Скрипка неизвестного мастера Дашевская Нина

VIII. Герцель

Сырым февральским вечером Кешка пробирался между гаражами. Он возвращался от Михаила Соломоновича, с урока. Вот уже четыре месяца он каждый вторник ходит к нему заниматься, но это секрет. Настоящий секрет! Даже мама с папой ничего не знали об этих занятиях. Раньше Кешка переживал, что они целыми днями на работе, а теперь это оказалось очень кстати. Старался все уроки сделать ещё в школе, на подоконнике — чтобы не упускать то время, пока он дома один. Занимался, как мог — только бы Михаил Соломонович не подумал, что это так, несерьёзно. Кешка покажет, какой он малыш!

Поначалу руки уставали страшно, и плечи, и спина, а потом — ничего, привык. Иногда получалось — часа три в день. И потом — скрипку наверх, на антресоли! Чтобы никто не узнал, не раскрыл его тайну раньше времени. А какого такого времени, Кешка и сам не знал.

И Таня молодчина — Тигру ни слова! Она, кстати, сама занималась с Кешкой сольфеджио, папа сказал — для обоих польза. Поначалу, услышав страшное слово «сольфеджио», Кешка чуть не сбежал. Но Михаил Соломонович объяснил, что это необходимая вещь — как музыкальная грамота. Оказалось — на самом деле ничего страшного, сплошная математика. Ну, ещё слух. С математикой — понятно; а вот слух у Кешки действительно особенный — не ошиблись тогда проверяющие в детском саду! Стоило ему узнать ноты — и он слышал их везде: в звонках телефона, в гудках машин и звоне чайной ложечки. Кешка, конечно, лез из кожи вон, чтобы Таня не подумала, что он тупой валенок. И она не могла нахвалиться, до того быстро Кешка перескакивал из учебника второго класса в третий, тут же — в четвёртый…

А вот Михаил Соломонович никогда его не хвалил. Правда, и не ругал тоже. Спокойно объяснял, что и как нужно сделать. Он часто занимался дома и с другими учениками, и Кешка сидел на этих уроках, слушал студентов. И заметил такую странную вещь: если Михаил Соломонович говорит «хорошо, молодец» — и больше ничего, то, значит, совсем плохи дела. Так плохо, что ему и заниматься не хочется. Если же вскакивал со стула, начинал петь, хватал скрипку, показывал, значит — интересно, хорошо!

А ругал — по настоящему ругал — одного-единственного студента, Сашу Волкова. И Сашка этот был лучше всех. Кешке даже бывало обидно, когда на самом красивом месте Михаил Соломонович вдруг обрывал его:

— Куда ж ты несёшься, курица!!

Сашка смеялся, Михаил Соломонович вскакивал — и весь урок уже был на ногах. Пел, размахивал руками — а Сашка начинал с ним спорить, даже злился и специально как будто играл хуже… Михаил Соломонович ругал его уже по-настоящему — Кеша, заткни уши! А потом вдруг молча возвращался в кресло и закуривал. Ни с кем другим он не позволял себе курить во время урока! А Сашка отворачивался к окну, и долго стоял так, молча.

Потом брал скрипку и играл просто-просто, как будто разговаривал. А Кешка вспоминал, как услышал этого Сашку впервые. Тогда, когда свалился с этой дурацкой трубы…

А Михаил Соломоныч говорил:

— Ну, знаешь, это даже на что-то похоже…

— Дослужился, наконец, — улыбался Сашка Волков.

… Потом Михаил Соломоныч говорил про него Кешке:

— Вот человек — дарования исключительного! — и добавлял не очень понятно: — всю шелуху бы с него снять, и будет чистой воды… Только ведь оболтус, каких свет не видывал! Второй Петька на мою седую голову…

Кешка шёл с урока и вспоминал про Сашку Волкова. Потому что сегодня и он «дослужился» тоже, получил своё «начинает быть на что-то похоже»… Именно так, «начинает быть», он запомнил специально! Значит, всё не зря, значит — получается!! Выходит, не зря он бегает здесь, между гаражами и старыми сараями, чтобы не нарваться со скрипичным футляром на знакомых… Он ещё всем покажет! Не хуже Тигра сможет…

Вдруг перед ним неожиданно выросли три мрачные фигуры. Кешка попытался обойти их, но они стояли стеной. У Кешки сразу как-то ослабли ноги, и в животе как будто всё сжалось в острый неудобный комок. И только сейчас понял, какая это глупость — бегать с драгоценной скрипкой по тёмным дворам!

— Это что у тебя — музыка? Давай, сбацай нам чё-нидь, — сказал один, длинный.

Кешка помотал головой и молча вцепился в скрипку.

Тогда они, хохоча и дыша сигаретным дымом в лицо, потащили его куда-то.

— А то у нас шеф образованный, музыку любит, — сказал всё тот же длинный, и вся компания радостно загоготала.

«Во влип, — лихорадочно думал Кешка. — Идиот! Тайны ему захотелось, видите ли, книжек начитался… Ходил бы по дороге, как все люди — всё равно темно, никто бы не заметил… Что же теперь делать? Делать-то что?!»

На отшибе стоял старый проржавевший гараж — Кешку втолкнули в него и захлопнули дверь.

Внутри воняло чем-то горелым. Тускло горела лампочка; в углу сооружено что-то вроде столика из ящиков и железного листа.

За столом сидел «шеф» — лохматый парень в тёмных очках, чуть постарше Кешки. «Зачем ему очки в такой-то темноте?» — подумал Кешка. Он заметил на столике раскрытую вверх переплётом книжку. Успел прочесть на обложке — «А. и Б. Стругацкие».

Кешку сразу как-то отпустило — кажется, нормальный парень, договорятся.

«Шеф» провернул голову и сказал хриплым голосом:

— А ну брысь отсюда! Давайте, давайте, придурки!

Троицу как ветром сдуло. Кешка поёжился.

«Щеф» снял очки и посмотрел на него одним глазом. Другой, как всегда — в сторону. Герцель!

— Ну, здорово, Иннокентий. Извини, напугали тебя мои гоблины. Они — не смотри, не то что прям бандиты. Им просто это… интеллекта не хватает. Не обращай внимания.

Кешка, наконец, выдохнул и сел на какой-то ящик. Спросил:

— А ты как здесь?

— Да уж так вышло. Да, за Шурупа тебе спасибо, молодец!

— Да это не я… Ну, не только я…

— Мне сказали — ты, — твёрдо сказал Герцель. — Ты начал. Молодец, чего. Так и надо было. Не то, что я, придурок.

— Ты что — на самом деле его двинул?!

— Ещё как! До крови! — Герцель улыбнулся, и Кешке стало не по себе. — Он, скотина такая, про отца моего начал… Что, вроде как, он учит там голландцев, а здесь — родной сын такой. Дебил дебилом. Я потом папе в Амстердам звонил. Ну, и он говорит, правильно я ему вмазал. Они, прикинь, с папой вообще давно знакомы. Работали вместе в университете. Ну, в нашем. А потом папу выгнали оттуда ни за что. Вообще. И он уехал в Голландию. Небось, этот Шуруп и постарался, чтобы выгнали!

Ух ты! Выходит — Лёвкин отец действительно профессор математики?! Значит — правильно Лёвка двинул этого Шурупа. Если бы про Кешкиного папу кто-то что-то ляпнул бы, Кешка бы тоже ему заехал. Молодец, Герцель!

— И как ты, Лёвка, в этой новой школе?

— Ух, даже и не спрашивай. Так это…Сначала вообще. Они меня сразу знаешь, как приняли? Головой в мусорку…

— Как это? — поразился Кешка. — Неужели так бывает?! А дальше — что?!

— Ну, я сразу «включил психа» — стал орать, руками молоть по ком попало… Ну, знаешь — я умею это… Впечатление произвести, ха! Ну, отстали, конечно — испугались. И я, ну, как бы один был — меня никто не трогает, и я никого. Ну, это сначала.

— А потом? — Кешка с ужасом думал, что вот, он живёт себе своей спокойной благополучной жизнью, а тут рядом — такое!

— А потом заступился за одного длинного… На свою голову. Ну, ты его видел — редкостный имбецил; но, знаешь, у него сестрёнка маленькая — он за ней ухаживает так… В общем, его бить хотели. Ну, чего — я влез зачем-то, пожалел. Он и стал за мной ходить. Как собачка, жалко даже! Там у них такая компания была — ужас, просто колония по ним плачет! И, понимаешь — либо я с ними, либо против них… Я решил — не с ними. Ну, как бы — война. А тут друзья этого Длинного вдруг ко мне переметнулись, и я сам не понял, как так вышло. Видишь — гараж тут обнаружился, это Крохиного дяди. Кроха — это тот, второй — он сразу тоже за мной стал ходить. Видишь, шефом меня зовут… Ты их не бойся, они никому ничего не сделают. Так, пугают просто. Думают, если их боятся — значит, сильные они. Неандартальцы прямо. Тебя-то ведь не сильно испугали?

— Да нет, Лёвка — я на самом деле ужас как испугался!

И неожиданно для самого себя Кешка взял и выложил Герцелю всё. Про скрипку, про дедушку, про Таниного отца. И что ему нужно, обязательно нужно научиться играть на этой самой скрипке!

Только про Таню Соловьёву Кешка особенно распространяться не стал. Таня как Таня, и говорить нечего.

Почему Герц, который неплохо учился в школе и больше всего на свете любил книжки, связался с этой компанией — Кешка так до конца и не понял. Только почему-то казалось, что не зря он тогда боялся Герцеля — всё-таки он действительно немного псих. И ведь что бы он ни говорил — видно же, что ему нравится играть в этакого мафиози. Тоже начитался, наверное…

Зато теперь Кешке нечего бояться, здесь его никто не тронет.

Странно — почему Тигру, самому лучшему в мире человеку, нельзя рассказать про скрипку, а вот этому непонятному Герцелю — так легко? И почему такой чужой и неправильный Лёвка Герц всё понял?

* * *

… А в конце учебного года Михаил Соломонович всё-таки похвалил Кешку. Сказал:

— Ну, ты даёшь! Никак не ожидал — герой!

Но это было не за скрипку. Это Кешка выиграл городскую олимпиаду по математике.

IX. Уточки

А летом Кешка совершил небольшой подвиг. Тихий такой подвиг, но всё же гордиться было чем.

На каникулах он поехал к тёте Ане. Она жила за городом, в дачном посёлке. Место называлось смешным словом «Уточки». Там и лес, и речка, а главное — полная, сумасшедшая свобода! Тётя Аня целыми днями пропадала на работе. А когда приходила домой — начинались шахматы, шашки, карты, морской бой — не было такой игры, в которую тётя Аня не умела бы играть. И почти всегда выигрывала. И никогда не поддавалась — что Кешка, маленький, что ли? И разговоры, разговоры — бесконечные, чуть не до утра, обо всём на свете! Никогда не загоняла его спать. Кешке даже иногда неловко становилось — он-то утром дрыхнет, а ей на работу… В общем, лучшую компанию Кешка с трудом мог себе представить.

— Чем заниматься-то будешь в этих Уточках, умрёшь ведь с тоски! — недоверчиво спрашивал папа.

— Я… А я буду испанский учить! — неожиданно придумал Кешка.

— Прямо-таки испанский? Ну-ну, чем это вызван такой интерес к языку Сервантеса? — усмехнулся папа. Но учебниками и кассетами для занятий Кешку на всякий случай снабдил.

В субботу папа отвёз Кешку в Уточки. От дома недалеко, всего тридцать километров. Это если на машине.

А в понедельник, как только тётя Аня умчалась на работу, Кешка оседлал её велосипед и поехал обратно, домой. За скрипкой.

Поначалу было страшновато ехать вот так, прямо по шоссе. Но машины проезжали не так уж и часто, а огромные пыльные грузовики Кешка старался пережидать на обочине. Потом привык, и даже не притормаживал — прижимался ближе к кювету, и всё.

Удивительно, как легко он доехал до города. Даже был разочарован немного — хотелось подвига, а вышло так просто, обычно.

Дома не удержался, слопал котлету прямо из холодильника — вряд ли мама их считает, не заметит. Вообще старался ничего не трогать — не оставлять следов. Как разведчик! Повалялся немного на любимом диване ногами кверху. Подумал, прихватить ли с собой томик Бредбери, которого он забыл. Но папа, кажется, знает, что книжка осталась дома. Он, в общем, давно уже раскусил, что Кешка таскает книжки с его полки. Лучше пусть сам потом привезёт.

Кешка вздохнул, поставил Бредбери на место. Устроил скрипку на спину (заранее приспособил к футляру ремни), осторожно закрыл за собой дверь. Оседлал велосипед и отправился в обратный путь.

Поначалу скрипка казалась лёгонькой, почти незаметной.

Зато к концу пути ему казалось, что у него за плечами по меньшей мере небольшой контрабас. Было не столько тяжело, сколько неудобно. Вспотела спина. Кешка механически двигал ногами — левой, правой, левой, правой… Старался ни о чём не думать.

Почему-то в памяти всплыл Алексей Маресьев. Потом ещё «Планета людей» — как Гийоме шёл через пустыню, много дней шёл, и всё — без еды, питья, без всякой надежды дойти до людей. Дошёл… И Кешка крутил, крутил педали — уже не думая о скорости, лишь бы просто вперёд. Левой, правой.

Последнюю часть пути он срезал по лесной дорожке. Тупо шевелил ногами. Слетел с велосипеда, зацепившись за корень — и даже обрадовался. Повалился в прохладную траву и лежал так, носом в одуванчики. Кажется, даже заснул. А потом вскочил — как током ударило: скрипка! «Кажется, упал несильно, мягко… И скрипка сверху была, не задела землю», — думал он, лихорадочно выпутываясь из ремней и расстёгивая футляр.

Слава богу — кажется, всё в порядке. Даже не расстроилась. Кешка постучал по верхней деке — скрипкиному животу — костяшкой пальца. Он уже знал — если где-то есть трещинка, то он услышит это по звуку. Как фарфоровая чашка: целая — звонкая, а битая — нет. Кажется, звук хороший, все цело. Вдруг очень захотелось взять и заиграть, прямо здесь, в лесу. Но он почему-то застеснялся — вдруг всё же кто-то услышит…

Он вернулся за час до возвращения тёти Ани. Спрятал скрипку под кровать и удивился, что нашлись силы выкупаться в довольно холодной ещё речке и даже вымыть велосипед.

Зато на следующий день он с трудом мог стащить себя с кровати. Ныло всё — ноги, руки, плечи, спина… Но Кешка был собой ужасно доволен. Подвиг, конечно, невелик — чего там, шестьдесят километров… Но об этом, пожалуй, стоит рассказать Михаилу Соломонычу! Ну и Тане тоже — почему бы не рассказать?

Лето в Уточках действительно оказалось чудесным. Кешка поначалу скрипку и не раскрывал. Просто лентяйничал — то есть совсем ничего не делал, только читал. А потом вдруг и вправду решил заняться испанским — непонятно зачем, просто из упрямства. Уходил в лес или на речку, брал с собой учебник и маленький магнитофон. Осилил четыре урока, потом надоело. Только через месяц он, наконец, впервые достал из-под кровати футляр.

И вдруг понял — как же он соскучился!

И сразу же начал заниматься. Дом пустой, никто не мешает, играй, сколько влезет. За неделю выучил всё, что задал на лето Михаил Соломонович. Потом ещё добавил — с собой были ноты, выбрал, что понравилось — из конца учебника, хотелось посложнее. И, честное слово, у него начинало получаться — по-настоящему получаться!

Неожиданно он обнаружил, что может по слуху сыграть любую мелодию, какую хочет — всё, что когда-нибудь слышал. И даже то, чего не слышал никогда…

Вот это было настоящим открытием. Он может сам сочинять музыку! Получилось три хороших мелодии — попробовал записать, не очень вышло. Но это была его музыка, Кешкина!

И когда позвонил папа и сказал, что они едут все вместе — с тётей Аней! — на море, Кешке даже жаль стало расставаться с этими Уточками.

В последний вечер перед отъездом тётя Аня вдруг сказала ему:

— Только ты уж, мил человек, не повторяй своих марафонов. Если хочешь, скрипку твою я сама привезу.

У Кешки вспыхнули щёки и уши.

— Значит, знала всё?! Откуда?!

— Антиповна сказала. Она в город ездила, на автобусе. Ну и видела, как ты педали крутишь.

Ох уж эта всезнающая соседка Антиповна! Охота была язык распускать!

— Что же ты мне сразу не сказала… А я, как дурак, играл в партизана… Глупость какая…

— Ну, Кеш, я ж не знала, зачем тебе в город. Сначала решила — у тебя девушка там…

— Ещё чего! — фыркнул Кешка. — Поехал бы я из-за этого, как же! Из-за всякой ерунды, — Кешка смутился, но почему-то было приятно. Непонятно почему.

— А потом я услышала, как ты играешь, — продолжала тётя Аня, — пришла как-то пораньше. И ушам не поверила.

— Что же не сказала?!

— Подумала — хорошо человеку жить с тайной. Или скажешь, нет?

Вообще — да, и вправду хорошо.

— А тогда сейчас чего?

— Ну, знаешь, не хватало ещё одного заезда! Ещё какой-нибудь грузовик собъёт. Родители ведь не знают про твои увлечения?

Кешка помотал головой.

— Значит, скажешь сам, когда захочешь. Я, знаешь, чужие секреты не выдаю.

— Спасибо, — вздохнул Кешка.

— Спасибом не отделаешься, — тётя Аня улыбнулась и сразу стала очень похожа на маму. — Слушай, Кеныч, ты поиграй мне немножко, а?

Никогда ещё Кешка никому не играл. Было немного страшно, и ужасно волнительно. И — вместе с тем — возникло какое-то новое чувство. Гордость, что ли. Ведь он уже кое-что умеет! Даже руки дрожали почему-то. И всё это вместе было — счастье. Кешка с удивлением прислушался к нему. «Вот, счастье. Оно и есть», — подумал он. Ведь часто вспоминаешь, как было хорошо когда-то, или наоборот, ждёшь чего-то радостного. А тут — вот так: счастье, вот оно, прямо сейчас!

И ещё Кешка подумал: «Как же хорошо, что дедушка придумал мне такую историю!»

Зелёная итальянская тетрадь

4. Кастор и Поллукс

Винченцо проснулся неожиданно, будто кто его толкнул. Он что-то придумал во сне: что? … А почему это он спит в кресле, не раздевшись? На улице только начало светать. Свеча догорела: слава Богу, всё обошлось — разве можно оставлять свечу непотушенной, особенно, если работаешь с деревом?! Бутылка на полу — неужто он превращается в заурядного пьяницу?

Винченцо вскочил и зашагал по комнате. Что же ему снилось? Ветер с моря, следы на песке… И они с сыном. Господи, какой ещё сын — у Винченцо в жизни не было детей! Ах, да — это вчера приходили те двое… Слава Богу, значит, он выпил эту бутылку не один. Они принесли скрипки… Однако, как играл этот Пьетро! Просто уму непостижимо.

Винченцо начал прикладывать друг к другу обломки. Сумасшедшая, невыполнимая работа: как он мог за неё взяться! Можно, конечно, клеить, клеить и опять бесконечно клеить щепки, собирать эту чёртову мозаику, но смысл! Скрипка никогда не зазвучит как прежде. К тому же, при любых капризах погоды трещины будут давать о себе знать. Эх, проще заново сделать всю деку!

Винченцо хлопнул себя по лбу: конечно! Это же так просто — как он не догадался сразу? Именно это ему и приснилось. Он сделает новую скрипку. У него есть отличный клён для нижней деки и для боков-обечаек. Чёрное дерево для грифа и колков. Да-да, у него есть все материалы, кроме главного — для верхней деки нужна редкая резонансная ель… Немыслимо, невероятно — делать скрипку для уличного музыканта, просто так, без денег, без надежд. Кто знает, может, на следующий же день Пьетро ограбят в кабаке, да и лошади всё так же стучат по дорогам копытами. Но всё же — кто ему запрещает сделать эту работу? Да, он построит скрипку для слепого бродяги Пьетро — лучшую из всех!

И тут он вспомнил. Вернее, где-то внутри он помнил всегда — у него же есть дерево, отличное, великолепное дерево, подарок старого мастера! Конечно, вот они — сухие еловые дощечки, звонкие, как мальчишеский голос! Он всегда откладывал их на потом. Рано; ещё не время. Дерево не готово. Потом — он сам, Винченцо, не готов. И вот — всё сложилось, как в головоломке. Наверное, звёзды заняли нужные места — так, как бывает раз в сто лет. А может, и никогда больше.

Он сделает лучшую свою скрипку. И вложит в неё всё своё сердце! Да, теперь он точно знает — у него есть сердце.

Ему вновь пришлось зажечь свечу — небо было уже светлым, но солнце ещё не взошло. А Винченцо уже простукивал дерево и видел в нём своды будущей деки, узкие прорези — эфы, завиток головки. А ведь дерева много, по-настоящему много! Пожалуй, получится два инструмента. Винченцо тут же принялся за измерения. Решено: он сделает две скрипки. Для младшего и старшего. Скрипки-близнецы, которые росли из одного корня и шелестели общей хвоей.

«Я назову их Кастор и Поллукс» — подумал мастер. Была такая легенда, про близнецов — Кастора и Поллукса. «Точно — близнецы!» И Винченцо счастливо засмеялся, совсем как ребёнок, получивший, наконец, любимую игрушку.

И, напевая, он тут же принялся за работу.

X. Петька и ещё кое-что важное

— Тань… А расскажи про этого Петьку вашего, а?

Они сидели на пятом этаже, возле школьно музея. Таня — на подоконнике, Кешка — на пожарной лестнице. Уютное такое место, сюда никто никогда не ходит, не мешает разговаривать.

— Петька как Петька… Он был, как говорят, вундеркинд — в десять лет концерт с оркестром играл. Здорово играл. Школьная учительница его часто к папе водила, на себя уже не надеялась.

А потом вдруг у Петьки мама умерла. А они до этого только с мамой жили, вдвоём. И он переехал к какой-то непонятной тётке, которая скрипку не очень любила, да и самого Петьку, кажется, недолюбливала. Ну, Петька и сидел у нас целыми днями — музыку слушал, читал, занимался, наконец. Мама всё его пельменями кормила — знаешь, какие вкусные у неё? Ну, ещё узнаешь…

А потом как-то Петька засиделся допоздна, и остался ночевать. И так к своей тётке и не вернулся — остался у нас жить. Я тогда совсем маленькая была, так он со мной возился, как старший брат. Гулял, играл, книжки читал…

Потом поступил в училище. Папа его на конкурсы возил, Петька две премии получил. Думали, дальше — Москва…

Но тут у него неожиданно объявился родной отец. В Америке.

— Как это — объявился?! Где ж он раньше был? — возмутился Кешка.

— Ты Кешка, как маленький! Всякое бывает…Он давно уже в этой Америке жил. Он раньше даже вообще не знал, что у него Петька есть, — ответила Таня.

— Может, и не отец никакой?

— Да нет, они знаешь, как похожи! Петька сначала его видеть не хотел — за диваном прятался, когда дядя Женя к нам приходил. А потом они как-то спелись, и Петька в конце концов уехал к нему в Америку, дальше учиться.

— А как же твой папа?..

— Ну, Кеш, Петьке же всё равно надо было уезжать. У нас же только училище, а ему в консерваторию нужно было. В Москву или ещё куда… А там, в Америке профессор у него хороший, из Одессы. И вообще — там школа очень сильная, папа очень гордится, что Петька поступил так сразу. И даже рад был, что Петька там не один — с отцом. Они его готовили к этой Америке — мама английскому учила… Потом плакала, когда Петька уехал…

— А теперь что?

— А что теперь? Ничего… Живёт себе в своей Америке. Звонит иногда. На Новый Год и дни рожденья…

Они помолчали. Что тут скажешь? Кешке вдруг захотелось заехать этому Петьке по шее. Как следует. А Таня добавила:

— А недавно вот ещё дядя Женя звонил — который его отец. Хотел папе деньги за скрипку отдать.

— За какую скрипку?

— Ну, папа подарил Петьке. У него же не было своей.

— Это… Это которая Руджери, да? Тот самый, итальянец?!

— Ага… Ну, папе вроде как не очень нужно, а Петька теперь везде играет.

— Денег твой папа, конечно, не взял…

— Ты что — какие тут деньги!! Папе этого Руджери тоже профессор подарил в консерватории. Так что получается — как будто отдал долг.

Зазвонил звонок — пора на математику. Кешка было вскочил, но Таня остановила его:

— Кеш… мне тебе ещё одну вещь нужно сказать, важную. Это про Сашку, про Волкова.

Ничего; математика подождёт! У них теперь новенькая учительница Алёнушка, ничего им не будет — она с Кешки буквально пылинки сдувает.

— Так вот; вчера был Саша. Знаешь, папа в последнее время ругает его ужасно. Он, представляешь, вообще перестал заниматься!

— Как же, ведь у него диплом на носу!

— Ага, а потом ещё нужно в консерваторию поступать. А Сашка чуть ли не жениться собрался… прошлую специальность просто прогулял, представляешь!

— Это наш-то Сашка — жениться?! — Кешка даже засмеялся.

— Ну, и папа говорит — нечего ерундой заниматься! А потом ещё говорил: «Раз тебе дан талант, значит, несёшь ответственность…»

— А ты подслушивала, да?

— Скажешь тоже, — обиделась Таня. — Тут и подслушивать нечего, знаешь, как он кричал — на всю квартиру! Что он на него надеялся… Что у него за всю жизнь таких учеников — Петька да он, Сашка. А потом сказал вот что: «ну ещё этот малыш сумасшедший…»

— Это кто ещё? — спросил Кешка. И тут же понял — вспыхнули щёки, уши…

Таня засмеялась.

— У него один малыш, остальные — студенты. А Сашка и говорит: «Этот Ваш малыш ещё меня за пояс заткнёт, как пить дать!» А папа отвечает: «Если не перегорит — может, и заткнёт». Ты знаешь, я никогда ничего не спрашиваю, а тут не выдержала и спросила потом, когда Саша ушёл уже: что, ты и правда такой талантливый?

Таня замолчала. Кешка не сдержался:

— Ну, а он что?

— Он говорит — да, очень. Говорит, никогда такого не видел, — сказала Таня тихо. — Разве что один Петька… Папа на тебя дышать боится — не спугнуть. Говорит, закончится твоя игра в партизан — кто тебя знает, может, и перестанешь так заниматься… Только он просил, чтобы я тебе ничего не говорила.

— Ну и зачем тогда говоришь? — Кешка сидел красный, как помидор.

— Папа думает, ты зазнаешься. А я знаю, что нет, — просто ответила Таня.

И Кешке стало вдруг так хорошо-хорошо!

— Не зазнаюсь, — пробормотал он смущённо.

А Таня ещё спросила:

— Слушай, Кеш… Ты вообще как думаешь — потом в училище? Ты бы хотел вообще музыкантом быть?

Кешка пожал плечами. Он об этом ещё не думал. А как же тогда математика?

— Хотелось бы просто научиться играть хорошо. А там видно будет.

— Вот и папа тоже, — вздохнула Таня. — Говорит, ты бросишь потом…

— Не брошу, — сказал Кешка. Как же он бросит всё это? Тем более, если Михаил Соломонович считает, что он…

На математику бежали по разным лестницам, сначала Таня, потом Кешка — чтобы никто потом не говорил глупостей. Но никакая математика в голову не лезла. Неужели Михаил Соломонович считает, что он, Кешка, может быть настоящим скрипачом?!

— Кеша, ты уже закончил?

— Нет, Алёна Дмитриевна, я сейчас…

Тигр ткнул его локтем:

— Ты чего? У тебя же всё сделано!

Кешка посмотрел в свою тетрадь — решение, ответ… Это же надо, решил — и сам не заметил!

Вот бы и другие уроки сами делались…

Зелёная итальянская тетрадь

5. Только бы успеть!

Только бы успеть! Работы осталось чуть-чуть — на полчаса. Последний слой лака — и новый инструмент, красавец Кастор, будет совсем готов. Он отправится сохнуть к своему брату-близнецу, Поллуксу. Винченцо редко давал имена скрипкам; ему казалось это слишком сентиментальным. Но этим двум инструментам, которые он делал для братьев, он решил дать имена близнецов из старой легенды. Тем более, главная часть — верхняя дека — делалась из одного куска дерева! Винченцо уже знает, что Поллукс удался. Получился именно таким, каким хотелось. Он вышел чуть меньше положенного. Винченцо предполагал у него звук небольшой, но глубокий, тёплый. Поллукс — для старшего из братьев, Марко. Зимнее солнце… Осталось лишь натянуть струны и проверить. Это — лучший инструмент из всех, что сделал Винченцо. Пока лучший. Но Винченцо уже заканчивает вторую скрипку — Кастора.

Кастор же… Винченцо смотрел на него с нежностью. Когда наносил лак — казалось, будто одевает любимого ребёнка. Винченцо казалось — Кастор великолепен. Но не ошибся ли он? Ему хотелось сделать инструмент такой же необыкновенный, как и тот скрипач, который будет играть на нём — Пьетро. Слишком сильно хотелось; удалось ли?

Теперь — только бы успеть… Работа шла из рук вон медленно. Винченцо был болен.

Вернее сказать, не просто болен — он умирал и знал это. Никаких особенных признаков болезни не было — просто силы оставляли его. Огромного труда стоило встать с постели; двинуть рукой, даже просто открыть глаза! Он уже целую неделю почти ничего не ел. Желудок не принимал пищи. Винченцо просто догорал, как свечка. Вот уже несколько часов сидел он, опустив руки — не было сил взяться за дело. А ведь всего-то осталось — последний слой лака!

И всё же он был счастлив. Он чувствовал, что сделал самое главное дело в жизни. Теперь — только бы закончить, успеть! Братья придут в субботу. До субботы, пожалуй, ему не дотянуть… Как бы устроить так, чтобы инструменты попали в нужные руки?

— Винченцо! Как ты, старик? — дверь не заперта, и посетитель легко зашёл внутрь. Джироламо! Слава Богу, как же он вовремя!

— Винченцо, да что с тобой?! Я сейчас же отправлюсь за доктором!

— Не нужно… доктора, — каждое слово давалось Винченцо с трудом. — Я ужасно… рад… тебе, Джироламо…

Органист церкви святого Фомы — вот человек, который сейчас ему нужен! Единственный, кому можно доверять.

— Мне… нужна твоя помощь. Я умираю, Джироламо, — сказав эти слова, Винченцо усмехнулся про себя: надо же, в них нет ничего страшного! Только обычная правда. Поневоле он вспомнил последний разговор со своим старым учителем. Но Джироламо и слышать не хотел такой правды:

— Что за чушь, Винченцо! Я немедленно пошлю за доктором! Тебе всего сорок — с чего ты собрался отдавать Богу душу? Давай-ка, поднимайся! Ты ещё сделаешь виолончель для моего Антонио!

Губы мастера тронула усмешка: старшему сыну органиста всего шесть лет; не скоро же он возьмёт в руки виолончель! А отец уже торопиться записать его в музыканты!

— Не нужно … тратить слов. Я… построил скрипку. Поиграй.

Винченцо кивнул на уже готового Поллукса. Джироламо растеряно смотрел на мастера, видно, всё ещё собирался бежать за доктором. Но Винченцо был спокоен и ждал. Органист церкви святого Фомы был неглупый человек; он понял.

Бережно — чтобы не испортить свежий лак — Джироламо взял в руки Поллукса и оглядел его.

— Небольшой инструмент. Очень красивый, благородный…

Винченцо показал глазами в сторону: Джироламо и сам знал, где взять струны и всё необходимое. Не зря он торчал в мастерской несколько лет; всё сделал правильно: вставил струны в колки, установил подставку. Наконец, взял смычок, тронул струну. Поллукс отозвался. И Винченцо уже понял: да, получилось!

Джироламо пробежался по звукам, как по лестнице. Будто новая скрипка была неизвестным зданием, и ему хотелось осмотреть все его комнаты, заглянуть и на чердак, и в подвал…Что ж, хоть здание и не было парадным дворцом — но все комнаты были уютны, чисты и светлы. Джироламо хотелось бы пожить в таком доме! Чем больше играл он, тем больше сживался с новым инструментом — а в дальних комнатах небольшого уютного дома вдруг обнаруживались фрески старых мастеров… Тембр скрипки был хоть и небольшим, но богатым — она могла звучать и нежно, и тепло — и сильно, и даже грозно! Джироламо вспомнил одну из своих самых любимых мелодий. Он знал, что Винченцо тоже любит её.

Первый раз в жизни Винченцо получил тот звук, какой хотелось. Скрипка звучала светло и ровно. Будто зимнее солнце в дымке.

Музыкант опустил, наконец, смычок. Бережно снял с плеча новую скрипку.

— Великолепный инструмент. Поздравляю. Это, пожалуй, лучшая твоя работа, Винченцо. Есть покупатель?

Винченцо кивнул. Он с радостью бы подарил инструмент Джироламо; деньги ему теперь ни к чему. Но Поллукс предназначен другому.

— Жаль…