй, все еще раздумывая, неуверенно кося взглядом по сторонам.

– Теперь слушай меня дальше, – вновь приперев его взглядом, продолжал Тэмуджин. – Ты слишком мягок и уступчив, а это не годится для нойонского сына. Мягкость и уступчивость впору женщине, а не мужчине, да еще нойону. От такого человека для нашей семьи нет никакой пользы. Поэтому ты должен крепить свое нутро, чтобы дух стал твердым. Ты должен быть готов побить или убить всякого, кто позарится на твое право или имущество. Для этого я и буду тебя учить, как учат щенков, знаешь? Щенков травят на драку, чтобы стали злыми, так и я тебя буду учить. С завтрашнего дня ты каждый день будешь бороться с Хасаром. Ничего, что он на год старше тебя, если будешь стараться, может быть, когда-нибудь и повалишь его, но не это главное. Главное в том, что ты привыкнешь бороться с тем, кто сильнее тебя и тогда избавишься от боязни. А если не будешь бояться Хасара, не будешь бояться никого на свете. Ну, как думаешь, хорошо будет или плохо – никого не бояться?

– Да, – согласился Бэлгутэй, – это будет хорошо.

– Тогда иди и готовься.

С того дня Бэлгутэй ежедневно боролся с Хасаром на виду у всех. Каждый вечер после всех дел братья и нукеры собирались за юртами, и в круг выходили два брата.

Бэлгутэй был слаб и медлителен против Хасара, но старался. Падал и вставал, вытирая слезы на щеках, превозмогая боль и боязнь, и снова шел на сильного брата.

Тэмуджин еще раз поговорил с Хасаром и велел ему пожестче натаскивать Бэлгутэя в борьбе.

– Но не вздумай калечить или мучить без надобности, – строго предупредил он. – Не ломай ему дух. Среди нас, сыновей Есугея-багатура, не должно быть слабых – от таких нам нет никакой пользы. Понимаешь ты, о чем я говорю?

– Понимаю, брат, – наконец уразумел тот его мысль и дал слово: – Буду учить Бэлгутэя как младшего брата.

IV

Вскоре еще одну выходку строптивого Хасара пришлось разбирать Тэмуджину. В один из поздних осенних дней он отправил братьев с нукерами на разведку прохода за соседний хребет, за рекой, на западной стороне от стойбища.

Выехали они вместе перед полуднем, а к вечеру возвратились врозь. Первыми прибыли Хасар с Бэлгутэем и Хачиуном, позже – Борчи и Джэлмэ.

Тэмуджин, встречая братьев у коновязи, по хмурым лицам их почувствовал неладное и прямо спросил у Хасара:

– Что случилось? Где Боорчи и Джэлмэ?

– Не знаю, где они там бродят, – огрызнулся тот, слезая с коня. – А только мы больше с ними ездить не будем.

Тэмуджин вплотную подошел к нему.

– Говори, что случилось?

– Да ничего не случилось! – вскинулся Хасар, возмущенно расширив глаза. – Этому Боорчи захотелось, чтобы я каждый шаг по его слову делал. Стали мы там проезжать по краю пропасти, а мой конь взноровился. Не хотел идти, а потом прошел. Мы уже перебрались на ту сторону, а он мне говорит, мол, проведи-ка своего коня еще раз, пусть привыкнет. Ну, я ему и сказал, что он не имеет права мне указывать, как мне учить своего коня…

– Что дальше?

– Ничего, – пожал плечами Хасар. – Когда мы съездили за хребет, на обратном пути я со своими вырвался вперед и поехал по короткой дороге.

– Так все было? – спросил Тэмуджин у Бэлгутэя и Хачиуна.

– Так и было, – подтвердил Хачиун и заговорил торопясь, скороговоркой. – Да разве может какой-то харачу указывать нам, детям Есугея? Они ведь нукеры, а не нойоны…

– Замолчи! – одернул его Тэмуджин и спросил у Бэлгутэя: – Ты тоже так думаешь?

Тот поерзал, переминаясь на ногах, и подтвердил:

– Ведь мы нойоны, а они – харачу.

Тэмуджин молчал. Глухое раздражение, желание тут же раздать братьям подзатыльники, наказать всех троих, боролись в нем с холодным рассудком, с осознанием того, что грубость и сила здесь не помогут. Надо было убедить их в выгоде, если между ними и нукерами будет мир.

– А чем вы лучше их, харачу? – сдерживая нетерпение, спросил Тэмуджин. – Вот Джэлмэ умеет ковать оружие, да и знает больше вас всех – раз в сто. Вы же с разинутыми ртами слушаете его, когда он начинает свои рассказы. А Боорчи… да если бы он не помог мне тогда, когда у нас угнали коней, вы все сейчас пешком ходили бы. А сами вы кто есть из себя? Что вы сделали такого, что можете сказать, что лучше их? Ведь от вас пока что ни для кого никакой пользы. С вами возятся, вас учат, а вы еще артачитесь…

Братья глядели в землю, побурев лицами. Хасар тяжело сопел, у него пошевеливались ноздри, вздувались желваки на скулах.

– А почему они у нас живут и помогают нам? – спрашивал Тэмуджин. – Для кого и для чего стараются, вы думали об этом? Они что, наши рабы, по наследству к нам перешли? Отвечай мне, Хасар!

– Нет, не рабы, – выдавил тот и отвернулся.

– Тогда почему они пришли к нам, какая им выгода? Ведь у нас нет ни подданных, ни войска, ни стад и табунов, ведь мы сами второй год скрываемся от людей!

Братья молчали.

– Не знаете?.. Тогда я вам скажу. Они пришли потому, что они лучшие люди во всей степи – умнейшие из умнейших, честнейшие из честнейших. Когда все другие как бараны поплелись за этими никчемными нойонами во главе с Таргудаем, они не пошли за ними. Они увидели, что у них нет правды. Они пошли за мной, потому что надеются, что я смогу устроить лучшую жизнь, создать новый улус – на правде и справедливости, где не грабят беззащитных, где каждый получает по своим заслугам. Они на меня надеются! А вы что делаете? Ведь вы своим глупым гонором всех оттолкнете и больше никто к нам не будет приходить. Если хотите восстановить отцовский улус, думайте головами, иначе с одним лишь именем, что дети Есугея, и останетесь. Поняли вы?

– Поняли, – тут же промолвили Хачиун и Бэлгутэй, оглядываясь на Хасара.

Тот молчал, упрямо хмуря брови. Тэмуджин требовательно смотрел на него.

– Понял я, – проворчал тот, пряча взгляд в сторону.

Скоро показались нукеры. С невозмутимыми лицами те приблизились и слезли с лошадей. У Боорчи на губах играла легкая, все понимающая улыбка. Джэлмэ, как всегда, был бесстрастен.

– Пойдемте все, поговорим, – позвал Тэмуджин и первым пошел в большую юрту.

Бортэ хлопотала на женской стороне и, по лицам их поняв, что разговор будет мужской, быстро собралась и ушла в молочную юрту. Все расселись по своим местам: братья по правую руку от Тэмуджина, нукеры – со стороны двери. Женская сторона оставалась пустой.

– Надо окончательно установить порядок между нами, – сказал Тэмуджин. – Вы, мои нукеры, простите вину моего младшего брата, по глупости он стал артачиться перед вами. Он уже дал зарок, и я тому буду порукой. А вы, мои младшие братья, навсегда запомните: если вы мои братья по крови, то нукеры – мои братья по оружию. И если вы меня почитаете, то должны так же почитать моих нукеров. Кто из вас, моих кровных братьев и моих нукеров, будет старше? По крови старше вы, мои братья, потому и сидите ближе ко мне, но годами, силой и умом нукеры старше вас. Если на наше стойбище нападут враги, кто из вас знает лучше, как защитить наше знамя и очаг, нашу семью? Нукеры. И потому до тех пор, пока вы не станете взрослыми, мои нукеры будут старше вас и вы должны исполнять их приказы. А в будущем, когда мы вернем отцовский улус, и вы сами повзрослеете, у вас будут свои нукеры, тогда и будете ими распоряжаться. Согласны со мной?

– Согласны, – хором выдохнули братья, и впервые Тэмуджин увидел на их лицах что-то похожее на удовлетворение.

– Хасар, – тут же приказал Тэмуджин, – доставай архи и чаши, выпьем за новый закон, который я устанавливаю между вами: в нашем айле в мужских и воинских делах старшими после меня будут мои нукеры и вы должны их слушаться.

Тот с бесстрастным лицом направился к полкам на женской стороне.

V

Бортэ быстро прижилась в новой семье, понравилась матерям и прочно заняла место рядом с ними. В первый же день после свадьбы, когда Тэмуджин с братьями уехал к кереитскому хану, она с поклоном отобрала у Сочигэл подойник и с того дня матери не подходили к коровам. За что бы ни брались Оэлун и Сочигэл – масло ли сбивать, шкуры ли разминать – к ним тут же подбегала Бортэ со светлой улыбкой на лице и ласково освобождала их от работы. Вместе с Хоахчин она справлялась со всем небольшим их хозяйством, а если не успевала – звала на помощь Хачиуна и Тэмугэ.

– Теперь вам нужно отдыхать, – говорила она свекровкам. – Сейчас моя очередь потрудиться.

Те с великой радостью отходили от хлопотных дел, переводя дух, отпускали хвалу невестке, а сами брались за шитье, до которого раньше не доходили руки, осматривали зимние одежды сыновей, перебирали накопившиеся звериные шкуры.

Оэлун с удивлением заметила, что хотя невестку в их доме никто не принуждал, та сама старается соблюдать все запреты, положенные по обычаю молодой снохе: никогда не повернется спиной к онгонам, к очагу, к свекровкам, не прикоснется к мужскому снаряжению, не переступит в юрте на мужскую половину. Даже в пылу работы, в спешке, она, искусно изворачиваясь, безошибочно занимала нужное положение. И Оэлун с радостью убеждалась в том, что невестка имеет хорошую выучку от своих родителей, как и сама она когда-то, получила настоящее воспитание. И оттого Оэлун исполнилась еще большей привязанностью к невестке, радуясь, что сыну досталась такая жена.

«Тяжелая доля с самой юности ему выпала, – с жалостью думала она о сыне, – нойон, а живет вдали от людей, скрывается, словно вор или разбойник, так хоть пусть жена такая будет, что не каждому счастливцу достанется. С такой он и в молодости, и в старости будет счастлив».

Сочигэл тоже была довольна: до сих пор в доме она считалась младшей женщиной, а теперь и ей стали оказывать знаки почтения; и за очагом, когда собиралось все семейство, теперь она сидела не ниже всех, как раньше. Горделивому ее нраву это было по нутру и она благоволила невестке. Она и сама при молодой женщине в доме как-то встряхнулась, оживилась, с каких-то пор стала доставать из сундуков свои шелковые халаты и украшения, снова белила и румянила лицо, забавляла всех своими острыми шутками и смешными рассказами.

Высоко оценил свою жену и Тэмуджин. Он навсегда запомнил и часто с внутренним восторгом вспоминал, как его молодая жена восприняла то, что он прямо со своей свадьбы, тут же, после проводов сватов, поехал к хану Тогорилу. Тогда, после разговора с матерью, он объявил Бортэ о своем решении ехать в дальний путь. Не только упрека или досады, но даже и тени удивления не увидел на ее лице Тэмуджин. Бортэ восприняла его поступок как должное. Бесстрастно выслушав его, она лишь помолчала несколько мгновений, свыкаясь с неизбежным, кивнула головой и стала готовить ему в путь нужные вещи. Спокойным и разумным своим поведением она как будто говорила всем окружающим: «Муж мой, воин и нойон, знает, что ему делать, а остальные должны повиноваться его решению».

Тэмуджин в ту самую пору, занятый тревожными мыслями, не обратил на все это особенного внимания, но позже, вспоминая, он со всей полнотой оценил достойное поведение своей жены. Он убедился, что боги послали ему женщину очень высокого ума, способную быть супругой большого вождя. Глядя на нее, и обе матери, как показалось Тэмуджину, стали вести себя с ним более почтительно, не противились, как раньше, его желаниям.

«Сама она дочь нойона, – найдя время на досуге, задумывался он о жене, – и видно, что привычна к разным поворотам. Да и, наверно, родители подсказали ей, как нужно вести себя при муже, в новой семье».

Беседуя с ней, он всегда чувствовал, что жена легко улавливает его мысли, понимает его думы. И оставаясь с ней наедине, Тэмуджин все чаще стал открывать ей свои потаенные замыслы.

Около месяца после их свадьбы между ними произошел разговор. Был поздний вечер, они были в юрте одни. Тэмуджин, сидя у очага, долго думал, прежде чем начать.

Бортэ сидела рядом, подшивала к его зимним унтам новую подошву. Ловко переменяя в руках костяное шило и иглу, она стежку за стежкой быстро натягивала крепкую нить из сухожилий.

– Бортэ, – сказал Тэмуджин, – давай, поговорим.

Она остановила работу, внимательно посмотрела на него и отложила шитье. Запасаясь терпением, молча ждала. Тэмуджин, прищурив глаза на огонь, все еще молчал, не зная, как начать.

– Говори, – сказала она и ласково взяла его за руку, – все, что будет тобой сказано, я пойму и приму.

– Я должен стать ханом, – сказал он. – Я должен объединить все рода нашего племени, чтобы больше не было войны, чтобы люди не убивали друг друга… Для этого я должен больше думать о благе племени и поменьше заботиться о своих нуждах. Я часто буду отлучаться от дома, ездить по делам других родов, а тебе придется запастись терпением и трудиться дома за себя и за меня.

Бортэ долго молчала. Тэмуджин ждал ответа, боясь, что она так же, как матери Оэлун и Сочигэл, испугается его слов и станет отговаривать, говоря, что дело это трудное и опасное, что он еще не получил даже отцовского улуса, а думать о большем сейчас неразумно, что время покажет, как жить. Но у Бортэ было другое лицо. Со светлыми, восторженными глазами она смотрела сначала на огонь, потом перевела взгляд на него и тепло сказала:

– Я когда-то в детстве слышала слова моего прадеда, что у больших людей большие помыслы, у малых – малые, мышь ходит до соседнего холма, а конь достигнет и крайнего моря. У тебя, это видно, ум большой, значит, будешь большим человеком. С тобой и сейчас взрослые и знатные разговаривают, как с равным. И к кереитскому хану, наверно, ты тогда, после нашей свадьбы, не просто так ездил. Такие люди как ты, должно быть, и становятся ханами. Делай свое дело, а я буду стараться в женских делах. И еду повкуснее сготовить да накормить тебя не заставлю ждать, и согреть тебя с холода своим горячим телом буду готова всегда, и приодеться тебе перед народом достойно будет во что. Делай свое дело, а я уже сейчас вижу, что ты станешь ханом, если богам будет угодно. – Подумав, она с улыбкой добавила: – Уж если ты сумел забрать меня у моего отца, своего ты и здесь добьешься…

Радостным жаром обдало тогда Тэмуджина. Быстро потянувшись, он схватил Бортэ в охапку, посадил к себе на колени и крепко, изо всех сил обнял. Ему, которого и родные домочадцы не всегда понимали, не всегда соглашались с ним, радостно было видеть в своей жене единомышленницу, которая с полуслова уловит его думы и без оглядки пойдет за ним по любому пути.

VI

В конце осени, когда в тайге опадали с деревьев листья, Тэмуджин вместе с Боорчи и Джэлмэ ездил к Мэнлигу. Ни с ним, ни с Кокэчу он не виделся со дня своей свадьбы. Расставшись с ними в довольно неопределенных отношениях – ни друзьями, как прежде, и ни врагами, чему как будто не было большого повода, – после долгих раздумий он твердо решил возобновить прежние отношения.

«Нужно во что бы то ни стало сохранить их в числе моих сторонников, – рассчитывал он, – и тогда Мэнлиг по-прежнему будет присматривать за отцовским войском, чтобы оно не разбежалось прежде времени, а Кокэчу будет заступаться за меня среди шаманов и перед духами. А в будущем, когда придет время возвращать отцовский улус и хан Тогорил обратится к борджигинским нойонам, эти будут действовать снизу и склонять народ под мое знамя…».

На дружбе с ними настаивала и мать Оэлун, повторяя, что не будет счастья тому, кто враждует с шаманами.

Тэмуджин задолго приготовился к этой поездке, мысленно обдумывая предстоящую встречу с отцовским нукером. Не зная, как тот теперь относится к нему, он решил для начала разведать, что у того на уме, да еще между делом выяснить, не узнал ли как-нибудь Мэнлиг о его поездке к хану Тогорилу. В любом случае он намерился вновь заручиться расположением влиятельного воина, возродить былую дружбу.

В то же время Тэмуджин хотел дать отцовскому нукеру ясный намек на то, что он не прежний подросток, что время идет вперед и вместе с ним он растет и взрослеет, а когда-нибудь достигнет могущества – и потому не нужно смотреть на него как на малого ребенка. Для этого он взял с собой не братьев, что было бы прилично, когда он едет к близкому его семье человеку, а нукеров. Их он взял для того, чтобы показать Мэнлигу, что он не одинок, что у него есть друзья и что он прибыл к нему как нойон, а не как простой человек.

За несколько дней до поездки Тэмуджин попросил матерей сшить хорошую соболью шапку из тех шкурок, которые позапрошлым летом они с Бэктэром получили в подарок от хамниганов. Шапку он повез Мэнлигу тоже с умыслом: с одной стороны, чтобы задобрить, а с другой – показать тому, что перед ним не беспомощный нищий, ищущий подаяния, а хозяин своей жизни, способный отдаривать за услуги, что и в будущем он собирается щедро платить за добро, а не жить на готовом и быть кому-то обязанным.

И повод для поездки к нему был найден весомый: нужно было обменять двух меринов и забрать у него несколько дойных коров – из тех, что остались у того еще от владений отца Есугея. Теперь, когда айл их пополнился новыми людьми, они без труда могли управиться со своим небольшим поголовьем. И поэтому приезд его не должен был сильно удивить Мэнлига.

* * *

Мэнлиг встретил их холодновато. Он вышел из юрты на топот коней, равнодушно оглядел их. Выждав, негромко ответил на приветствие и знаком пригласил в юрту.

«Он знал, что мы приедем, – тая беспокойство под добродушной улыбкой, Тэмуджин сошел с жеребца, – наверно, Кокэчу каким-нибудь своим способом узнал и предупредил его… Но знают ли они о моей поездке к Тогорилу?..».

Тэмуджин сел на хойморе вместе с хозяином, рядом с ним по правую руку сели Боорчи и Джэлмэ. Жена Мэнлига, сухая, молчаливая женщина, подала в чашах молока. Побрызгав очагу и онгонам, отпробовали и поставили на стол.

– Мэнлиг-аха, – Тэмуджин взял из рук Боорчи замшевый мешок, вынул оттуда высокую, пышно вышитую соболью шапку, – в знак нашей дружбы я привез тебе небольшой подарок…

Он одел шапку на голову Мэнлигу, успев заметить, как у того потеплели глаза, довольно сощурились, утопая в мелких морщинках. Тот, было видно, принял его подарок как знак подношения младшего старшему и согласия быть послушным, и сразу размяк духом.