Повелитель мух. Наследники. Воришка Мартин (сборник) Голдинг Уильям
Фа тронула его за руку. Она медленно поворачивалась на ветке мертвого дерева. Лок осторожно пополз за нею, потом они проделали для себя новые отверстия, чтоб видеть, и поглядели вниз, на прогалину.
Там все давно уже такое знакомое переменилось. Плетение кустов и застоялая вода по левую сторону прогалины остались прежними, как и коварная трясина справа. Но там, где тропа, которая вела через лес, проходила по краю прогалины, терновник теперь встал непролазной чащобой. В терновнике была брешь, и у них на глазах Хвощ прошел через эту брешь со срубленным терновым кустом на плече. Ствол был оструган до белизны и заострен с конца. В лесу у него за спиной, судя по звукам, продолжали рубить.
Фа источала страх. Это было не сопереживаемое видение, а некое всеобъемлющее чувство, горький запах, мертвое молчание и мучительная внимательность, недвижимое и напряженное сознание, которое вызывало такой же отклик. Теперь гораздо ощутимей, чем прежде, существовали два Лока, один снаружи, а другой внутри. Внутренний Лок мог только глядеть и глядеть без конца. Но внешний, тот, который дышал, и слышал, и чуял, и всегда бодрствовал, настоятельно стягивал и окутывал его собою, как вторая шкура. Он вселял в него свой страх, свое предчувствие опасности задолго до того, как мозг успевал осознать смысл того, что Лок видел внутри головы. Никогда в жизни не бывал он еще так напуган, теперь он боялся даже больше, чем в тот миг, когда прильнул к скале вместе с Ха, а большой кот разгуливал подле своей добычи, из которой уже высосал всю кровь, поглядывая вверх и раздумывая, стоит ли их подстерегать.
Губы Фа украдкой приблизились к уху Лока:
– Мы в ловушке.
Кустов терновника стало еще больше. Они росли очень густо в тех местах, где было удобней всего проникать на прогалину, но теперь там появились новые, в два ряда у стоячей воды и у топи. Прогалина открывалась полукружьем только в сторону реки. Трое с костяными лицами прошли через последнюю брешь, и каждый нес еще по кусту. Ими они и закрыли путь.
Фа шепнула Локу на ухо:
– Они знают, что мы здесь. И не хотят нас отпускать.
Но мужчины с костяными лицами не обращали на них никакого внимания. Куст и Хвощ вернулись к реке, где бревна бились одно о другое. Каштан стал медленно обходить полукружье из кустов терновника, оборотив лицо к лесу. И все время он держал прут поперек гнутой палки. Терновник скрывал его по грудь, и, когда вдали, на равнине, заревел бык, он застыл на месте, вскинув голову, и палка слегка разогнулась. Лесные голуби опять ворковали, а солнце заглядывало с неба на верхушку мертвого дерева и овевало двоих людей своим теплым дыханием.
Кто-то с шумом вскапывал воду, и бревна стучали. Слышались удары дерева о дерево, что-то волокли по земле, раздавалась щебечущая, птичья речь; потом еще двое мужчин вышли из-за дерева на прогалину. Первый ничем не отличался от всех остальных. Волосы у него на темени торчали пучком и разрастались вокруг, причем пук этот колыхался, когда мужчина двигался. Пук направился прямо к кустам терновника и стал пристально оглядывать лес. У него тоже были гнутая палка и прут.
Второй совсем не походил на всех прочих. Он был шире в плечах и коренастый. Тело его покрывала густая шерсть, а волосы на голове лоснились, будто смазанные жиром. Волосы эти на затылке были стянуты в узел. Спереди на голове и вовсе волос не было, так что изгиб костяной кожи, поражавшей своей грибной бледностью, пролегал как раз над ушами. Только теперь, в первый раз, Лок увидал уши новых людей. Они были маленькие и тесно прилегали к головам.
Пук и Каштан сидели на корточках. Они раздвигали листья и травы над следами, которые оставили Фа и Лок. Пук поднял голову и сказал:
– Туами.
Каштан указал на следы. Пук обратился к широкоплечему мужчине:
– Туами!
Широкоплечий повернулся к ним от кучи камней и палок, которыми деловито орудовал. Он издал короткий птичий звук, неожиданно тонкий, и они ответили такими же звуками.
Фа шепнула Локу на ухо:
– Это его имя…
Туами и оба других нагнулись и покачивали головами над следом. Подле дерева, где земля твердела, следы были уже неразличимы, и Лок ожидал, что новые люди станут принюхиваться, но они вдруг выпрямились. Туами засмеялся. Он указывал на водопад, смеялся и щебетал. Потом он умолк, громко хлопнул в ладони, произнес какое-то слово и вернулся к куче.
Это единственное слово совершенно преобразило прогалину, новые люди стали успокаиваться. Правда, Каштан и Пук все еще внимательно следили за лесом, они стояли по краям прогалины, глядя поверх терновника, но палки свои разогнули. Хвощ не сразу взялся за мешки, он поднял руку к плечу, дернул полоску кожи и вдруг вылез из своей шкуры. При этом Лок почувствовал такую боль, будто у него на глазах под ноготь человеку вонзился терний; но потом он увидал, что Хвощу это нипочем, он даже рад, ему стало прохладно и удобно в белой коже. Теперь он был совсем голый, как Лок, только кусок оленьей шкуры плотно облегал его поясницу и бедра.
Потом Лок увидал еще две вещи. Новые люди двигались не так, как все твари, которых ему довелось видеть в жизни. Они сохраняли равновесие на выпрямленных ногах, туловища над бедрами были тонкие, как у осы, так что люди эти покачивались на ходу взад и вперед. Глядели они не в землю, а прямо перед собой. И еще они были не просто голодны. Лок знал, как выглядит человек, умирающий от голода. Новые люди умирали. Сквозь плоть их проступали кости, как у Мала в его последние дни. Движенья их, хотя и обладали изяществом согнутой молодой ветки, были медленны, будто они ходили во сне. Ходили они выпрямившись, и всех их ждала близкая смерть. Казалось, их поддерживало что-то не видимое Локу, они высоко держали головы, медленно и непреклонно несли их вперед. Лок знал, что, стань он сам таким тощим, как они, он давно уж был бы мертв.
Пук бросил свою шкуру на землю под мертвым деревом и теперь подымал большой мешок. Каштан спешно подоспел к нему на подмогу, и они справились вдвоем. Лок видел, как лица их сморщились, будто они смеялись друг над другом, и внезапный порыв нежности к ним захлестнул его и вытеснил обуревавшее его тягостное чувство. Он видел, как они, подсобляя друг другу, изнемогают под тяжестью, и сам ощутил невыносимое бремя и свои отчаянные усилия. Вернулся Туами. Он сбросил с себя шкуру, расправил члены, почесался и встал на колени. Потом начал разгребать палую листву, покуда не обнажилась буроватая земля. В правой руке у него была короткая палка, и при этом он что-то говорил остальным. Те часто кивали. Бревна бились друг о друга, и от воды тоже долетали голоса. Люди на прогалине замолчали. Пук и Каштан опять стали обходить терновник.
Потом появился еще один человек. Он был высокого роста и не такой тощий, как остальные. Волосы у него подо ртом совсем поседели, как у Мала. Они кудрявились, подобно облаку, а по бокам с ушей свисали длинные кошачьи клыки. Лицо его видеть было нельзя, потому что он стоял спиной к дереву. Про себя Фа и Лок прозвали его стариком. Он стоял, глядя с высоты своего роста на Туами, и его резкий голос прерывался и рокотал.
Туами сделал на земле еще какие-то отметины. Они слились воедино, и вдруг Лок и Фа оба увидали внутри головы, как старуха проводит черту вокруг мертвого Мала. Глаза Фа скосились вбок, мигнули Локу, и она резко указала пальцем вниз, пронзив им воздух. Те люди, которые не стояли на страже, собрались вокруг Туами и переговаривались меж собой и со стариком. Они почти не размахивали руками и не приплясывали, чтоб выразить смысл, как сделали бы Лок и Фа, но их тонкие губы беспрерывно шевелились и шлепали. Старик повел рукой в воздухе, потом наклонился над Туами. И что-то ему сказал.
Туами качнул головой. Люди отошли от него и сели на землю в ряд чуть поодаль, только Пук все стоял на страже. Фа и Лок следили за тем, что делал Туами, поверх ряда рыжих голов. Туами теперь торопливо орудовал по другую сторону оголенной земли, и они видели его лицо. Меж бровями его пролегали отвесные морщины, а кончик языка двигался вслед за чертой, которую он проводил. Головы опять защебетали. Один мужчина подобрал с земли несколько коротких палок и переломил их все до единой. Он зажал их в кулаке, и каждый вытащил один из обломков.
Туами встал, подошел к мешку и вынул кожаный сверток. Там были камни, и деревяшки, и еще какие-то вещи, которые он разложил у отметин на земле. Потом он присел перед мужчинами, усевшимися в ряд, меж ними и землей, где были отметины. Мужчины стали издавать какие-то звуки. При этом они ударяли в ладони, и звуки сплелись с отрывистым хлопаньем. Они взмывали, и падали, и сливались воедино, хотя при этом ничуть не менялись, как струи у подножия водопада, где вода стремительно текла и при этом всегда была та же и оставалась на том же месте. В голову Лока хлынул водопад, захлестывая ее целиком, будто он глядел на водопад слишком долго и от этого его одолевал сон. Тесно облегавшая шкура слегка ослабла, поскольку он видел, что новые люди любят друг друга. Теперь стая птиц влетала в его голову, потому что он опять слышал голоса и хлоп! хлоп! – эти неумолчные звуки.
Оглушительный рев оленя, призывающего самку, раздался под самым деревом. Стая упорхнула из головы Лока. Люди пригнулись так низко, что их разновидные головы мели волосами землю. Олень из оленей выплясывал на прогалине. Он миновал ряд голов, беспрерывно выплясывая, приблизился к отметинам с другой стороны, оборотился, застыл на месте. И опять испустил свой громовой зов. Потом на прогалине наступило молчание, только лесные голуби ворковали меж собой.
Туами вдруг засуетился. Он стал швырять какие-то комья поверх отметин. Он протянул руки и с важностью делал непонятное. Оголенная земля обрела новые цвета, это были цвета осенних листьев, алых ягод, белого инея и темной копоти, которую огонь оставляет на камне. Волосы мужчин все еще ниспадали на землю, и все молчали.
Туами сидя откинулся назад.
Тесно облегающая шкура Лока похолодела, как в зимнюю стужу. На прогалине теперь был еще один олень. Он лежал поверх отметин, распластанный на земле; при этом он бежал во всю прыть и все же, как голоса людей и шум водопада, оставался на месте. У него была окраска, какую олени обычно обретают в брачную пору, только он был слишком упитан, а его маленький черный глаз украдкой разглядывал Лока сквозь густой вьюнок. Лок чувствовал, что он пойман и пленен на трухлявом дереве, где вокруг беспрерывно бегала и сочилась изобильная еда. Ему не хотелось даже глядеть на все это.
Фа схватила его за руку и опять тянула вверх. Он со страхом еще раз глянул сквозь листву на распластанного оленя; но ничего уже не увидал, потому что оленя плотным кругом обступили люди. Хвощ держал в левой руке гладко оструганную деревяшку, и на конце ее торчал сук или обломок сука. Вытянутый палец Хвоща прижимал этот сук. Туами стоял перед Хвощом. Он ухватил другой конец деревяшки. Хвощ что-то говорил стоящему оленю и второму оленю, распростертому на земле. Фа и Лок услыхали, что он заклинает. Туами высоко воздел правую руку. Олень взревел. Туами нанес сильный удар, и блестящий камень вгрызся в дерево. На миг Хвощ застыл в неподвижности. Потом осторожно убрал руку с гладкой деревяшки, но палец по-прежнему прижимал сук. Хвощ повернулся, отошел и сел на землю среди остальных. Теперь лицо его больше прежнего казалось высеченным из кости, и шел он очень медленно, пошатываясь. Остальные протянули руки и помогли ему сесть. Он не вымолвил ни слова. Каштан вынул кожаную полосу и обмотал ему руку, а оба оленя ждали, покуда дело не было сделано.
Туами перевернул деревяшку, и палец замер на миг, но сразу соскочил с тихим шлепком. Он лег прямо в лисью рыжину оленя. Туами опять сел. Двое мужчин подхватили Хвоща, который медленно валился на бок. Наступила тишина, такая глубокая, что водопад, казалось, придвинулся и гремел где-то рядом.
Каштан и Куст встали и подошли вплотную к лежавшему оленю. Каждый держал в одной руке гнутую палку, а в другой прут с рыжими перьями на заднем конце. Стоящий олень повел человечьей рукой, будто обрызгивал их водою, потом дотянулся и погладил каждого по щеке листом папоротника. Оба медленно наклонились над лежащим на земле оленем, простирая руки вниз, а правые их локти подымались над спинами. Потом раздалось щелканье: щелк! щелк! – и два прута вонзились оленю прямо в сердце. Люди нагнулись, вытащили прутья, а олень даже не шелохнулся. Сидящие мужчины ударили в ладони, опять и опять издавая звуки, похожие на плеск воды, так что усталый Лок зевнул и облизал губы. Каштан и Куст все стояли с палками в руках. Олень затрубил, и люди склонились так низко, что волосы их упали на землю. Олень опять стал выплясывать. Его пляска вызвала протяжные возгласы. Он приблизился, потом проскакал под деревом и скрылся из виду, после чего возгласы смолкли. Позади, меж деревом и рекой, олень протрубил еще раз.
Туами и Пук бегом пересекли тропу, бросились к терновнику и раздвинули ветки в одном месте. Они стояли по обе стороны просвета, каждый оттягивал ветки на себя, и Лок увидал, что теперь глаза их зажмурены. Каштан и Куст тихонько прокрались вперед, подняв гнутые палки. Они прошли через просвет, бесшумно скрылись в лесу, и тогда Туами и Пук отпустили терновник, который сразу же сомкнулся опять.
Солнце поднялось уже так высоко, что олень, которого сделал Туами, издавал резкий запах под мертвым деревом. Хвощ сидел на земле у ствола мертвого дерева и мелко дрожал. Мужчины двинулись с места медленно и сонно, как люди, истощенные долгой проголодью. Старик вышел из-под мертвого дерева и заговорил с Туами. Теперь его волосы плотно прилегли к голове и на них играли солнечные блики. Потом он прошел вперед и поглядел на оленя. Он вытянул ногу и стал взрывать землю вокруг оленьей туши. Олень не шевелился и позволил себя закопать. Через несколько мгновений на земле не осталось ничего, кроме цветных пятен да головы с крошечным глазом. Туами повернулся, бормоча что-то про себя, подошел к одному из мешков, запустил туда руку и стал шарить. Он вытащил обломок кости, крепкий и утонченный с одного конца наподобие зуба, а с другого округлый и вылощенный. Потом опустился на колени и стал тереть округлый конец камешком, и Лок услыхал скрежет. Старик подошел вплотную, указал пальцем на кость, расхохотался громовым голосом, потом сделал вид, будто вонзает что-то себе в грудь. Туами склонил голову и беспрерывно продолжал тереть. Старик указал на реку, потом на землю и долго говорил. Туами заткнул кость и камень за кожаную полосу, которой был опоясан, встал и ушел под дерево, исчезнув из виду.
Старик кончил говорить. Он с осторожностью присел на мешок посреди прогалины. Оленья голова с крошечным глазком лежала у его ног.
Фа шепнула Локу на ухо:
– Он ушел быстро. Боится другого оленя.
И сразу же Лок увидал внутри головы оленя, который встал на дыбы и затрубил. Он кивнул в знак согласия.
Восемь
Фа шевельнулась с величайшей осторожностью и опять замерла. Лок поглядел в ее сторону и увидал, что у нее меж губ высунулся розовый кончик языка. Молчание тесно связало обоих, и на миг Лок увидал, как две Фа возникли из одной, отдалились, и, чтоб соединить их, нужна была огромная сила. Под покровом вьюнка летало множество крылатых тварей, которые тоненько пели или же садились на его тело, так что шкура часто подергивалась. Тени меж солнечных полос и бликов трепетали и опускались, покуда солнце не очутилось гораздо выше прежнего. Сказанные прежде слова Мала или старухи опять звучали в ушах при всяком видении и сплетались с голосами новых людей, так что под конец Лок едва мог отличить одни от других. Едва ли этот старик под деревом рассказывал голосом Мала о земле, где всегда стоит лето, и солнце палит горячо, как огонь, и плоды зреют круглый год, и невозможно отлогу стать вот таким, как сейчас эта прогалина, где терновник и мешки из звериных шкур. Чувство, всегда ощущаемое как что-то очень неприятное, нахлынуло и растеклось, как лужа. Теперь Лок уже почти привык к нему.
Он почувствовал боль в запястье. Открыв глаза, он недовольно поглядел вниз. Фа стискивала его запястье, и пальцы ее впились в плоть. Потом он явственно услыхал писк нового человечка. Птичий говор и пронзительный смех новых людей зазвучали громче и веселей прежнего, будто все они вдруг стали детьми. Фа опять поворачивалась к реке. Сперва солнце, и эти сны наяву, и новые люди забавляли Лока. Потом новый человечек пискнул опять, так что Лок сам повернулся вслед за Фа и пристально поглядел в сторону реки.
Одно из двух бревен наползало на берег. Туами сидел сзади, вскапывая воду, а в середине бревна тесно сбились люди. Это были женщины, Лок мог разглядеть их обнаженные, дряблые груди. Ростом они были заметно ниже мужчин и имели на телах меньше меха, который при желании можно снять. Волосы у них были уложены не так странно и тщательно, как у мужчин. Лица, иссеченные морщинами, казались совсем худыми. Кроме Туами, мешков и женщин с морщинистыми лицами, в бревне был человек, так приковавший к себе взгляд Лока, что он едва успел рассмотреть всех остальных. Это тоже была женщина, бедра ее окутывал блестящий мех, который подымался кверху, охватывал руки, а еще выше, у затылка, свисал маленьким мешком. Волосы были черные, лоснящиеся и окаймляли белизну лица, как лепестки на цветке. Плечи и грудь были белые, невиданно белые, особенно при сравнении, потому что по ним карабкался новый человечек. Он пытался спастись от воды и карабкался прямиком к мешку и затылку, а женщина смеялась, сморщив лицо и открыв рот, так что Лок разглядел ее удивительные, ослепительно белые зубы. Столь много надо было увидать Локу, что он опять весь превратился в глаза, которые все замечали и, может, потом напомнят про то, чего он теперь осознанно не воспринимал. Женщина эта была сытая, гораздо упитанней остальных, как, впрочем, и старик; но она не была старая, как он, и на сосках ее грудей проступало молоко. Новый человечек ухватился за ее лоснящиеся волосы и теперь подтягивался все выше, а она пыталась стянуть его обратно вниз; голова ее склонилась набок, лицо было обращено кверху. Всплеснулся смех, напоминавший чарующий посвист скворцов. Лок уже не видел бревна сквозь дырку, но услыхал шелест прибрежных кустов, похожий на вздох.
Он повернулся к Фа. На лице ее застыл безмолвный смех, и она трясла головой. Она поглядела на него, и он увидал, что вода скопилась в ее глазницах, воды этой было столько, что в любой миг она могла переполнить впадины и выплеснуться наружу. Фа оборвала смех, лицо ее стало медленно сморщиваться, и вот уже показалось, будто в бок ей вонзился длинный шип и она страдает от мучительной боли. Губы сомкнулись, потом опять раздвинулись, и, хотя она только беззвучно шевельнула ими, он знал, что она вымолвила слово:
– Молоко…
Смех умолк, и вместо него раздался шумный говор. Слышались тяжелые удары, какие-то вещи выволакивали из бревна и швыряли на берег. Лок проделал еще дыру во вьюнке и поглядел вниз. Он знал, что рядом с ним Фа сделала то же самое.
Сытая женщина утихомирила нового человечка. Теперь она стояла на берегу, у самой воды, а он сосал ее грудь. Другие женщины сновали вокруг, тащили или развязывали мешки, и руки их были сообразительны, что-то быстро скручивая и перемещая. Одна, увидал Лок, была еще совсем девочка, высокая и худощавая, бедра ее были обмотаны оленьей шкурой. Она глядела на мешок, который лежал у самых ее ног. Какая-то из женщин развязывала этот мешок. Пристально вглядываясь, Лок увидал, что мешок, судорожно трепыхаясь, беспрерывно меняет форму. Вот его открыли, и сразу же изнутри вывалилась Лику. Она упала на четвереньки, потом вдруг прыгнула. Лок увидал, что длинная и узкая кожаная полоса тянется от ее шеи и, когда она прыгнула, женщина бросилась наземь и вцепилась в эту полосу. Лику перекувырнулась в воздухе и с глухим стуком опрокинулась на спину. Скворцы опять завели свою чарующую песнь. Лику дернулась, пробежала по кругу, потом присела под деревом. Лок видел ее округлый живот, к которому она прижимала малую Оа. Та женщина, которая развязала мешок, обошла дерево, протащив за собой кожаную полосу, и завязала ее конец в тугой узел. Потом она ушла. Сытая женщина подошла к Лику, причем Лок увидал ее лоснящуюся макушку и ровно посередине белую линию, которая разделяла волосы на две половины. Она заговорила с Лику, встала на колени, заговорила опять, со смехом, а новый человечек льнул к ее груди. Лику ничего не ответила, только передвинула малую Оа с живота на грудь. Женщина встала и ушла.
Девочка приблизилась, медленно, будто истощенная голодом, и села на расстоянии своего роста от Лику. Она ничего не сказала, но пристально вглядывалась. Некоторое время обе девочки молчали, потом Лику шевельнулась. Она сорвала что-то со ствола дерева и положила в рот. Худощавая девочка все смотрела пристально, меж бровей у нее появились поперечные морщинки. Она тряхнула головой. Лок и Фа переглянулись и отчаянно затрясли головами. Лику сорвала с дерева еще кусочек гриба и протянула девочке, но та отпрянула. Потом подошла опять, опасливо протянула руку и с ловкостью схватила еду. Она поколебалась, но все же положила еду в рот и стала жевать. При этом она беспрерывно озиралась по сторонам, особенно пристально поглядывая туда, где скрылись другие женщины, потом проглотила кусочек гриба. Лику дала ей еще кусочек, такой маленький, какой едят только дети. Девочка проглотила опять. Потом они молча стали глядеть друг на друга.
Девочка указала на малую Оа и задала вопрос, но Лику ничего не ответила, и на время наступило молчание. Лок и Фа видели, как девочка разглядывает Лику, всю, с головы до ног, и, быть может, хоть они и не могли видеть лица Лику, та делала то же самое. Лику сняла сгруди малую Оа и положила ее себе на плечо. Девочка вдруг засмеялась, обнажив зубы, потом засмеялась Лику, и теперь уже смеялись обе.
Лок и Фа смеялись тоже. Чувство, которое владело Локом, стало теплым и лучезарным, как солнце. Он пустился бы в пляс, не мешай этому Лок-внешний, который настойчиво требовал прислушиваться к опасности.
Фа прильнула головой к его голове:
– Когда станет темно, мы заберем Лику и убежим.
Сытая женщина спустилась к воде. Там она сбросила с себя мех и села, причем они увидали, что нового человечка на ней уже нету. Мех соскользнул с ее плеч, и она осталась обнаженной до пояса, волосы и кожа блестели при свете солнца. Она подняла руки к затылку, наклонилась и стала приводить в порядок свои волосы. Вдруг, совсем неожиданно, лепестки опали, извиваясь черными змеями по ее плечам и грудям. Она вскинула голову, как лошадь, черные змеи стремительно отползли назад, и они опять увидали ее обнаженные груди. Она вынула из волос длинные белые тернии и сложила их кучкой подле воды. Потом ощупала колено и достала кусок кости, разделенный, как пальцы на руке. Она подняла руку и стала водить костяными пальцами по волосам, покуда они не перестали змеиться и сделались черным, сверкающим водопадом, но по-прежнему белая черта аккуратно разделяла их точно посередине темени. Она перестала играть со своими волосами и теперь глядела на двух девочек, время от времени говоря им что-то. Худощавая девочка составляла на земле веточки одну к другой так, что они образовывали остроконечный деревянный холмик. Лику стояла на четвереньках и молча следила за ней. Сытая женщина опять принялась за свои волосы, она то и дело сучила руками, пропускала пряди меж пальцев, приглаживала, проводила то там, то здесь костяной рукой, наклонялась и пригибала голову почти к самой земле; и волосы обретали совсем иной вид, они теперь возвышались бугром, а наверху тесно сплетались.
Лок услыхал голос Туами. Сытая женщина поспешно подхватила свой мех, продела сквозь него голову и плечи, так что мех прикрыл ее пуп и широкий белый крестец. Теперь были видны только ее груди, покоившиеся средь меха, как в колыбели. Она глянула вбок, под дерево, и Лок знал, что она разговаривает с Туами. Она разговаривала и при этом смеялась без умолку.
Старик громко заговорил с прогалины, и теперь, когда внимание Лока было устремлено уже не только на девочек, он понял, как много других новых звуков витало вокруг. Где-то с треском ломали ветки, и в костре громко трещали дрова, а люди оглушительно колотили по каким-то штукам. Не только старик, но и все остальные повелевали птичьими голосами. Лок блаженно зевнул. Скоро наступит темнота, и он сразу же убежит отсюда, унося на спине Лику.
Туами вернулся под дерево и заговорил со стариком. Хвощ появился на заднем конце бревна. Там же высокой грудой были навалены ветки, а в воде, чуть позади, виднелись тяжелые бревна с прогалины на острове. Тень Хвоща лежала теперь прямо перед ним, потому что солнце уже стало клониться к закату от высшей точки своего стремительного движения по небосводу. Солнце слепило глаза Лока своей яркостью, преломляясь в воде вокруг бревен и вынуждая его моргать. Хвощ и сытая женщина коснулись своих густоволосых голов и о чем-то коротко перемолвились. Потом прямо под Локом появился старик и замахал руками, говоря что-то громким голосом. Сытая женщина засмеялась, вскинув голову, поглядывая на него искоса, а отблески реки мельтешили и дрожали на ее ослепительно белой коже. Старик опять ушел.
Дети сошлись почти вплотную. Худощавая девочка наклонилась над своей пещеркой из веток, а Лику сидела на корточках подле нее так близко, как только позволяла узкая кожаная полоса. Худощавая девочка держала в обеих руках малую Оа, поворачивала ее так и этак и рассматривала с живым любопытством. Она заговорила с Лику, потом бережно уложила малую Оа в пещерке лицом кверху. Лику глядела на нее с обожанием.
Сытая женщина встала, приглаживая на себе мех. Она повесила на шею какую-то блестящую штуку, которая ниспадала меж ее грудей. Лок увидал, что это был один из тех красивых изогнутых желтых камней, какие люди иногда подбирали с земли, чтоб поиграть, а потом отшвыривали прочь. Сытая женщина подошла, покачивая бедрами, а потом скрылась из виду на прогалине. Лику что-то втолковывала худощавой девочке. Они тыкали пальцами друг в дружку.
– Лику!
Худощавая девочка засмеялась, расплывшись от уха до уха.
Она радостно хлопнула в ладоши:
– Лику! Лику!
Потом она ткнула пальцем себе в грудь:
– Танакиль.
Лику возразила серьезно:
– Лику.
Худощавая девочка трясла головой, и Лику трясла головой тоже.
– Танакиль.
Лику произнесла, выговаривая старательно и с трудом:
– Танакиль.
Худощавая девочка одним прыжком очутилась у самых ее ног, громко закричала, захлопала в ладоши и засмеялась. Одна из женщин с морщинистым лицом подошла и остановилась, глядя на Лику. Танакиль что-то сказала ей скороговоркой, указала пальцем, кивнула, потом отвернулась и опасливо сказала Лику:
– Танакиль.
Лицо Лику исказилось от напряжения.
– Танакиль.
Все три засмеялись. Танакиль подошла к мертвому дереву, осмотрела его, что-то приговаривая, отломила кусочек желтого гриба, того самого, которым ее угощала Лику. Она отправила этот кусочек в рот. Сморщенная женщина взвизгнула так пронзительно, что Лику со страху повалилась наземь. Сморщенная женщина злобно ударила Танакиль по плечу с визгом и криком. Танакиль поспешно запустила пальцы в рот и вытащила кусочек гриба. Женщина выбила его у нее из руки таким сильным шлепком, что гриб улетел прямо в реку. Она завизжала на Лику, и та проворно улизнула к дереву. Женщина нагнулась к ней, оставаясь, однако, на недоступном расстоянии, и неожиданно испустила свирепый звук.
– А! – вскрикнула она. – А!
Потом она в ярости напустилась на Танакиль, все время что-то приговаривая, и подталкивала ее одной рукой, а другую уперла в бок. Она все подталкивала и приговаривала, понуждая Танакиль выйти на прогалину.
Танакиль брела неохотно, оглядываясь назад. Потом и она исчезла из виду. Лику подползла к пещерке, схватила малую Оа и опять улизнула под дерево, прижимая малую Оа к груди. Морщинистая женщина вернулась и пристально вгляделась в нее. Морщины на ее лице отчасти разгладились. Сперва она ничего не сказала. Просто нагнулась, все еще держась от Лику на расстоянии в длину кожаной ленты.
– Танакиль.
Лику не шевелилась. Женщина подобрала с земли ветку и с опаской протянула ей. Лику нерешительно взяла ветку, понюхала и швырнула на землю. Женщина заговорила опять:
– Танакиль?
Ответом было лишь воркованье лесных голубей, да еще блики света, отбрасываемые водой, играли на ее лице.
– Танакиль!
Лику не отвечала. Женщина ушла.
Фа убрала ладонь, которой зажимала Локу рот:
– Не говори с ней.
Глядя на него, она хмурилась. Шкура его теперь дрожала уже не так часто, потому что женщина отошла от Лику, Лок-внешний напомнил ему, что надо быть настороже.
Посреди прогалины раздались громкие голоса. Лок и Фа опять перебрались по веткам на другое место. Оба увидали, что внизу изменилось многое. Большой, яркий костер пылал на прогалине, и густой дым подымался прямо к небу. По обе стороны прогалины были сооружены пещеры из веток, которые новые люди привезли на своих долбленых бревнах. Мешки почти все куда-то исчезли, и около костра было теперь много простора. Люди собрались там и что-то говорили. Они стояли перед стариком, и он говорил в ответ. Они простирали к нему руки, все, кроме Туами, который стоял в стороне, будто был совсем из других людей. Старик тряс головой и кричал. Люди отворачивались, покуда не стали видны только их спины, и при этом тихонько бормотали меж собой. Потом они опять надвинулись на старика и закричали. Он качнул головой, повернулся к ним задом, нагнулся и нырнул в пещеру налево. Люди обступили Туами, не переставая кричать. Он поднял руку, и они замолчали все разом. Он указал на голову оленя, которая все лежала на земле, проглядывая меж бревен, пылавших в костре. Он мотнул головой в сторону леса, а люди опять загомонили. Старик вылез из пещеры и поднял руку, как только что сделал Туами. Люди на миг умолкли.
Старик сказал всего одно слово, но сказал очень громко. И люди сразу подняли оглушительный шум. Даже их обычно медленные движения стали быстрей. Сытая женщина вынесла из пещеры странный с виду мешок. Он был из цельной шкуры неизвестного зверя, но при этом переколыхивался, будто зверь состоял из воды. Люди проворно принесли полые деревяшки и стали подставлять их под зверя, а тот мочился прямо в них. Он наполнил каждую до краев, и Лок видел, как сверкала вода, изливаясь в деревяшки. Сытая женщина радовалась зверю, в точности как радовалась новому человечку; остальные люди тоже радовались, даже старик, он ухмылялся, а иногда хохотал. Люди уносили наполненные деревяшки к костру, держа их бережно, чтоб не расплескать, хотя в реке было сколько угодно воды. Они опускались на колени или же садились с осторожностью, прикладывали деревяшки ко рту и пили. Туами с блаженной ухмылкой тоже опустился на колени рядом с сытой женщиной, и зверь помочился прямо ему в рот. Фа и Лок съежились на дереве, лица их исказились. Комок то подкатывал к самому горлу Лока, то падал глубоко в брюхо. Еда, которая витала меж сучьев дерева, садилась и ползала по его шкуре, а он кривился, рассеянно кидая этих мелких тварей себе в рот одну за другой. Он облизывал губы, кривился и позевывал. Потом поглядел вниз, на Лику.
Худощавая девочка уже вернулась. Теперь от нее исходил совсем другой запах, пахло кислятиной, но вид у нее был веселый. Она заговорила с Лику тоненьким птичьим голосом, и Лику немного отошла от дерева. Танакиль глянула вбок, где люди толпились вокруг костра, потом опасливо подкралась к Лику. Она ухватила кожаную полосу в том месте, где полоса окружала ствол, и стала раскручивать. Полоса соскользнула со ствола. Танакиль обмотала конец вокруг запястья, причем она все время пригибалась и пошатывалась, металась из стороны в сторону, так что движения ее походили на полет ласточки в разгаре лета. Она обошла дерево, и кожаная полоса волочилась за нею. Потом она что-то сказала Лику, слегка потянула кожаную полосу, и обе девочки куда-то пошли.
При этом Танакиль болтала без умолку. А Лику все льнула к ней и слушала очень внимательно. Лок и Фа явственно видели, как она насторожила уши. Локу пришлось продырявить еще отверстие, чтоб увидать, куда они ушли. Танакиль повела Лику, чтоб показать ей мешок.
Лок медленно, как во сне переполз на другой сук, откуда мог видеть прогалину. Старик настороженно обходил прогалину и сжимал одной рукою седые волосы у себя подо ртом. Все люди, кроме тех, которые стояли на страже или поддерживали огонь в костре, полегли ничком, распластанные, как мертвецы. Сытая женщина опять ушла в пещеру.
Старик на что-то решился. Лок видел, как он убрал руку от лица. Потом громко хлопнул в ладони и заговорил. Мужчины, лежавшие ничком у костра, нехотя встали на ноги. Старик указывал на реку, понукая. Мужчины сперва молчали, потом замотали головами и вдруг заговорили все разом. Голос старика зазвучал сердито. Он отошел к воде, остановился, что-то отрывисто сказал через плечо и указал на долбленые бревна. Медленно, как во сне мужчины пошли напролом через кустарник по земле, устланной палой листвой. Они что-то бормотали про себя и в то же время тихонько переговаривались. Старик закричал так же зычно, как женщина кричала на Танакиль. Сонные мужчины дошли до берега, остановились и глядели на долбленые бревна молча и неподвижно. Запах кислятины от переколыхивавшегося зверя окутал Лока, как гнилая осенняя сырость. Туами прошел через прогалину и остановился позади.
Старик долго говорил. Туами, кивая, ушел, и вскоре Лок услыхал удары рубила. Двое других мужчин вытащили из кустов кожаные ленты, прыгнули в воду, оттолкнули задний конец первого бревна в реку, а передний подтянули к берегу. Они остановились с боков у конца и стали подымать. Потом оба, запыхавшись, нагнулись над бревном. Старик опять закричал, подняв обе руки. Потом указал пальцем. Мужчины опять стали подымать. Подоспел Туами с обломком сука, который был гладко оструган с конца. Мужчины стали рыть мягкую землю на берегу. Лок повернулся в своем гнезде и отыскал глазами Лику. Он увидал, как Танакиль показывает ей всякие удивительные и чудесные штуки, связку морских ракушек, которые были нанизаны на волокно, и фигурку Оа, совсем как живую, так что Лок подумал, что она просто уснула или же умерла. Танакиль все сжимала рукой кожаную полосу, но полоса эта повисла, потому что Лику сама льнула к старшей девочке, глядя на нее с восторгом, как глядела на Лока, когда он качал ее на ветке или дурачился, чтоб ее насмешить. Косые солнечные лучи падали на прогалину через долину. Старик опять закричал, и женщины, услыхав его голос, стали, широко зевая, выползать из лиственных пещер. Он закричал еще раз, и они с трудом доплелись до дерева, переговариваясь меж собой, как недавно переговаривались мужчины. Вскоре все они исчезли из виду, все, кроме мужчины, который стоял на страже, да детей.
Меж деревом и рекой раздались какие-то совсем другие крики. Лок повернулся взглянуть, что там происходит.
– Э-эх! Э-эх! Э-эх!
Новые люди, мужчины и женщины, все скопом откинулись назад. Долбленое бревно глядело прямо на них, и нос его лежал на другом бревне, которое приволок Туами. Лок сообразил, что этот конец был носом, потому что с боков его были глаза. Он не заметил их раньше, потому что прежде они были прикрыты какой-то белой пеленой, которая теперь потемнела и стала как бы размытой. Люди были прикреплены к бревну кожаными полосами. Старик понукал их, и они пыхтя клонились назад, причем ноги их взрывали мягкую землю и комья летели во все стороны. Они продвигались рывками, и бревно волоклось им вослед, все время пристально глядя. Лок видел морщины и пот на лицах, когда они брели под деревом, а потом медленно исчезли из виду. Старик шел за ними, и крик его не смолкал.
Танакиль и Лику вернулись к дереву. Лику одной рукой сжимала запястье Танакиль, а другой малую Оа. Крик смолк, люди угрюмо вышли на прогалину и встали в ряд у реки. Туами и Хвощ вошли в воду близ второго бревна. Танакиль прошла вперед, но Лику отпрянула. Танакиль стала ей что-то втолковывать, но Лику никак не хотела подойти к воде. Танакиль рванула кожаную полосу. Лику на четвереньках упиралась в землю руками и ногами. Танакиль пронзительно завизжала на нее, совсем как сморщенная женщина. Она схватила палку, что-то выкрикнула резким злобным голосом и рванула опять. Лику все упиралась, и Танакиль ударила ее палкой по спине. Лику взвыла, а Танакиль дергала и била:
– Э-эх! Э-эх! Э-эх!
Нос второго бревна насунулся на берег, но не хотел лезть дальше. Он соскользнул назад, и люди попадали наземь. Старик закричал во все горло. В ярости он указал на реку, на водопад, потом на лес, и все время голос его свирепел. Люди громко и злобно огрызались в ответ. Танакиль перестала колотить Лику и глядела на взрослых. Старик расхаживал вокруг, подымая людей пинками. Туами стоял в стороне и глядел на него, пронзительно, совсем как глаза на конце бревна, в полном молчании. Люди медленно, с трудом, встали на ноги и опять взялись за кожаные полосы. Танакиль это наскучило, она отвернулась и встала на колени подле Лику. Взяв какие-то камушки, она подбросила их высоко в воздух и попыталась поймать тыльной стороной узкой руки. Вскоре Лику уже опять глядела на нее с жадным любопытством. Бревно выползло из воды на берег, вильнуло, потом прочно улеглось на суше. Люди опять откинулись назад и скрылись из виду.
Лок поглядел вниз на Лику, ему радостно было увидать ее округлый живот и убедиться, что теперь, когда Танакиль перестала орудовать палкой, она успокоилась. Он вспомнил про нового, который сосал грудь сытой женщины, и улыбнулся Фа, притаившейся сбоку. Фа криво ухмыльнулась в ответ. Вид у нее был совсем не такой радостный, как у него. Тягостное чувство внутри сникло и растаяло, как изморозь на каменистой равнине, настигнутая солнцем. Эти люди, у которых было столько удивительного, уже не представлялись ему такой прямой и близкой угрозой, как еще совсем недавно. Даже Лок-внешний был убаюкан и утратил свою чуткую восприимчивость к звукам и запахам. Он протяжно зевнул и прижал ладони к глазницам. Стая кружила в свободном парении, будто ветер знойным летом выпугнул птиц из кустов и струи горячего воздуха несут их над землей. Лок услыхал у себя над ухом шепот Фа:
– Помни, мы заберем их, когда стемнеет.
Он увидал внутри головы, как сытая женщина смеется и кормит нового человечка грудью.
– Чем ты станешь его кормить?
– Нажую еды и положу ему в рот. А может, у меня появится и молоко.
Он подумал над этим. Фа заговорила опять:
– Скоро новые люди заснут.
Новые люди еще не спали и не похоже было, что они собираются спать. Они шумели теперь пуще прежнего. Оба бревна были на прогалине, и под них подложили поперечно толстые круглые палки. Новые люди столпились вокруг крайнего бревна и вопили на старика. Он в ярости указывал на тропу, которая вела к лесу, издавая трепыхающиеся, кружащие птичьи звуки. Люди мотали головами, сбрасывали с себя кожаные полосы, отходили к своим пещерам. Старик потрясал кулаками, воздетыми в глубокой синеве, потом стал колотить себя по темени; но люди шли, медленно, сонно, прямо к костру и пещерам. Когда старик остался совсем один подле долбленых бревен, он замолчал. Под деревьями сгущались сумерки, и солнце ускользало с земли.
Старик медленно поплелся к реке. Потом остановился, но Лок и Фа не увидали на его лице никакого выражения, потом вдруг быстро вернулся, подошел к своей пещере и исчез внутри. Лок услыхал голос сытой женщины, и старик опять вышел. Он побрел к реке по собственным стопам, но на этот раз не остановился возле бревен, а зашагал мимо, напрямик. Он прошел под деревом, остановился меж деревом и рекой, глядя на детей.
Танакиль учила Лику ловить камешки, и обе девочки давно позабыли про палку. Когда Танакиль увидала старика, она вскочила, спрятала руки за спину и почесала одну ногу о другую. Лику как могла подражала ей. Старик сперва помолчал. Потом мотнул головой в сторону прогалины и что-то сказал резким голосом. Танакиль схватила рукой конец кожаной ленты и пошла под дерево, ведя за собой Лику. Осторожно повернувшись, Лок увидал, что девочки скрылись в пещере. Когда он опять поглядел в сторону реки, старик стоял и мочился у самой кромки берега. Солнечный свет ускользнул с воды и запутался в верхушках деревьев на той стороне. Над водопадом и над долиной растеклось огромное багровое зарево, и вода шумела оглушительно громко. Старик вернулся к дереву, остановился под ним и пристально вгляделся в кусты терновника, где стоял страж. Он обошел дерево с другой стороны и вгляделся опять, тревожно озираясь. Потом вернулся назад и привалился к дереву спиной, глядя на воду. Он запустил руку под свою шкуру на груди и вытащил какой-то ком. Лок принюхался, пригляделся и узнал, что это такое. Старик ел то самое мясо, которое предназначалось для Лику. Он стоял, привалясь спиной к дереву, наклонив голову, вывернув локти, и рвал, грыз, жевал. Слышно было, как он деловито трудится над мясом, будто жук средь ветвей мертвого дерева.
Кто-то приближался. Лок заслышал шаги, а старик, который громко чавкал, еще нет. Пришелец обошел вокруг дерева, увидал старика, остановился и взвыл от ярости. Это был Хвощ. Он выбежал на прогалину, остановился подле костра и завопил во все горло. Из темных пещер вылезли люди, мужчины и женщины. Темнота над землей уже кишела ими, а Хвощ пнул костер ногой так, что над ним взметнулись искры и языки пламени. Потом целый разлив огня затопил кишащую людьми темноту под тихим, ясным небом. Старик кричал возле бревен; Хвощ тоже кричал, указывая на него, и сытая женщина вышла из пещеры, а новый человечек висел у нее на плече. Вдруг люди бросились к старику. Он прыгнул в одно из бревен, схватил деревянный лист и замахнулся. Сытая женщина завизжала на людей, и поднялся такой шум, что птицы, хлопая крыльями, снялись с деревьев. Голос старика стал теперь мрачным, как окружающая темнота. Люди немного успокоились. Туами, который не вымолвил ни слова, но все время стоял возле сытой женщины, теперь наконец сказал что-то, и люди громко подхватили его слова. Старик указывал на голову оленя, которая лежала у костра, но люди зычно повторяли опять и опять какое-то слово и, как казалось по звукам, подступали все ближе. Сытая женщина нырнула в пещеру, и Лок увидал, что все люди устремили глаза на вход. Она вышла, но не с новым человечком, а с тем зверем, который переколыхивался. Люди закричали и захлопали в ладони. Они быстро ушли и вернулись, неся полые деревяшки, а зверь с плеча сытой женщины помочился в них. Люди выпили, и Лок видел при свете костра, как перекатывались их кадыки. Старик махал руками, отгоняя их назад, в пещеры, но они не хотели идти. Они опять подошли к сытой женщине и набрали еще питья. Сытая женщина теперь уже не смеялась, она поглядела на старика, на людей, а потом на Туами. Он стоял вплотную к ней, и лицо его расплылось в улыбке. Сытая женщина попробовала унести зверя назад в пещеру, но Хвощ и еще какая-то женщина не дали ей сделать это. Тогда старик рванулся вперед, и в толпе завязалась драка. Туами стоял в стороне и глядел так, будто он просто нарисовал всех этих людей палкой в воздухе. Подоспели еще люди. Толпа топталась на месте, все время поворачиваясь, а сытая женщина визжала. Переколыхивающийся зверь соскользнул с ее плеча и сразу исчез. Несколько человек упали на него. Лок услыхал лопающийся звук, после чего куча упавших стала пониже. Потом люди расползлись в стороны, и показался зверь, распластанный на земле, в точности как олень, которого сделал Туами, но гораздо больше похожий на мертвечину.
Старик вдруг выпрямился и казался теперь очень высоким.
Лок зевнул. То, что он видел, не укладывалось в голове. Веки его закрылись, дрогнули, раскрылись опять. Старик воздел кверху обе руки. Он повернулся к людям, и голос его прозвучал так грозно, что они задрожали от страха. Потом попятились. Сытая женщина сразу улизнула в пещеру. Туами куда-то исчез. Голос старика загремел, оборвался, руки упали. Теперь всюду водворилось молчание и витал страх и запах кислятины от дохлого зверя.
Сперва люди молчали, чуть присев и отшатнувшись. Вдруг одна из женщин выбежала вперед. Она завизжала на старика, потерла себе живот, нацелила на него сморщенные груди, выставив их напоказ, и плюнула в его сторону. Люди опять зашевелились. Они кивали и кричали. Но старик перекричал их, заставил молчать и указал на голову оленя. Наступила тишина. Глаза людей устремились вперед и вниз, на оленя, который все разглядывал Лока маленьким глазом через дырку в листве вьюнка.
В лесу за прогалиной раздался шум. И люди тоже постепенно этот шум услышали. Там кто-то завывал. Кусты терновника колыхнулись, раздвинулись; Каштан, у которого левая нога поблескивала от кровавых потеков, появился в просвете, он прыгал на одной ноге, держась за Куста. Увидав костер, он лег на землю, и одна из женщин подбежала к нему. Куст подошел к людям.
Веки Лока тяжело опустились и сразу же распахнулись опять. На какой-то миг, словно в дремоте, он увидал внутри головы, как он рассказывает Лику про все это, а она понимает ничуть не больше, чем он сам.
Сытая женщина показалась возле пещеры, и при ней был новый человечек, который сосал ее грудь. Куст что-то спросил. В ответ раздался крик. Та женщина, которая выставляла напоказ свою дряблую грудь, теперь указывала на старика, на мертвое дерево и на людей. Каштан плюнул на оленью голову, а люди опять закричали и двинулись вперед. Старик воздел руки и заговорил пронзительно, угрожающе, но люди только фыркали и хохотали. Каштан стоял подле самой оленьей головы. Глаза его поблескивали при свете костра, как два прозрачных камня. Он стал вытаскивать прут из-под своей шкуры, а в другой руке держал гнутую палку. Он и старик пристально глядели друг на друга.
Старик сделал шаг в сторону и быстро заговорил. Он подошел к сытой женщине, протянул руки и хотел отнять у нее нового человечка. Она живо нагнулась и цапнула его за руку острыми зубами, как сделала бы на ее месте всякая женщина, отчего старик взвыл и заплясал. Каштан положил прут поперек согнутой палки и оттянул назад рыжие перья. Старик перестал плясать и пошел прямо на него, вытянув вперед руки и прикрываясь ладонями от прута. Когда старик уже почти мог дотянуться до головы Каштана, он остановился и сжал все пальцы на правой руке, кроме указательного. Потом повел этим пальцем в воздухе и наставил его на одну из пещер. Люди молчали, затаив дыхание. Сытая женщина издала короткий пронзительный смех и опять притихла. Туами не отрываясь глядел старику в спину. Старик окинул взглядом прогалину, всмотрелся в густую тьму под деревьями, потом опять поглядел на людей. Все они ждали молча.
Лок зевнул и отодвинулся к дуплу под верхушкой дерева, откуда не было видно этих людей и все их стойбище представлялось лишь мерцающими отраженными бликами костра на листве деревьев. Он поднял голову и поглядел на Фа, предлагая ей устроиться рядом и поспать вволю, но она этого даже не заметила. Он видел ее лицо и глаза, которые пристально всматривались сквозь вьюнок, широко открытые, немигающие. Она была так поглощена, что, даже когда он притронулся к ее ноге, не шевельнулась и все глядела. Он увидал, как рот ее открылся, дыхание участилось. Она так отчаянно сжимала гнилой сук, что дерево хрустело и крошилось в сырую труху. Несмотря на всю усталость, это вызвало у Лока любопытство и даже испуг. Он увидал внутри головы, как один из новых людей лезет на дерево, отшатнулся и стал раздвигать вьюнок. Фа быстро глянула в сторону, и лицо у нее было как у спящего, которому снится кошмарный сон. Она стиснула руку Лока и принудила его спуститься ниже. Там она схватила его за плечи и спрятала голову у него на груди. Лок обнял ее одной рукой, и при этом прикосновении Лок-внешний ощутил теплую радость. Но Фа испытывала совсем другие чувства. Она опять встала на колени, привлекла Лока к себе, прижала его голову к своей груди, а сама все глядела вниз сквозь листву, и сердце ее тревожно билось где-то у самой его щеки. Он захотел увидать, что ее так напугало, но при первой же попытке высвободиться она еще сильней прижала его к себе, так что он видел только ее угловатую челюсть и глаза, широко открытые, открытые всегда, глядящие пристально.
Летучая стая вернулась в голову, а от тела Фа исходило тепло. Лок покорился, зная, что Фа его разбудит, когда новые люди уснут, и они смогут убежать вместе с детьми. Он приник к ней, обхватил ее обеими руками, положил голову поближе к бьющемуся сердцу, а руки Фа крепко обнимали его, и стая, которая теперь опять кружила, стала претворяться в далекий мир сна, наступившего от изнеможения.
Девять
Он проснулся, пытаясь вырваться из рук, которые пригнетали его книзу, чьи-то локти лежали у него на плечах, а ладонь гладила по лицу. Он заговорил, залопотал глухо под пальцами, почти готовый их укусить, охваченный привычным уже, хотя вместе с тем новым для себя, страхом. Лицо Фа было совсем близко, она не давала ему вырваться, а он колотил кулаками по листве и гнилому, заплесневелому дереву.
– Молчи!
Она сказала это почти громко, сказала таким простым, обыденным голосом, будто новых людей вокруг уже и в помине не было. Он перестал вырываться, проснулся окончательно и увидал, что на темной листве дрожит и играет свет, блики его местами освещают окружающую темноту и беспрестанно мечутся из стороны в сторону. Над деревом во множестве горели звезды, они были совсем крошечные и едва светились по сравнению с ярким костром. Пот струился по лицу Фа, и ее мохнатое тело, Лок это чувствовал, тоже было мокрым. Увидав ее, он сразу же услыхал и новых людей, которые расшумелись, как целая стая волков. Они кричали, смеялись, пели, гомонили на своем птичьем языке, а огонь в костре неистово метался вместе с ними. Лок повернулся и запустил пальцы в листву, чтоб проделать отверстие и увидать, что происходит.
Вся прогалина была залита светом костра. Новые люди выволокли на берег огромные бревна, которые переправил через реку Хвощ, и поставили их наклонно вокруг костра, так что верхними концами они упирались друг в друга. Костер не давал ни тепла, ни успокоения – он был страшен, как водопад, как большой злобный кот. Лок видел кусок того бревна, которое убило Мала, его прислонили к груде, и твердые, похожие на уши грибы, казалось, были раскалены докрасна. Из груды дров извергались огненные языки, будто их выдавливали снизу, они были красные, и желтые, и белые, а вокруг сыпались, исчезая из виду, мелкие искорки. Концы огненных языков там, где они тускнели, вздымались до той высоты, где сидел Лок, и окутывавший их синий дым был едва видим. Вокруг груды, из которой выбивалось пламя, свет затоплял всю прогалину, но свет не теплый, а враждебный, красный, даже раскаленный добела, ослепительно яркий. Свет этот трепетал, как сердце, так что деревья, обступавшие поляну, с их скопищами кудрявой листвы, будто прыгали из стороны в сторону и отверстия в листве вьюнка тоже.
Да и сами новые люди походили на огонь, они были желтые и белые, потому что сбросили с себя меховые шкуры и остались нагими, только полосы кожи были обмотаны вокруг чресел. Они прыгали из стороны в сторону наравне с деревьями, и волосы их ниспадали и разметались, так что Локу нелегко было отличить мужчин. Сытая женщина привалилась к одному из долбленых бревен, обхватив себя обеими руками, обнаженная до пояса, тело у нее было белое с желтым отливом. Голову она запрокинула, шею изогнула, рот был разинут, она хохотала, а ее спутанные волосы свисали до самого дна долбленого бревна. Туами присел на земле подле нее, припав лицом к ее левой руке; при этом он двигался, не просто покачиваясь то взад, то вперед, как пламя костра, он тянулся кверху, скользя губами, перебирая пальцами, всползая все выше, будто пожирал ее плоть, и тихонько подбирался к обнаженному плечу. Старик валялся в другом полом бревне, и ноги его торчали над боковинами. В руке он сжимал округлый камень, то и дело поднося его ко рту, а в промежутках пел. Другие мужчины и женщины как попало расселись на прогалине. Они держали в руках такие же округлые камни, и теперь Лок увидал, что новые люди пьют из них. Он учуял острый запах напитка. Этот напиток был слаще и крепче прежнего, он был могуществен, как огонь и водопад. Это была пчелиная вода, она пахла медом, и воском, и прелью, она одновременно притягивала и отталкивала, пугала и будоражила, как и сами новые люди. У костра лежало еще много таких камней с дырками наверху, и особенно сильный запах исходил именно оттуда. Лок увидал, что люди, когда кончали пить, подходили к этим камням, подбирали их и пили опять. Девочка Танакиль лежала навзничь перед одной из пещер совсем как мертвая. Рядом мужчина и женщина дрались и целовались, хрипло вскрикивая, а другой мужчина беспрерывно ползал вокруг костра, как бабочка с обожженными крыльями. Он все ползал на четвереньках, но остальные не обращали на него ни малейшего внимания и лишь шумели вовсю.
Туами уже подобрался к шее сытой женщины. Он тянул ее к себе, она смеялась и трясла головой, а руками стискивала его плечи. Старик распевал, люди дрались, мужчина все ползал на четвереньках вокруг костра, Туами припадал к сытой женщине, и все это время прогалина металась взад-вперед и из стороны в сторону.
Света было полным-полно, и Лок ясно видел Фа. Глаза его устали от беспрерывного мельтешения, поскольку он старался уследить за всем, и теперь он, повернувшись, стал глядеть на нее. Она тоже мельтешила, но не так быстро; здесь, в отдалении от костра, лицо у нее было очень спокойное. Глаза смотрели пристально, они будто ни разу не мигнули и не скосились вбок с тех пор, как он проснулся. Видения в голове Лока приходили и сразу же уходили опять, трепетные, как пламя костра. Они не содержали никакого смысла и вдруг вихрем завертелись, так что голова его, казалось, сейчас расколется. Он нашел слова, которые мог бы произнести, но язык никак не поворачивался, наконец он все же вымолвил:
– Что это?
Фа не пошевельнулась. Какое-то смутное знание пришло к нему, столь неопределенное, что уже одно это вызывало ужас, будто он сопереживал с Фа видение, но внутри головы не было глаз, чтоб его разглядеть. Было это чем-то сродни тому предчувствию смертельной опасности, которое Лок-внешний сопереживал с нею так недавно; но теперь все ощущал Лок-внутренний, и это никак в нем не укладывалось. Оно ворвалось в него, вытеснив радостное чувство, которое наполняло его после сладкого сна, и вихрь видений, разрушая проблески мысли, острое чувство голода и нестерпимую жажду. Оно завладело им целиком, и он не знал, что это.
Фа медленно повернула к нему голову. Глаза, в которых отражались крохотные костры, похожие друг на друга, как близнецы, вращались подобно глазам старухи, когда она плавала в воде. От шевеления кожи вокруг рта – что вовсе не означало намерения заговорить – губы ее дрогнули, затрепетали совсем как у новых людей, сомкнулись; потом они разомкнулись опять и тихо произнесли:
– Оа не рождала этих людей из своего чрева.
Сперва словам не сопутствовало видение, но они влились в чувство, переполнявшее Лока, и оно стало еще сильней. Он опять вгляделся сквозь листву, чтоб понять смысл услышанных слов, и сразу увидел рот сытой женщины. Она брела прямо к дереву, опираясь на Туами, пошатываясь и визгливо смеясь, так что Лок мог видеть ее зубы. Они были узкие, хорошо приспособленные для того, чтоб грызть и жевать; кроме того, они были маленькие, и два из них оказались длинней остальных. Зубы эти походили на волчьи.
Костер рухнул с ревом, рассыпая вокруг рои искр. Старик уже больше не пил, он лежал недвижно в долбленом бревне, а остальные люди сидели или лежали плашмя, и звуки пения вокруг костра постепенно замирали. Туами и сытая женщина неверной походкой прошли под деревом и скрылись, после чего Лок повернулся, чтоб проследить за ними. Сытая женщина направилась было к воде, но Туами схватил ее за руку и заставил вернуться. Они стояли, глядя друг на друга, сытая женщина казалась бледной с одного боку, откуда светила луна, и багровой с другого, где горел костер. Вскинув голову, женщина засмеялась прямо в лицо Туами и показала ему язык, а он уговаривал ее скороговоркой. Вдруг он сгреб ее обеими руками, тесно прижал к груди, и они стали бороться, тяжко дыша от усилий, но без единого слова. Туами перехватил женщину повыше, вцепился в спутанные волосы и потянул, так что лицо ее запрокинулось, исказившись от боли. Она подняла правую руку, впилась ногтями ему в плечо и рванула вниз, так же сильно, как он рвал ее за волосы. Тогда он притиснул лицо к лицу женщины и опрокинул ее назад, подставив колено. Рука его ползла кверху, покуда не обхватила ее затылок. Рука женщины, вцепившаяся в мякоть его плеча, ослабила хватку, скользнула неуверенно, обняла его, и вдруг они соединились, напряженно сопряглись воедино, чресла к чреслам, уста к устам. Сытая женщина стала сползать наземь, и Туами склонялся вослед. Он неловко упал на одно колено, а она обвила руками его шею. При свете луны было видно, как она повалилась навзничь, зажмурив глаза, тело ее обмякло, грудь вздымалась и опадала. Туами стоял на коленях и обшаривал шкуру, прикрывавшую ее бедра. Потом он издал звук, похожий на рычание, и набросился на нее. Теперь Лок опять увидал оскал волчьих зубов. Сытая женщина ворочала головой, лицо ее обращалось то в одну, то в другую сторону и опять исказилось, как в тот миг, когда она боролась с Туами.
Лок повернулся к Фа. Она все стояла на коленях и пристально оглядывала прогалину, в особенности раскаленную докрасна кучу бревен, и на шкуре ее тускло поблескивал пот. Внутри его головы вдруг вспыхнуло видение: он вместе с Фа забирает детей и убегает прочь с этой прогалины. Тут он насторожился. Приблизив губы к ее уху, он шепнул:
– Может, заберем детей сейчас?
Она отодвинулась ровно настолько, чтоб видеть его в меркнущем свете. Вдруг она содрогнулась, будто лунное сияние, которое проникало сквозь покров вьюнка, леденило, как зимний снег.
– Ждать!
Двое под деревом издавали громкие звуки, будто ссорились меж собой. Сытая женщина ухала, как сова, а Туами рычал, как бывает, когда человек старается осилить зверя, даже не надеясь одержать верх. Лок поглядел на них сверху и увидал, что Туами не только лежит с сытой женщиной, но и пожирает ее, потому что с уха у нее струилась кровь.
Лок забеспокоился. Он протянул руку и прикоснулся к Фа, но она только обратила к нему окаменелые глаза, и сразу ее тоже обуяло то непостижимое ощущение, которое было страшней, чем ощущение близости Оа, которое он сразу узнал, но так и не мог понять. Он поспешно отдернул руку и стал раздвигать листву, покуда не проделал отверстие, через которое были видны как на ладони костер и прогалина. Почти все люди скрылись в пещерах. Старика уже не было, только его ноги бессильно свисали над боковинами долбленых бревен. Мужчина, который ползал вокруг костра, теперь лежал ничком, уткнувшись лицом в землю средь округлых камней, в которых была пчелиная вода, а страж все так же торчал у заслона из кустов терновника, опираясь на палку. Но, вглядевшись пристально, Лок увидал, как он тихонько соскользает по этой палке, падает под кусты и лежит недвижно, а лунный свет играет на его обнаженной коже. Танакиль давно ушла, и вместе с ней сморщенная женщина, теперь прогалина стала всего лишь голой земле вокруг все еще красной, но заметно потускневшей груды дров.
Лок повернулся и глянул сверху на Туами и сытую женщину: они уже изведали верх удовольствия и теперь лежали недвижно, в поту, который поблескивал на их телах, источая тяжелый запах плоти и соблазнительный медовый дух, влитый в них из округлых камней. Лок поглядел на Фа, а она все безмолвствовала, и вид ее был страшен, она явно видела внутри головы нечто такое, чего не было в темноте под густым покровом вьюнка. Лок потупил глаза и невольно стал шарить рукой по трухлявому дереву, стараясь отыскать какую-нибудь еду. Но тут он, поглощенный поисками, вдруг почувствовал нестерпимую жажду, а уж почувствовав, больше не мог от нее избавиться. В смятении он поглядел вниз на Туами и сытую женщину, потому что изо всех поразительных и необъяснимых событий, которые происходили на прогалине, это было ему всего понятней и особенно разжигало любопытство.
Их свирепая волчья грызня кончилась. Казалось, они скорей стремились одолеть, сожрать друг друга, чем совокупиться, и об этом говорила кровь на лице женщины и на плече мужчины. Теперь, когда борьба прекратилась и восстановился мир или что-то, чему трудно было найти название, оба целиком предались любовной игре. Игра эта была затейлива и увлекательна. Не было такого зверя в горах или на равнине, не было такой увертливой, исхищренной твари в кустарнике или в лесу, у которой достало бы хитрости и соображения, чтоб измыслить подобные игрища, как не достало бы досуга и времени до сна для таких игр. Они охотились за удовольствием, как волки преследуют и настигают конский табун; они будто шли по следам невидимой добычи и, нагнув головы, с напряженными и отрешенными при бледном свете лицами, прислушивались, когда же раздадутся ее первые крадущиеся шаги. Они резвились, оттягивая последний миг, подобно тому, как лисица забавляется с лакомой, жирной птахой, которую ей посчастливилось изловить, и не спешит загрызть ее до смерти, потому что хочет вдвойне насладиться пожиранием. Теперь оба молчали, лишь изредка издавая отрывистые рыки и вздохи, да еще время от времени слышался затаенный журчащий смех сытой женщины.
Белая сова стремительно пролетела над деревом, а еще через мгновение Лок заслышал ее крик, который доносился будто издали, хотя сама она была совсем близко. Теперь Лок опять глядел на Туами и сытую женщину, и то, что они делали, уже волновало его не так бурно, как прежде, когда они грызлись, потому что они были бессильны утолить его насущную жажду. Он не осмелился заговорить с Фа не только из-за ее непривычной отчужденности, но еще и потому, что Туами и сытая женщина теперь совсем притихли и опять всякое слово таило в себе опасность. Ему не терпелось забрать детей и убежать.
В костре слабо тлели красноватые головни, и свет его едва достигал сплетения веток, почек и побегов, сплошняком окружавших прогалину, так что они казались темным пятном на светлеющем небе. Земля на прогалине была погружена в беспросветный мрак, и Лок, чтоб все разглядеть, поневоле использовал свою способность видеть ночью. Костер существовал сам по себе и будто плыл куда-то. Туами и сытая женщина, пошатываясь, вышли из-под дерева, но не вместе, и направились, погруженные в тень почти по грудь, к разным пещерам. Водопад ревел, и слышались лесные голоса, хруст и шелест чьих-то быстрых, невидимых ног. Еще одна сова парящим полетом пронеслась над прогалиной и умчалась за реку.
Лок повернулся к Фа и шепнул:
– Пора?
Она придвинулась к нему вплотную. Голос ее обрел то же тревожное и властное звучание, какое он уже слышал, когда она велела ему повиноваться на уступе:
– Я схвачу нового и перепрыгну через кусты. Когда скроюсь, спрыгни и беги следом.
Лок поразмыслил, но ничего не увидал внутри головы.
– Лику…
Она стиснула его обеими руками:
– Фа говорит: сделай так!
Он круто повернулся, и листья вьюнка заметались с громким шелестом.
– Но Лику…
– Я много вижу внутри головы.
Руки ее разжались и отпустили Лока. Он приник к верхушке дерева и увидал все, что произошло за минувший день, видения эти опять закружились в его голове. Он услыхал над ухом дыхание Фа, листья вьюнка громко зашелестели, и он тревожно глянул на прогалину, но там никто не пошевельнулся. Он разглядел только ноги старика, торчащие из долбленого бревна, да еще непроглядные черные дыры там, где были пещеры из веток. А костер все плыл, окутанный тусклым багрянцем, но сердцевина светилась гораздо ярче, и синие языки лизали недогоревшие головешки. Туами вышел из пещеры, постоял у костра, глядя на затухающий огонь. Фа тем временем высунулась по грудь из вьюнка и приникла к толстым сучьям дерева со стороны реки. Туами подобрал сук и стал сгребать им горячую золу в кучу, а оттуда сыпались искры, и взмывали дымные струи, и подмигивали маленькие огненные глаза. Сморщенная женщина выползла на прогалину и отняла у него сук, после чего миг или два оба стояли пошатываясь и разговаривали. Потом Туами ушел в пещеру, а еще через миг Лок услыхал шорох, означавший, что Туами повалился на подстилку из сухих листьев. Лок понимал, что женщина сейчас уйдет тоже; но она сперва стала забрасывать землей костер, покуда он не превратился в черный холмик со сверкающей верхушкой. Женщина принесла дернину и швырнула ее поверх холмика, так что трава вспыхнула и затрещала, а прогалину захлестнула волна яркого света. Она стояла дрожа у конца своей длинной тени, а свет трепетал, колебался и вскоре угас совсем. Лок слышал и угадывал чувством, как она ощупью добралась до пещеры, упала на четвереньки и вползла внутрь.
Теперь он опять обрел способность видеть ночью. На прогалине была полнейшая тишина, и в этой тишине он расслышал, как шкура Фа обдирает дряхлую кору на мертвом дереве, а это значило, что она спускается на землю. Ощущение неотвратимой опасности овладело Локом; при мысли, что вот сейчас они перехитрят этих людей, несмотря на все их непостижимые уловки, что Фа подкрадывается к ним, у него перехватило горло, так что он не мог вздохнуть, и сердце заколотилось, сотрясая все его тело с головы до ног. Он стиснул трухлявый ствол и спрятался за вьюнком, зажмурив глаза, безотчетно возвращаясь к тем часам, которые они провели на мертвом дереве более или менее в безопасности. Запах Фа донесся с той стороны, где раньше пылал костер, теперь он сопереживал с нею видение и увидал пещеру, возле которой огромный медведь когда-то встал на дыбы. Запах Фа больше не доносился снизу, видение ушло, и он знал, что Фа превратилась в глаза, уши и нос, бесшумно подползая к пещере у кострища.
Сердце его колотилось уже не так отчаянно, и он решился опять взглянуть на прогалину. Луна выплыла из-за плотного облака и окропила лес тусклым голубоватым светом. Он увидал Фа, она залегла, припала к земле, вдавившись в нее всем телом на расстоянии не больше чем в два ее роста от темного холмика на месте костра. Вслед за первым облаком наплыло второе, и всю прогалину объяла темнота. Лок услышал, как у кустов, которые преграждали путь на тропу, страж заперхал и с трудом поднялся на ноги. Потом стало слышно, как его рвет, и раздался протяжный стон. Чувства Лока смешались. У него мелькнула смутная мысль, что новые люди решили остаться здесь навсегда; они встанут, и начнут разговаривать, и будут настороже или беспечны, глубоко уверенные в своем могуществе, считая себя в полнейшей безопасности. К этому примешалось еще видение, он увидал, как Фа не осмеливается первой побежать по бревну, плавающему в воде возле уступа; теплое чувство, которое его охватило, и неодолимое желание быть рядом с ней тесно слились со всеми остальными чувствами. Он шевельнулся под покровом вьюнка, раздвинул листву со стороны реки и нащупал сучья, которые торчали из ствола. Он стал спускаться раньше, чем его чувства успели перемениться и превратить его в прежнего покорного, робкого Лока; он спрыгнул в высокую траву под мертвым деревом. Теперь им целиком завладела мысль о Лику, и он пополз мимо дерева, чтоб отыскать пещеру, где она была. Фа подбиралась к пещере справа от кострища. Лок взял левей, упал на четвереньки и пополз к пещере, которая была за долблеными бревнами и кучей неразобранных мешков. Бревна лежали там, где люди их оставили, будто и они тоже хлебнули медового зелья, а ноги старика все торчали из ближнего бревна. Лок спрятался за ним и осторожно понюхал свесившуюся ногу. На ней не было пальцев, или, вернее – теперь он подобрался совсем близко, – она была обернута шкурой, как бедра новых людей, и от нее исходил острый запах бычьей кожи и пота. Лок поднял глаза и глянул за боковину бревна. Старик лежал внутри, вытянувшись во весь рост, рот его был разинут, он храпел, выдувая воздух через тонкий длинный нос. Шкура Лока ощетинилась, он в испуге припал к земле, будто глаза старика были открыты. Потом сжался в комок средь взрытой земли и высокой травы возле бревна и теперь, когда нос его привык к запаху старика, перестал обращать внимание на этот запах и стал разбирать другие. Бревна были сродни морю. Белизна на их боковинах была морской белизной, горькой и навевавшей воспоминание о прибрежных песках и пенистом, неуемном прибое. Был тут и запах сосновой смолы – чего-то густого и липучего, запах, который нос Лока легко определил, но сам он не знал слова, чтоб его назвать. А еще были запахи многих мужчин, и женщин, и детей, и, наконец, самый смутный, но сильный запах, который состоял из многих, только их уже нельзя было распознать, потому что все они давным-давно слились воедино.
Лок унял свою дрожь, теперь шкура его больше не щетинилась, и он пополз мимо бревна, покуда не добрался до того места, где неподалеку от горячего, но уже мертвого кострища были разбросаны округлые камни. От них по-прежнему исходил стойкий, особенный дух, такой сильный, что Лок внутри головы видел его как сияние или облако над дырами, в верхних концах камней. Запах этот был как у новых людей, он отвращал и неудержимо влек к себе, пугал и соблазнял, он был как сытая женщина и в то же время как ужас, который исходил от оленя и от старика. Локу так живо вспомнился олень, что он опять сжался в комок; но он не мог припомнить, куда же ушел олень или откуда пришел, он помнил только, что олень появился, выйдя из-за мертвого дерева. Тут он повернулся, поднял глаза и увидал мертвое дерево, оплетенное густым вьюнком, огромное, с лохматой кроной, словно нависающей из облаков, как вставший на дыбы пещерный медведь. Лок быстро пополз к шалашу, который был слева. Страж у кустов терновника опять застонал.
Лок, руководимый нюхом, таясь под склоненными ветвями, приблизился к пещере с задней стороны и обнаружил там мужчину, еще мужчину, а рядом еще одного. Запаха Лику он не учуял, разве только некий запах вообще проник в его ноздри, такой слабый, что его почти и не было вовсе, но Лок сознавал, что запах этот, вероятно, как-то связан с Лику. Где бы он ни принюхивался к земле, сознание это упорно оставалось, но выследить источник он никак не мог. Он осмелел. Прекратив бесплодные поиски наугад, он подобрался к открытому входу в пещеру. Делая ее, люди сперва поставили торчмя две толстые палки, а сверху уложили поперек еще одну, длинную. Потом поверх длинной палки навалили наклонно бессчетное множество веток, так что на прогалине возник отлог из зеленой листвы. Всего таких отлогов оказалось три, один слева, другой справа, а третий меж кострищем и кустами терновника, где был страж. Обрубленные концы веток были вогнаны в землю по кривой черте. Лок пополз к концу этой черты и с осторожностью просунул голову внутрь. Шумное дыхание и храп, которые исходили от лежавших внутри, были громкими и прерывистыми. Кто-то спал так близко от лица Лока, что до спящего легко можно было дотянуться рукой. Спящий заворчал, рыгнул, перевернулся на бок, и рука его вскинулась так, что ладонь задела лицо Лока. Он отдернулся, весь дрожа, потом, пригнувшись, опять подался вперед и обнюхал руку. Она была бледная и слегка поблескивала, немощная и безобидная, как рука Мала. Но она была уже и длинней и отличалась особенным цветом, белизной с мертвенным, как у гриба, отливом.
Оставалось узкое пространство меж этой рукой и тем местом, где ветки косо вонзались в землю. Лок увидал внутри головы Лику, она была так ошеломительно близко и притом так далеко спрятана, что он, повинуясь властному чувству, решительно двинулся вперед. Он не знал, каких именно действий это чувство от него требует, но знал наверняка, что должен немедленно что-то сделать. Он бесшумно пополз вперед через узкое пространство, как змея вползает в нору. Там дыхание повеяло прямо на него, и он окаменел. Чье-то лицо оказалось так близко от его лица, что он мог с легкостью дотянуться рукой. Он почувствовал касание необыкновенных волос, увидал бессмысленно удлиненную голову, похожую на костяной утес, которая высоко вздымалась над бровями. Увидал он и тускло поблескивающий глаз под узким прищуром век, неровные волчьи зубы и почуял на своей щеке дыхание с медово-кислым запахом. Лок-внутренний теперь сопереживал вместе с Фа видение, полное ужаса, но Лок-внешний был спокоен, безоглядно смел и холоден как лед.
Он протянул руку над спящим мужчиной и нашарил свободное пространство, а потом листву и землю по другую сторону. Он уверенно оперся ладонью об это пространство и изготовился перемахнуть через спящего. Но мужчина вдруг заговорил. Слова исходили из самой глубины горла, будто языка у него вовсе не было, и затрудняли дыхание. Грудь стала бурно вздыматься и опадать. Лок отдернул руку и опять припал к земле. Мужчина стал колотить по листьям; его кулак нанес удар, и у Лока из глаз посыпались искры. Он отпрянул, а мужчина весь изогнулся, так что брюхо его оказалось выше головы. Безъязыкие слова извергались безостановочно, а руки лупили, путаясь средь наклоненных ветвей. Голова мужчины повернулась к Локу, и он увидал, что широко открытые глаза глядят на него в упор, поворачиваясь вместе с головою, совсем как глаза старухи, когда она плавала в воде. Глаза эти глядели куда-то сквозь Лока, и шкура его съежилась от леденящего страха. Мужчина выгибался все круче, слова превратились в отрывистое карканье, которое звучало все громче и громче. В одном из соседних шалашей поднялся шум, раздался пронзительный женский голос и сразу вопль ужаса. Мужчина возле Лока повалился на бок, потом, пошатываясь, встал на ноги и ударил кулаком по веткам с такой силой, что они рухнули и свалились в кучу. Мужчина, все так же пошатываясь, двинулся вперед, и его карканье перешло в крик, на который сразу кто-то отозвался. Другие мужчины ломились из пещеры с оглушительными воплями, сшибая ветки наземь ударами кулаков. Страж из кустов терновника, спотыкаясь, бродил в темноте и махал кулаками, пытаясь сразить неуловимую тень. Рядом с Локом кто-то выскочил из кучи переломанных веток, смутным взглядом всмотрелся в первого из мужчин и занес над ним тяжелую палку. Внезапно прогалина, объятая темнотой, закишела людьми, которые с пронзительными криками затеяли свалку. Кто-то выворачивал ногами дернины и, пиная, отшвыривал их прочь с кострища, после чего тусклое зарево, а потом огненные языки взметнулись кверху, осветив землю, где столпились люди, окруженные тесным кольцом деревьев. Там же стоял вскочивший на ноги старик, седые волосы развевались вокруг его головы и лица. Лок увидал и Фа, она убегала с пустыми руками. Она заметила старика и круто свернула в сторону. Смутно видный человек рядом с Локом замахнулся толстенной палкой так устрашающе, что Лок невольно перехватил ее. Потом он перекатывался средь беспорядочного сплетения рук, ног, зубов и клыков. Наконец он вырвался, а в этом сплетенье не прекращались свалка и злобные рыки. Он увидал, как Фа проворно прыгнула, нырнула в кусты терновника и скрылась за ними, увидал, как старик, являвший собою кошмарный вид, одни только волосы и сверкающие глаза, ударил палкой с утолщением на конце прямо по сгрудившимся людям. Лок, перепрыгивая кусты терновника, увидал, как страж лезет через них напролом. Лок упал на руки и пустился бежать, но, когда кусты надежно укрыли его, остановился. Он видел, как страж промчался мимо, держа наготове гнутую палку и прут, нырнул под низкую ветку бука и скрылся в лесу.
Костер на прогалине теперь ярко пылал. Старик стоял возле него, а остальные мужчины медленно подымались на ноги. Старик кричал, указывая рукой, и тогда один из мужчин, пошатываясь, добрел до терновника, потом взбодрился и побежал вслед за стражем. Женщины тесно обступили старика, и средь них была девочка Танакиль, она прикрывала глаза тыльной стороной руки. Двое мужчин прибежали назад, что-то крикнули старику и напролом через терновник ворвались на прогалину. Теперь Лок увидал, что женщины валят на костер ветки, те самые, из которых была сделала одна из пещер. Сытая женщина тоже оказалась там, она ломала руки и вопила, а новый человечек висел у нее на плече. Туами что-то встревоженно втолковывал старику, указывая на лес, а потом на землю, где лежала голова оленя. Костер полыхал все сильней; большие ветви вместе с листвой занимались и вспыхивали с оглушительным треском, так что деревья, обступавшие прогалину, стали видны ясно, как днем. Люди сомкнулись вокруг костра, поворотясь к нему спинами и вглядываясь во тьму леса. Потом они разбежались по пещерам и проворно возвратились назад, неся ветки, которые стали подкидывать в костер, и огонь всякий раз разбрасывал вокруг все больше света. Потом люди стали притаскивать цельные звериные шкуры и облекать в них свои тела. Сытая женщина перестала выть и кормила грудью нового человечка. Лок видел, как другие женщины робко его поглаживали, что-то приговаривая, протягивали ему раковины, которые висели у них вокруг шей, но все время оглядывались на темные деревья, обступавшие костер. Туами и старик возбужденно переговаривались, то и дело кивая. Лок чувствовал себя в безопасности под покровом тьмы и все же понимал, каким неодолимым могуществом обладают люди, освещенные костром. Он крикнул:
– Где Лику?
Он увидал, как люди замерли, и сжался в комок. Одна только девочка Танакиль завизжала и притихла, лишь когда сморщенная женщина схватила ее за руку, встряхнула и заставила смолкнуть.
– Отдайте Лику!
Каштан, освещенный костром, прислушивался, склонив голову набок и стараясь поймать ухом, откуда донесся голос, а тем временем подымал гнутую палку.
– Где Фа?
Палка изогнулась круче и резко распрямилась. Через краткое мгновенье что-то порхнуло в воздухе мимо Лока, как птичье крыло; раздался сухой щелчок, потом деревянный треск и хруст. Одна из женщин ринулась к той пещере, куда недавно заползал Лок, и приволокла целую охапку веток, которую всю сразу швырнула в костер. Темные лица людей бесстрастно вглядывались в глубь леса.
Лок повернулся и доверился своему нюху. Он проскочил через тропу, отыскал запах Фа и запах двоих мужчин, которые ее преследовали. Он рысцой побежал вперед, опустив нос к самой земле, улавливая запах, который должен был помочь ему отыскать Фа. Он ощущал нестерпимое желание опять услышать ее голос и прильнуть к ней всем телом. Ускорив бег, он ринулся сквозь предрассветную темноту, и запахи рассказывали ему, что и как произошло. Вот следы Фа, далеко отстоящие друг от друга, такие длинные скачки она делала, пальцы ее ног оставили на земле отпечатки в форме маленьких полумесяцев. Он обнаружил, что теперь, вдали от костра, видит гораздо ясней, потому что за деревьями уже брезжил рассвет. И опять он вспомнил про Лику. Он повернул назад, взлетел на развилину бука и сквозь ветки поглядел на прогалину. Страж, который гнался за Фа, теперь выплясывал перед новыми людьми. Потом он начал пресмыкаться, как змея, и подполз к порушенным пещерам; там он встал на ноги; потом вернулся к костру, по-волчьи щелкая зубами, так что люди от него отшатнулись. Он указал рукой; потом изобразил бегущее, пригнувшееся существо, хлопая руками, как птица крыльями. Он остановился подле терновника, провел рукою поверх него черту в воздухе, потом стал подымать эту черту выше и выше до крон деревьев и завершил штрихом, который означал недоумение. Туами что-то скороговоркой втолковывал старику. Лок видел, как он опустился на колени возле самого костра, расчистил кусочек земли и стал чертить по ней палкой. Лику там и в помине не было, а сытая женщина сидела в одном из долбленых бревен, и новый человечек цеплялся за ее плечо.
Лок спрыгнул на землю, опять отыскал след Фа и побежал по этому следу. Отпечатки ее стоп источали ужас, и от сострадания шкура Лока ощетинилась. Он добежал до того места, где преследователи остановились, и сразу увидал, как один из них шагнул в сторону, где его ступни, лишенные пальцев, оставили на земле глубокие отпечатки. Увидал он и разрыв меж скачками там, где Фа подпрыгнула высоко вверх, а дальше ее кровь, которая падала крупными каплями, вела по неровной кривой от леса назад к болотине, через которую прежде было перекинуто бревно. Он пробежал по следу через густые колючие заросли, истоптанные преследователями. Он миновал то место, где они остановились и повернули назад, причем не замечал терниев, которые рвали его шкуру. Потом он увидал место, где ее ноги, совсем как теперь его собственные, погрязли в жадной трясине и оставили провал, который теперь заливала гнилая, застоявшаяся вода. Прямо перед ним расстилалось болото, поблескивающее и жуткое. Пузыри уже не всплывали со дна, и весь взбаламученный ил, который бурыми загогулинами поднялся тогда на поверхность, уже осел, будто ничего не случилось. Даже пена, и тина, и липучая лягушачья слизь отплыли поодаль и неподвижно лежали на безжизненной воде под грязными, нависающими ветками. Здесь следы и кровь прерывались; здесь был запах Фа и витал ее ужас; а дальше не было ничего.
Десять
Серый свет побелел, засеребрился, и черная вода в болотинах заблестела. Средь тростниковых и вересковых островков заклекотала птица. Где-то вдали олень из оленей трубил и трубил. Трясина все глубже засасывала ноги Лока, погруженные уже по щиколотки, и ему пришлось махать руками, чтоб сохранить равновесие. В голове у него было недоумение, а под недоумением таился глухой, тягостный голод, который странным образом спускался по телу и подступал к сердцу. Нос Лока сам собой втягивал воздух, чтоб разведать, нет ли поблизости какой еды, и глаза устремлялись то в одну сторону, то в другую, на трясину и густое плетение вереска. Он извернулся, подогнул пальцы ног, вывязил ступни из трясины и шатаясь добрел до берега, где земля была уже твердой. Воздух потеплел, и крошечные насекомые трепетали крыльцами и тоненько пели, издавая звук, похожий на звон в ушах после сокрушительного удара по голове. Лок встряхнулся, но тонкий, пронзительный звон не умолкал и мучительная тяжесть угнетала сердце.
На опушке под деревьями прятались в земле луковицы, и зеленые их ростки лишь недавно выглянули на свет. Лок выворачивал их ногами, подносил к руке и отправлял в рот. Лок-внешний как бы вовсе и не хотел этого, но Лок-внутренний побуждал зубы грызть, а горло вздуваться и глотать. Он вспомнил, что ему очень хочется пить, и побежал назад к болотине, но хлябь изменилась неузнаваемо: теперь она устрашала, чего не было, когда он искал Фа по ее запаху. Ноги его противились туда ступить.
Лок стал медленно пригибаться. Его колени коснулись земли, он уперся руками и постепенно перенес на них тяжесть своего тела, вцепившись в землю и напрягая все силы. Он рванулся вперед по палой листве и сучьям, причем голова его вскинулась, повернулась, глаза боязливо озирались, удивленные глаза над широко разинутым ртом. Из этого рта вырвался горестный вопль, протяжный и хриплый, в нем звучали боль и человечье страдание. Тонкое пение летучих тварей не умолкало, и водопад все так же грохотал у подножья горы. Где-то вдали опять затрубил олень.
Небо порозовело, а на вершинах деревьев нежно зеленела молодая листва. Почки, которые до сих пор были всего лишь зародышами, лопнули, из них будто высунулись пальцы, и теперь скопище их было очень густым, если глядеть против света, так что можно было различить лишь толстые ветки. Сама земля содрогалась, словно напрягая все силы, чтоб выплеснуть свои соки вверх по древесным стволам. Горестный вопль Лока затих, теперь он внимал содроганию земли и на время успокоился. Он упал на четвереньки, пополз, потом принялся выковыривать пальцами луковицы и жевать их, и горло его вздувалось и проталкивало еду в брюхо. Жажда опять напомнила о себе, Лок присел на корточки и стал шарить вокруг себя в поисках твердой почвы у закраины воды. Он повис вниз головой на ветке, склоненной почти до самой поверхности, и стал пить из темной, как агат, глади.
Со стороны леса донеслись шаги. Лок выбрался на сушу и увидал двоих из новых людей, которые стремглав пробежали меж стволов, держа в руках гнутые палки. Слышно было, как на прогалине громко шумят остальные; как стукаются друг об друга долбленые бревна, как рубят деревья. Лок вспомнил про Лику и ринулся к прогалине, добежал до кустов, поверх которых он уже мог видеть, что делают новые люди.
– Э-эх! Э-эх! Э-эх!
Вдруг Лок увидал внутри головы, как долбленое бревно надвинулось носом на берег, а потом неподвижно замерло на прогалине. Он пополз вперед и прилег. На реке уже не было больше бревен, а стало быть, они уже не могли оттуда выползти. Теперь он увидал внутри головы, как бревна удаляются обратно в реку, и это было непостижимо, но так очевидно связано с предыдущим видением и со звуками, которые раздавались на прогалине, что он понял, почему именно первое видение породило второе. Это был какой-то поворот в мозгу, и Лок испытал гордость и скорбь и преобразился в Мала. Он тихо сказал зарослям вереска, унизанного молодыми почками:
– Теперь я стал Малом.
Вдруг ему почудилось, будто у него совсем новая голова и в ней множество видений, средь которых он с легкостью сможет разобраться, когда только захочет. Видения слагались из серого дневного света. Они охватывали ту единую нить жизни, которая неразрывно связывала его с Лику и с новым человечком; видения охватывали и новых людей, к которым Лок-внешний и Лок внутренний оба безудержно стремились по зову любви, пронизанной страхом, потому что эти люди убьют его, если смогут.
Он увидал внутри головы, как Лику глядит нежными, влюбленными глазами на Танакиль, и догадался, как Ха, преодолевая страх, ринулся навстречу внезапной смерти. Он отчаянно вцепился в кустарник, а волны бурного чувства захлестывали и переполняли его, и тогда он вдруг завопил во всю глотку:
– Лику! Лику!
Люди на прогалине сразу же перестали валить деревья, и вместо стука рубил раздался грозный протяжный треск. Прямо перед собой Лок увидал голову и плечи Туами, а потом это видение стремительно сместилось вбок, и целое дерево, подминая под себя все вокруг густой зеленой кроной и кривыми сучьями, рухнуло наземь. Когда зелень наконец улеглась, Лок опять увидал прогалину, потому что в терновнике была брешь и через нее ползли долбленые бревна. Новые люди приподымали бревна и медленно волокли все дальше вперед. Туами кричал, а Куст дергал гнутую палку, стараясь сорвать ее с плеча. Лок убежал прочь и остановился, только когда новые люди стали казаться малютками у самого начала тропы.
Бревна не возвращались в реку, а ползли вверх, к горному склону. Лок попытался вызвать внутри головы другое видение, которое проистекло бы из этого, но не сумел; а потом голова его опять стала прежней головой Лока, и в ней была только пустота.
Туами рубил дерево, рассекая не ствол у комля, а тонкую верхушку с густо торчащими ветками. Лок сразу понял это по звуку, который услыхал еще издали. Услыхал он и крик старика:
– Э-эх! Э-эх! Э-эх!
Бревно высунулось на тропу. Оно ехало на других бревнах, катилось по ним, а они зарывались в мягкую землю, и люди пыхтели и кричали, изнемогая от тяжких усилий и страха. Старик, хоть сам он даже не прикасался к бревнам, усердствовал больше всех. Он суетился, бегал, распоряжался, увещевал, подражал усилиям людей и пыхтел вместе с ними; его пронзительный птичий голос беспрерывно порхал в воздухе. Женщины и девочка Танакиль стояли рядами по обе стороны долбленого бревна, и даже сытая женщина подталкивала его сзади. В самом бревне было только одно живое существо: новый человечек стоял на дне, ухватившись за боковину и удивленно глазея на всю эту суету.
Туами вышел из кустов на тропу, он волок здоровенный обрубок древесного ствола. Он положил его на землю и покатил к бревну. Женщины сгрудились у носа, откуда пристально глядели глаза, потом рванули кверху и вперед, обрубок завертелся под бревном, и оно легко покатилось на нем по мягкой земле. Глаза исчезли, а Куст и Туами уже заходили сзади с катком поменьше, так что бревно ни разу не коснулось земли. Всюду были непрестанное движение и круговорот, будто пчелы роились вокруг трещины в скале, какая-то неистовая, но сосредоточенная спешка. Бревно катилось по тропе, приближаясь к Локу, а внутри новый человечек покачивался, скакал, иногда попискивал, но все время глядел не отрываясь на ближайшего к нему или же на самого бойкого из новых людей. А Лику нигде не было; но Лок, вдруг обретя на миг способность думать, как Мал, припомнил, что позади осталось еще бревно и много мешков.
Если новый человечек непрерывно глазел вокруг, то Лок был весь поглощен приближением новых людей, так, наблюдая приливную волну, порой можно позабыть, что надо отойти подальше, покуда вода не захлестнет ноги. Лишь когда новые люди оказались так близко, что стало видно, как каток подминает траву, Лок вспомнил, что люди эти опасны, и проворно удрал в лес. Остановился он, когда они исчезли из виду, но голоса их все еще были слышны. Женщины надрывно орали, с тяжкими усилиями толкая бревно все вперед и вперед, а в голосе старика уже слышалась хрипота. Лок ощущал в себе столько различных чувств, что был совершенно сбит с толку. Он боялся новых людей, но и жалел их, как пожалел бы больную женщину. Он блуждал под деревьями и подбирал еду, какую удавалось найти, а если не находил совсем никакой, оставался к этому безразличен. Он опять уже ничего не видел внутри головы и превратился лишь в бездонный омут чувств, которые невозможно было понять или отринуть. Сперва он подумал, что причиной всему голод, и заталкивал в рот все, что только попадалось. Но вдруг он обнаружил, что забивает себе рот молодыми скользкими веточками с кислой и несытной сердцевиной. Он совал их в рот и проглатывал, а потом упал на четвереньки и выблевал веточки все до единой.
Голоса мало-помалу отдалялись, и теперь Лок слышал уже только старика, когда тот распоряжался или бушевал. Здесь, где лес переходил в болотину и над кустами, редкими ивами и водой открывалось небо, не было никаких других признаков новых людей. Лесные голуби ворковали, поглощенные любовной игрой; вокруг ничто не изменилось, на прежнем месте была даже толстая ветка, на которой так недавно качалась и хохотала девочка, сплошь покрытая рыжей шерстью. Все вокруг нежилось и процветало в теплом безветрии. Лок встал на ноги и побрел вдоль края трясины к болотине, где прервался след Фа. Быть Малом оказалось сладостно и тяжко. Новая голова знала, что многое ушло без возврата, как уходит морская волна. Она знала, что страдание приемлемо и переносимо, если быть терпеливым, как терпелив мужчина к язвящим уколам терниев, и еще она искала возможности постичь новых людей, которые совершили все эти перемены.
Лок обнаружил «Сходство». Сам того не ведая, он замечал вокруг некое сходство всю свою жизнь. Грибы на стволе дерева были совсем как уши, и само слово было то же самое, однако различалось в зависимости от обстоятельств, когда его никак нельзя было приложить к слуховым отверстиям по бокам головы. Теперь, мгновенно постигая столь многое, Лок обнаружил, что пользуется сходством в качестве орудия так же уверенно, как раньше разрубал камнем сучья или мясо. Сходство будто даже могло зажать в кулак белолицых охотников, могло перенести их в тот мир, где они были уже чем-то мыслимым, а не произвольным, инородным и непонятным.
Лок увидал внутри головы, как эти охотники выходят с гнутыми палками, всемогущие и грозные.
«Эти люди как голодный волк в дупле дерева».
Лок вспомнил, как сытая женщина защищала нового человечка от старика, вспомнил ее смех, вспомнил и мужчин, которые все дружно подымали тяжесть и притом еще улыбались друг другу.
«Эти люди как мед, что сочится из щели в скале».
Он вспомнил играющую Танакиль, ее ловкие пальцы, ее смех и ее удары палкой.
«Эти люди как мед в округлых камнях, новый мед, который пахнет смертью и жгучим огнем костра».
Стоило этим людям только шевельнуть руками, и они заполнили всю пустоту, какая образовалась после исчезновения прежних людей.
«Они как река и водопад, они люди, которые вышли из водопада: против них не устоит никто и ничто».
Читать бесплатно другие книги:
