Повелитель мух. Наследники. Воришка Мартин (сборник) Голдинг Уильям
– Куда лезешь, свинья? Только попробуй…
Последняя попытка. Я должен.
– Я женюсь на тебе.
Еще молния.
– Крис. Прекрати смеяться. Слышишь? Прекрати! Прекрати, я сказала!
– Ненавижу! Не хочу тебя ни видеть, ни слышать, никогда в жизни.
Питер едет позади, они уже выдохлись. Под ним новенький велосипед, но у Питера еще лучше. Если Питер прорвется вперед, его уже не догнать. Позиция подходящая, отстает ровно на полкорпуса, никогда бы он этого не сделал, не будь так увлечен гонкой. Дорога поворачивает вправо, как раз перед грудой камней. Высокая груда камней для ремонта дороги к ферме Ходсона. Не сворачивать, еще немного, на долю секунды дольше, чем он ожидает… Вот теперь пускай сворачивает, если сможет, со своей позиции. Отлично, умница!
Нога, Крис, нога… я боюсь смотреть на ногу… Господи…
Шкатулка для денег, японская, с позолотой. Открытая и пустая. Что же теперь делать, расписок-то никаких не было. Заходи как-нибудь, выпьем вместе.
Она жена продюсера, парень.
Умница. Сила и власть. До дому пешком дотопаешь. Умница. Настоящие слезы портят торжество. Умница.
На сцену. Шаг, еще шаг. Я червяк покрупнее тебя. Тебе по сцене не пройти, потому что стол мешает, а я дойду до самой стеклянной двери.
– Нет, старина, извини. Труппа и без тебя обойдется.
– Но, Джордж… мы же работали вместе! Ты знаешь меня…
– Еще бы, старина, конечно. Знаю.
– В армии я пропаду. Ты же видел меня в работе.
– Видел, старина.
– Но…
Взгляд из-под бровей. Белозубая улыбка, сначала сдержанная, ширится, отражаясь в полированной крышке стола.
– Я давно ждал чего-нибудь такого, потому и не вышвырнул тебя раньше. Надеюсь, старина, там тебе попортят профиль. С нужной стороны.
Десять тысяч способов отправить человека на тот свет: подсыпать яду и сидеть, наблюдая, как улыбка превращается в оскал; схватить за горло и держать, пока оно не станет твердым, как дерево.
Она надевает пальто.
– Элен…
– Да, моя прелесть.
Взгляд снизу вверх, острый, лисий.
– Мы так давно не виделись.
Глубокий вздох.
– Не будь сентиментальным, милый.
Страх.
– Помоги мне, Элен. Я пропаду без тебя.
Черные глазки-личинки на белом лице. Отстраненность. Расчет. Смерть.
– Конечно, милый, что угодно.
– В конце концов, Пит твой муж.
– Как грубо, Крис.
– Поговори с ним.
На диванчик, поближе, рядышком.
– Элен…
– Лучше попроси об этом Марго, дорогой, или ту крошку, которую ты возил кататься.
Паника. Глаза-личинки на белом лице – черные твердые камни.
Сожран.
Натаниэля переполняют чувства – он не кипит, не бурлит, а подрагивает, почти сияет.
– У меня отличная новость, Крис.
– Неужто наконец встретился с вечностью?
Нат задумался, глядя на полку со справочниками.
Опознав замечание как шутку, ответил преувеличенно глубокомысленным тоном, который приберегал для юмора:
– Да, через посредника.
– Что за новость, война окончилась? Выкладывай, у меня мало времени.
Натаниэль уселся было в кресло, но ему показалось низко. Пристроился на подлокотнике, поднялся, стал перебирать книги на столе. Выглянул на улицу через щель в темных шторах светомаскировки.
– Я решил идти на флот.
– Ты?!
Он кивнул, продолжая смотреть в окно.
– Если, конечно, меня возьмут. Летать я не умею, да и в пехоте пользы от меня мало.
– Ты что, дурак? Или тебя призывают?
– Да нет пока.
– Я думал, ты против войны.
– Так и есть.
– Стало быть, пацифист. Тогда почему?
– Не знаю. Правда, не знаю. Можно думать и так, и этак, однако, в конце концов, ответственность выбора – слишком тяжелый груз для одного человека. Я должен идти.
– Ты уже решил?
– Мэри со мной согласна.
– Мэри Лавелл? Она-то тут при чем?
– Это и есть новость.
Натаниэль повернулся с книгой в руке. Подошел к камину, взглянул на кресло, потом вспомнил о книге и положил ее на стол. Придвинул к себе стул и примостился на краешке.
– Помнишь, что я говорил вчера вечером после спектакля? Про то, что наши жизни тянутся вспять к самым корням времени, через всю историю.
– А я сказал, что ты, наверное, когда-то был Клеопатрой.
Нат снова задумался.
– Не думаю. Не настолько знаменитым.
– Ну, тогда Генрихом Восьмым. Это и есть новость?
– Мы все время натыкаемся на знаки. Они как вспышки откровения… это дано свыше. И когда… – Длинные руки раздвинулись в стороны, словно поддерживали стремительно растущую голову. – Когда встречаешь кого-нибудь, сразу чувствуется, если в тайном прошлом он был с тобой связан. Тебе не кажется? Вот ты и я, например. Помнишь?
– Вечно ты фантазируешь.
Натаниэль кивнул.
– Бывает. И все-таки мы связаны друг с другом. А помнишь, как ты познакомил меня с Мэри? Все трое сразу отреагировали. Это как вспышка или удар, а потом сразу уверенность: «Я уже знал тебя».
– О чем ты, черт побери?
– Она тоже почувствовала, сама сказала. Ты знаешь, она такая умная! А теперь мы оба уверены. Все это, конечно, предначертано свыше, но мы все равно благодарны тебе за то, что ты нас познакомил.
– Тебя с Мэри Лавелл?
– Конечно, все это непросто, мы все продумали, и вместе, и порознь…
Комната расплывалась перед глазами. Казалось, голова Ната пульсирует, меняя размеры.
– Знаешь, Крис, я буду страшно рад, если ты согласишься быть шафером у нас на свадьбе.
– Так вы собираетесь пожениться? Вы с…
– Да, это и есть моя новость.
– Но… это невозможно!
Голос отдался в ушах болезненным звоном, он увидел, что стоит. Нат, не замечая, смотрел в огонь камина.
– Я понимаю, это неожиданно, но мы все взвесили. А теперь я иду служить на флот. Она такая славная, такая храбрая… Да и ты, Крис, наверняка придешь к такому решению.
Он застыл, глядя сверху вниз на взъерошенную черноволосую голову, и понимал все более ясно силу обстоятельств и неотвратимость принятого не им решения. Наступил момент, когда жрут его самого. Кровь бросилась в лицо, в памяти, как фотоснимки из упавшей стопки, рассыпались картинки. Мэри в лодке, поправляющая юбку. Мэри идет в церковь, источая холодную надменность всей своей осанкой и походкой. Мэри сопротивляется, смыкая коленки над драгоценной девственностью, одергивая твидовую юбку и отбиваясь…
– Я закричу!
Нат взглянул на него, удивленно приоткрыв рот.
– Я не валяю дурака, поверь. Ты не волнуйся…
Фотоснимки исчезли.
– Извини, я сам не понял, что у меня вырвалось… это из какой-то пьесы.
С робкой улыбкой Нат развел руками.
– Со звездами не спорят.
– Особенно если они согласны с твоими желаниями.
Подумав, Нат слегка покраснел и серьезно кивнул.
– Есть такая опасность.
– Будь осторожней, Нат.
Как он будет осторожней, если не знает, откуда ждать опасности? Станет держаться подальше от меня? Или вместе с нею удалится от центра моей тьмы?
– Когда меня здесь не будет, присмотри за ней, Крис.
Что-то на самом деле есть в звездах… а может, нелепый порыв вырвал из меня слова вопреки моей воле?
– Будь осторожен… особенно со мной.
– Крис!
Потому что я люблю тебя, болван, и в то же время ненавижу. Да, теперь ненавижу!
– Ладно, Нат, не обращай внимания.
– Все равно не понимаю.
Порыв иссяк, растоптан, отброшен.
– Я тоже иду во флот.
– А как же театр?
Растоптан ненавистью и расчетом.
– Не у тебя одного есть высокие чувства.
– Дорогой мой! – Нат с восторгом вскочил на ноги. – Может, попадем на один корабль.
Мрачно, предчувствуя избранный путь:
– Уверен, что так и будет. Так говорят звезды.
Нат серьезно кивнул.
– Мы принадлежим к одной стихии. Наш знак – вода.
– Воды… Воды…
Одежда стягивала сырыми узлами. Он выволок тело на солнце и прилег, распластанный, как водоросли на скале. Вцепился непослушными пальцами в застежки бушлата, провожая глазами разлетевшуюся колоду фотоснимков. Скинув бушлат, он стал срывать с себя все остальное. В одних трусах и нижней рубахе пополз по камням сначала к выбоине с водой, а затем взобрался наверх по Хай-стрит и свалился без сил возле Гнома.
– Если я не брежу, то от одежды валит пар. Это пот.
Он прислонился спиной к Гному.
– Держись, ты умный.
Белые пузыри покрыли ноги. Он поднял рубаху – пузыри обнаружились и на животе. Припухлости на лице тоже оказались пузырями.
– Я должен выжить!
Что-то яростно рванулось в памяти.
– Я выживу, даже если придется сожрать все, что найдется в этой проклятой коробке!
Он снова взглянул на ноги.
– Знаю я, что это за дрянь. Крапивница. Пищевое отравление.
Над телом поднимался дрожащий пар. Четко очерченные, мертвенно-белые пузыри вздулись так, что даже распухшие пальцы ощущали их контуры.
– Говорил же, что заболею, вот и заболел.
Он оглядел тусклым взглядом линию горизонта, но ничего там не нашел. Посмотрел на ноги и подумал, что они тонковаты для такого количества пузырей. Чувствовалось, как вода под рубахой перетекает от одного пузыря к другому.
Давление неба и воздуха распирало голову.
11
Мысль лепилась как скульптура по эту сторону глаз, перед невидимым центром. Центр следил за ней в промежутки безвременья, когда капли пота преодолевали путь от одного пузыря до другого. Однако он знал, что эта мысль – враг, и потому, хоть и смотрел, не соглашался и не делал из нее выводов. Если медлительный центр сейчас и действовал, он сосредоточился на себе, пытаясь идентифицировать свою сущность, а мысль оставалась неподвижной, как застывшая мраморная фигура в парке, на которую никто не обращает внимания. Кристофер, Хэдли и Мартин стали разрозненными фрагментами, и в центре тихо тлело негодование на то, что они посмели отделиться. Зрительное окошко заполнялось цветовым рисунком, но центр в своем странном состоянии не воспринимал его как нечто внешнее. Цвет был единственным видимым пятном, словно освещенная картина в темном зале. Снизу доходило ощущение струящейся влаги и неудобства, доставляемого твердым камнем. Пока центр был удовлетворен, он знал, что существует, пусть даже Кристофер, Хэдли и Мартин – всего лишь далекие осколки.
Картину на стене скрыла завеса из волос и плоти, и изучать стало нечего, кроме единственной мысли. Он познал мысль. Ужас, пришедший с нею, заставил использовать тело. Огненные вспышки нервов, напряжение мышц, вдохи и выдохи, дрожь. Мысль обратилась в слова и вытекла изо рта.
– Меня никогда не спасут.
Ужас сотворил большее: шарниры суставов распрямились, тело встало на ноги и заметалось по площадке Наблюдательного поста под тяжестью неба, а потом приникло к Гному. Каменная голова тихо кивала, и солнце луч металось туда-сюда, вверх-вниз по серебряному лицу.
– Заберите меня отсюда!
Гном ласково кивнул блестящей головой.
Он скорчился над белесой канавой, цветовые пятна снова замелькали перед окошком.
Кристофер, Хэдли и Мартин шагнули друг к другу. Подчиняясь воле центра, цвет занял все пространство над скалой, разлился по морю и небу.
– Надо знать своего врага.
Телом владела болезнь. Солнечные ожоги, потом отравление – и мир сошел с ума. Надежды падали в пропасть, где клубилось одиночество. Пришла мысль, а за ней другие, невысказанные и непризнанные.
– Возьми их и посмотри.
Запас воды висел на волоске, сохраняемый лишь илистой запрудой. Еды с каждым днем становилось все меньше. Тяжесть, неописуемая тяжесть давила на тело и мозг, за сон приходилось бороться с обрывками старых фильмов. Еще был…
– Был и есть.
Он сидел, скорчившись на скале.
– Возьми и посмотри.
– Еще картинка. Я не знаю, что это, но разум смущает даже неясная догадка.
Нижняя часть лица шевельнулась, обнажая зубы.
– Оружие. Кое-что еще осталось.
Разум – последний рубеж. Монолитная воля. Стремление выжить. Мой разум, ключ ко всем картинкам: разум способен создать их и наложить на окружающее. Сознание в дремлющей вселенной – темный, неуязвимый центр, убежденный в своей самодостаточности.
Слова снова закапали на промокательную бумагу.
– Здравый смысл – это способность к восприятию реальности. Какова же реальность моего положения? Я один на скале посередине Атлантики. Вокруг – безбрежное пространство плещущейся воды. Однако скала стоит твердо, она уходит далеко вниз, соединяясь с морским дном, а значит, и с родными берегами и городами. Я должен помнить, что скала тверда и незыблема. Если она сдвинется, значит, я сошел с ума.
Над головой захлопал крыльями летающий ящер и выпал из поля зрения.
– Надо держаться. Во-первых, за жизнь, во-вторых, за рассудок. Я должен что-то предпринять.
Он снова зашторил окошко.
– Я отравлен. Прикован к свернувшейся кольцами кишке длиной не больше крикетного поля. Все ужасы ада всего лишь следствие обыкновенного запора. Что копаться в добре и зле, если змея свернулась в моем собственном теле?
Он подробно представил себе кишечник, его медленные сокращения и результат смены привычной пищи на отравленную пробку.
– Я Атлант. Я Прометей.
Он представил себя гигантом, высящимся на вершине скалы. Челюсти сжались, глаза надменно взглянули сверху вниз. Герой, которому по плечу невозможное. Он встал на колени и неумолимо пополз вниз по склону. Нашел в расселине пояс, взял нож и отпилил от резиновой трубки металлическую насадку с колпачком. Пополз дальше, к «Красному льву». Вдали заиграла музыка: отрывки из Чайковского, Вагнера, Хольста. Ползти было необязательно, но торжественная размеренная музыка требовала движения неторопливого и непреклонного, наперекор всем преградам. Колени крушили пустые ракушки, словно глиняные черепки. Торжествующие аккорды рвались к небу, раздуваемые сияющей медью.
Он добрался до камня с лужицей, где жила обросшая тиной мидия и три аккуратных анемона. Крошечная рыбка по-прежнему плавала, но уже с другой стороны. Он погрузил пояс в воду, и рыбка отчаянно заметалась. Из трубки струйкой вырвались пузырьки. Он сжал резину, потом расправил. Вода заструилась внутрь между рвущихся вверх пузырьков. Еще, еще глубже. Он вытащил пояс и потряс, внутри забулькало. Он снова утопил его и сжал. Звук струящейся воды сливался с голосами медных и деревянных труб. Скоро, совсем скоро оркестр на миг умолкнет, а затем зазвучит кода… Над водой показалась обросшая водорослями верхушка мидии. Крошечная рыбка в ужасе от неожиданного отлива забилась на влажной скале, борясь с поверхностным натяжением. Анемоны захлопнули рты. Спасательный пояс заполнился на две трети.
Расставив ноги, он откинулся на скалу. Море играло с солнцем под ликующую музыку, вселенная затаила дыхание. Охая и постанывая, он ввел себе трубку в задний проход, сложил пояс вдвое и уселся на него, добавляя давления руками. От морской воды в кишечнике холодно покалывало. Он мял и жал резиновый мешок, пока не вышла вся вода, затем извлек трубку и осторожно подполз к краю утеса. Гром оркестра затих.
Кода приблизилась – и наступила. Она обрушилась в море во всем торжественном великолепии отточенной техники: как прорыв плотины, как мощная атака, сметающая все препятствия – судороги нот, могучие аккорды, сверкающие арпеджио. Отдав коде все силы, он растянулся на скале, опустошенный. Оркестр умолк.
Он обернулся к скале.
– Ну что, кто победил?
Рука небес была тяжела. Он поднялся на колени среди россыпей пустых ракушек.
– Теперь я в здравом рассудке и не буду рабом собственного тела.
Он опустил глаза на мертвого малька. Ткнул пальцем в анемона. Изящные лепестки дернулись, пытаясь ухватить добычу.
– Жжет. Отрава. Меня отравили анемоны. Похоже, дело не в мидиях.
Силы понемногу возвращались, но не настолько, чтобы героически ползти. Он медленно побрел на вер шину.
– Все на свете можно предвидеть. Я знал, что не утону, – и вот она, скала. Знал, что смогу здесь выжить, – и живу, переборов змею в своем теле. Знал, что буду страдать, – и страдаю, но я все равно выйду победителем. В этой новой жизни есть свой смысл, невзирая на тяжесть и промокательную бумагу.
Он уселся рядом с Гномом, задрав колени. Глаза смотрели наружу, а значит, он жил на свете.
– Похоже, я хочу есть.
Почему бы и нет, если жизнь начинается заново?
– Еда в тарелке. Вкусная еда и уют. Еда в магазинах и мясных лавках, еда, которая не уплывет, не сожмется в кулак, не скользнет в расселину – разделанные туши на прилавках, целые груды даров…
Глаза повернулись к морю. Начинался отлив, от Трех скал потянулись глянцевые полосы.
– Оптический обман.
Скала стоит твердо, это факт. Порой кажется, что она вдруг двинулась вперед, но это лишь оттого, что у глаз нет другой точки отсчета. Однако за горизонтом – берег, и как бы вода ни перемещалась, расстояние до него останется неизменным. Губы искривились в мрачной ухмылке.
– Неплохо задумано. Кто-то бы купился.
Это как поезд, который стоит на месте, но кажется, будто поехал назад, когда отходит соседний. Как перечеркнутые наклонные линии.
– Разумеется, скала стоит, а вода движется. Ну да. Прилив – это гигантская волна, которая омывает весь мир, вернее, это мир крутится в волнах прилива, а я со скалой…
Он поспешно глянул вниз между ног.
– Ну да, стоит.
Еда на прилавках, она не уплывает, навалена в кучу, все дары моря. Омар, который не скроется, не скользнет в расселину…
Он вскочил на ноги и уставился в подводные заросли у Трех скал.
– Кто и когда видел в море красного омара?
Ощущение пустоты. Он падал, потом наступила тьма, где не было ничего.
Нечто выбиралось на поверхность. Оно не знало себя, потому что забыло свое имя. Нечто состояло из частей и пыталось собрать их вместе, чтобы понять, что собой представляет. Шум, разрозненные звуки… Части, дрожа, сошлись вместе – он лежал на краю утеса, изо рта струился тихий храп. Из глубины тоннеля тянуло ощущением бессилия. Настоящее было отделено от мгновения ужаса, позволяя забыть, в чем ужас состоял. Тьма отделенности казалась глубже темноты сна, глубже любой живой темноты, потому что время здесь пришло к своему концу. Провал в небытие, колодец, выводящий из мира. Любая попытка просто быть изматывала настолько, что оставалось лишь лежать на скале, ощущая свое существование.
Перед глазами возникла мысль.
Значит, я умирал. Это была смерть. Я до смерти перепугался, рассыпался на части, а теперь части соединились, и я жив.
Вид в окошке тоже изменился. Три скалы торчали совсем рядом, острые предметы резали щеку. «Осколки раковин», – догадался он.
– Кто меня сюда принес?
Слова сопровождала боль – он проследил ее до кончика языка. Язык распух и болел, во рту стоял соленый вкус. Рядом на скале лежали брюки, на скале виднелись странные отметины – белые, параллельные друг другу. В них была кровь и следы пены.
В твердом, как палка, предмете он узнал правую руку, вывернутую назад. Боль в плече. Он переложил руку удобнее и перевел взгляд на пальцы, которыми она заканчивалась.
Теперь он понял, что лежит нагишом: пальцы сжимали трусы – рваные, в кровавых пятнах.
– Я дрался.
Он лежал, погруженный в размышления.
– Значит, на скале есть еще кто-то, кроме меня. Подкрался и избил.
Лицо скривилось.
– Не валяй дурака, ты здесь один. Это был припадок.
Он нащупал левую руку и вскрикнул от боли.
– Сколько времени прошло? Сейчас сегодня или вчера?
Тело медленно поднялось на четвереньки.
Читать бесплатно другие книги:
