Последнее время Идиатуллин Шамиль

– Просто отдохни тогда, – сказал Озей. – Вымотанный такой, а силы понадобятся. Твои особенно.

Он все-таки решился спросить Кула, не видал ли тот Айви, но снова не успел.

Кул сказал:

– Надо было ее убить, пока силы были.

Озей вздрогнул и чуть не спросил с ужасом: «Айви?» – и очень ярко представил, как Кул убивает Айви, одним способом, другим или третьим, а потом не помнит об этом, как забывал об истреблении степняков, едва выпустив последнюю стрелу. А я сижу рядом с ним и про любовь поучаю, подумал Озей с тоскливым страхом.

– Просто взять за ремни ее, один через шею – и удушить, – продолжил Кул, не моргая. – Или моими.

Он замолчал, уронив взгляд на исчерканные ремнями руки, и Озей выдохнул с некоторым облегчением. Ош он не сочувствовал, но желание давнего знакомца, почти брата, убивать все равно пугало и огорчало. Впрочем, желание так и останется желанием, подумал Озей. Кул никогда не увидит Ош – и это очень хорошо. Для всех.

– Для всех, – повторил Арвуй-кугыза беззвучно и прислушался.

Роща молчала.

Земля молчала, как молчала все последнее время. Она не хотела разговаривать с Арвуй-кугызой, она не хотела его слышать, видеть, не хотела, чтобы он нашел покой рядом с богами или где бы то ни было. Как боги равнодушно выпихнули его и умерли, так и земля самозабвенно умирала ради того, чтобы выпихнуть вместе с ним весь его род, в котором он давно перестал отличать потомков от близких, выпихнуть всех, кого Арвуй-кугыза любил, ради кого давно забыл свое имя, желания и смыслы, ради кого жил так долго и последние две жизни без охоты и против нее. А вместе с родом, похоже, земля выпихивала всех людей из приспособленного к ним мира в мир неприспособленный, враждебный и просто чужой. Из мира – в войну. Надеяться в которой можно только на удачу и на себя. Почти не на что.

Почти.

Арвуй-кугыза прислушался в последний раз, вполголоса попросил извинить его упорство, присел прямо на пень обращения, бережно поставив рядом так и не пригодившуюся пока похоронную корзинку с ногтями, и принялся расплетать косы, к куцести, густоте и цвету которых так и не успел привыкнуть.

– Невозможно к этому привыкнуть, – сказал Юкий устало. – Теперь земля истончается, будто стадо кротов все разрыло и пылью пустило. Молодец, кстати, что дуплом не воспользовался, с ними путаница, выбрасывают, куда не надо, а могут и не выбросить.

Как это, мимолетно подумал Эврай, но решил не отвлекаться и спросил, украдкой растирая потянутые плечи и грудь:

– Вы вестника получили, всё разобрали?

– Да, готовимся вон, – сказал Юкий и повел бородой по суете вокруг. – Всех на берегу собираем.

– По лесу, кстати, степняки ползут, немного, но в лес на дневную сторону лучше не углубляться, я тоже передавал – видел?

– Да-да. Эврай, ты в лодях лучше всех разбираешься, я правильно понял, что глубоководных там нет, по дну никто не черпанет?

– Нет, обычные. А всех зачем собираете?

– Чтобы спасались, – сказал Юкий с досадой от непонятливости Эврая.

Эврай похлопал глазами, озираясь, и уточнил:

– Бежать будем?

– Спасаться будем.

– А… – Эврай задохнулся от возмущения и тоненько спросил: – …сражаться?

– Мы не умеем.

– А бежать умеем?

– Научимся.

– Давай сражаться научимся.

– Давай, – грустно сказал Юкий. – Пошли.

Айви поманила нерешительно перетаптывавшегося Луя и повторила:

– Пошли-пошли.

Луй взвизгнул, пометался вдоль кромки воды и застыл, отвернувшись. Айви решила, что он снова убежит, как привык в последние дни. Пробормотала «Предатель» и вошла в Юл, не оглядываясь, не боясь помех, молний и особо не думая, вошла как есть, обутая и плотно одетая. Раздеваться на виду она не хотела и, кажется, не могла.

Когда вода поднялась до бедер, над далеким мохнатым горизонтом полыхнула молния, и Айви нырнула, а Луй шумно ринулся следом. Он быстро нагнал Айви и судорожно задергался рядом, делая вид, что тонет. Айви не стала его подхватывать или успокаивать, так что Луй оскорбленно ощерился и рванул к Заповедному острову, теперь не придуриваясь. Когда Айви выбрела из воды, вошла в кусты и, поозиравшись, разделась, отряхнувшийся и подсушенный куна уже скакал вокруг, старательно угрожая всему живому.

Нарочно Айви воду в рот не пускала, но вкус как будто разобрала, и от обычного он не отличался. Колодезной горечи точно не было, медного запаха тоже. Хоть что-то хорошее, подумала Айви и на миг застыла с выжатыми штанами в руках. Опять вспомнила растопыренные черные глаза Кула, отчаянные, чужие и жуткие, страшнее которых было только покорное оцепенение, охватившее саму Айви. Айви всхлипнула и с треском тряхнула штанами, чтобы отпугнуть больно чуткого Луя, который уже вскинул голову и тревожно водил ушами. Попыталась вспомнить Позаная – и не сумела.

Она оделась и пошла в чащу, подальше от черного неба и беззвучных еще молний, от родного постылого яла, от хищного Кула, от Сылвики, блестящей, уверенной и медовой, от их пыхтения, кряхтения и шлепков.

Конечно, Кул предпочел Сылвику. Не Айви же предпочитать, невзрачную и неумелую. А Сылвика вон какая и давно хотела – теперь дождалась. Оба дождались. А Айви ничего такого дожидаться не намеревалась. Она бы с радостью убежала в другие земли, но она была мары, а у мары только одна земля, сбежать с которой невозможно. Но и оставаться на одном берегу с Кулом и Сылвикой Айви не могла. Вот и переправилась на другой берег. С которого пока не собиралась ни возвращаться, ни даже смотреть на тамошние суету и перемещения, пусть хоть весь ял вывалит к Юлу.

– Весь? – спросила Мать-Гусыня с недоверием, огляделась, дважды сомкнула раскрытые ладони и нахмурилась.

Юкий пояснил:

– Стражные на постах, боевые тренируются, про твоих ты лучше знаешь, сама собирала. В основном-то они нужны.

– Почему?

Юкий шлепнул губами и посмотрел на Арвуй-кугызу, постаравшись опять не вздрогнуть от его дикого вида. Арвуй-кугыза был теперь не только молод, но и пугающе гол лицом и головой. Он не просто срезал косы и бороду, он остриг волосы под корень, до диких розовых проплешин на затылке и подбородке, на котором, оказывается, пряталась такая же ямочка, как у Матери-Гусыни.

Арвуй-кугыза приобнял Мать-Гусыню и поцеловал ее в висок. Слёзы наполнили глаза Матери-Гусыни и потекли по морщинистым щекам. Юкий, снова шлепнув губами, попросил:

– Мам, не надо.

И поцеловал ее в другой висок.

Она прижала головы обоих к своим вискам, поглаживая стриженую голову Арвуй-кугызы тем же движением, что, Юкий помнил, поглаживала трясущуюся от холода стриженую овцу, и зажмурилась. Слёзы брызнули мелкой пылью, радужной даже в выдавленном тучей полумраке. Мать-Гусыня тоненько спросила:

– Бросаем всё и уходим? Насовсем?

Арвуй-кугыза, погладив ее, как маленькую, по прикрытой платочком голове, сказал:

– Если эта земля нас гонит, насильно мил не будешь. Она с нами, как с чужаками, чем дальше, тем жестче. Зачем ждать самого жесткого? Возьмем, что получится, и уйдем.

– Всё, что сделали, оставим? – уточнила Мать-Гусыня, распахивая глаза. – Всё, что ты делал, Матери, Отцы, дикарям оставим?

– Заводы запечатали, рассолы и закваски слили, овец пока распустили, получится – вернемся когда-нибудь, с собой берем всё, что… – начал Юкий деловито.

Арвуй-кугыза, отстранившись, подал ему знак, наклонился к Матери-Гусыне и мягко объяснил:

– Если эта земля примет чужаков и разрешит им здесь жить, как разрешила нашим матерям и отцам, значит, так надо. А мары найдут место в другой земле.

– Если эти выпустят, – сказал Юкий, повернувшись к Патор-утесу, скрывавшему последний небыстрый участок Юла выше по течению.

Почти все оттенки чутья, верхнего, нижнего, водного и воздушного покинули Юкия вместе с чутьем земным, но кое-что он то ли слышал, то ли чувствовал. Как и Арвуй-кугыза. Он погладил Мать-Гусыню по щекам, повернулся к народу и сказал:

– Дети. Эта земля кормила нас, содержала нас, любила нас тысячи лет. Тысячи лет прошли. Наступило последнее время для нашего союза с этой землей – но не для этой земли и не для нас. Земля уйти не может. Поэтому уходим мы, а она остается. Забудьте обиды, найдите в своих душах, сердцах и головах всё лучшее, вспомните это, поблагодарите землю – и мы пойдем.

– Когда? – спросила Унась.

Арвуй-кугыза посмотрел на нее с любовью и сказал:

– Сейчас.

Да, вот сейчас, поняла Кошше.

Она давно сидела на главной мачте лайвы – вернее, на длинном поперечном брусе, к которому множеством веревок был притянут нижний край туго натянутого паруса. Кошше добежала сюда, удостоверившись, что к трюму никто не подходит и не заглядывает, а другим судам не до наблюдения за соседними палубами. Людей на лайве было немало, рассмотрела она из-за паруса с высоты двух человеческих ростов. Не меньше двух десятков вооруженных мужчин расселись или разлеглись под рогожей, растянутой между бортами приподнятой носовой части лайвы. Кошше не разобрала, был это армейский или стражный взвод либо наемники, например, из Желтой гильдии, часто подвязывавшиеся, насколько она помнила, к рейдам по соседним городам – и, возможно, дальнему пограничью. В любом случае, мужчины не вылезали из-под рогожи и даже не особо шевелились, что указывало на боевую выучку, заставляющую сохранять и накапливать впрок покой где только возможно.

Они разом зашевелились после того, как стоящий на носу смутно знакомый северянин, закутанный в толстую шерсть не по погоде, крикнул неразборчиво, но явно испуганно, тыча рукой в небо. Кошше осторожно подняла голову и обомлела: к кораблям приближалась стая крупных птиц, в каждой из которых, чуть напрягшись, можно было узнать человека, вдетого в почти неподвижное и совсем не птичье крыло непонятного цвета, но ярко выделяющееся в потемневшем небе.

– Не стрелять! – донеслось до Кошше. Она съёжилась, прильнув к брусу, осторожно огляделась и увидела, что на соседних лодях, побыстрее и помощнее, стрелки опускают луки – но не головы. Так и стоят с раскрытыми ртами. Рот раскрывается у самого невозмутимого человека, глядящего в зенит, так организм устроен, но Кошше все равно почувствовала злорадное торжество: вот кого вы покорить хотите, дурни шестипалые, колдунов летающих.

Она сама воззрилась в зенит и чуть не свалилась: прямо над ней, очень высоко, но различимо до волоска и складочки, пролетел один из колдунов – и это была женщина. Сердитая, чуть старше Кошше, в штанах, а больше ничего не разобрать из-за розовой тени крыла и огромного живота – нет, чего-то привьюченного к животу, огромного, гладкого, как скорлупа лесного ореха, и цвета такого же. Кошше моргнула, и крылатая женщина оказалась над хвостом флота, а из скорлупки, будто махнув на прощание, высунулась и исчезла маленькая рука.

Это люлька, поняла Кошше. Они детей вывозят. Спасают. А я мальчика не спасаю, сижу тут, хотя самое время – вот сейчас, пока все пялятся на небо.

Она стекла по мачте, незамеченной скользнула к трюму и очень быстро, а главное, почти бесшумно смогла собрать всех схваченных у трапа. Высунулась наружу и застыла.

Молния вспыхнула и расколола мир на три слоя, в каждом из которых на бесконечный миг ослепительно и резко застыла своя, вроде бы не связанная с остальными жизнь.

В первом слое лоди впереди и вокруг лайвы слаженно поменяли курс и стали расходиться, уступая ей первенство, реку и вид на страшно далекий берег.

Страшно далекий берег распахнулся во втором слое мира, чудесным образом схваченный и осознанный Кошше сразу и во всех подробностях. Этот берег и этот мир заполнили сотни мары, самых разных возрастов и манер поведения, от мелких, меньше ее мальчика, до стариков и старух. Мелкие таращились на реку, улыбаясь, бабы чуть не плакали, мужчины всех возрастов помалкивали, и все размазывали по лицу, прямо поверх носа, рта и глаз, бесцветную слизь. На лицах мары, успевших войти в воду или почти исчезнуть в ней, слизь блестела твердо, будто лакировка, на шедших следом высыхала на ходу – и они именно шли, потихоньку, уверенно, не снимая ни обуви, ни одежды, входя в реку по пояс, по грудь, по ноздри и исчезая с головой, мрачно, но спокойно, не взвизгивая и не плескаясь, как будто не вода вокруг них, а негустой туман. Не врал, значит, Хейдар, подумала Кошше, есть у них такая мазь для переходов по дну. Ни в чем Хейдар не врал, получается.

Ну или почти ни в чем, поправилась она, с трудом переключая внимание на третий слой и выдергивая из подошвы клинок, потому что в третьем слое из-под рогожи выползали, разминаясь, полдюжины вояк, и целью их был трюм, и первый из вояк, невысокий и гололицый, Кошше уже заметили улыбнулся, берясь за рукоятку меча.

Ты и есть сипатый, решила Кошше, забывая сипатого, лежащего в трюме, и закричала себе под ноги – громко, пронзительно, так, чтобы слои треснули, осыпались осколками и снова слились в поганую, трудную, болезненную, но понятную ей жизнь:

– Все быстро за борт!

Полыхнула новая молния, испаряя грани, загадки и разделения миров, и Кошше, молясь заткнутому тучами небу, чтобы мальчик застыл там, где велено, кинулась на сипатого.

7

Человека приводит на этот свет женщина, а провожает с этого света мужчина. Поэтому женщине не место на поле битвы, пусть она и умеет биться лучше, чем мужчины.

Женщина должна покинуть поле битвы, даже если ради этого ей придется перебить всех.

Молния снова выжгла мир, сделав всех, кто остался, белыми и распяленными по серому рисунку реки с лодями. Остались многие: узники тянулись к бортам, чтобы прыгнуть в воду, за бортами стояли снопы брызг от уже прыгнувших, стражи ловили тех, кто еще не прыгнул, и швыряли под брезент, рассекая упорным лодыжки.

Мир оглушительно зарокотал и стал черным с цветными мазками, искалеченные узники валились, беззвучно крича и нелепо шевеля ногами, а стражи ринулись на Кошше – все, кроме гололицего сипатого, до которого она дотянулась. Кошше заставила себя сделать несколько шагов назад, ударилась лопатками о мачту, скользнула за нее, держа клинок у бедра, и, вспомнив вдруг, с усилием сделала вдох и выдох. И еще.

Голова закружилась, но стала чуть ясней. А в ясной голове не бывает растерянности и сомнений по поводу того, что делать. Для ясной головы все просто: надо беречь и спасать мальчика.

Кошше, убедившись, что подступы к трюму свободны, как и видимая часть трапа, в два прыжка достигла люка и нырнула в него.

Трюм был практически пуст. У основания трапа лежала незнакомая грузная тетка с безнадежно свернутой шеей. Мальчик стоял, где велено, издали похожий, как и рассчитывала Кошше, на белесый, например, от плесени столбик. Он молча вцепился в плечи Кошше, когда она подбежала, на ходу без особой охоты убирая клинок в подошву, и уткнулся лицом ей в шею. Привык выполнять «Не смотри» без команды, подумала Кошше с одобрением и ужасом и выскочила на трап, попутно отбросив мысль пересидеть бойню здесь. Трусливые мысли редко бывают неглупыми, потому что рождены не человеческим рассудком, а животным страхом. Он превращает человека в животное, которое обречено быть побежденным и съеденным человеком, не превратившимся в животное, – так видит небо.

Небо снова распахнулось до ослепительного второго слоя, и Кошше вдруг узрела реку его огромным бесконечным глазом, всю сразу, с берегами, усеянными суетливыми или застывшими людьми, с черной тяжелой водой, в которой пугали рыбу кипящие столбы рухнувших с борта людей и нитяные столбы людей, бредущих по дну, с лодями, люди на которых испуганно съёжились на невыносимом свету или деловито разбегались по беззвучным приказам, что отдавали почти такие же, но немного другие люди, постарше и поплюгавей, и приказы эти очевидно относились не только к ходу лодей и подготовке стражей к высадке, но и к тем, кто барахтался в воде.

Мир погас, и Кошше слепо помчалась к корме, с которой не прыгал никто и на лодях за которой людям не отдавались обращенные против беглецов приказы. Она чуть не рухнула, зацепившись ногой за веревочную петлю, едва удержала, похолодев, в руках мальчика, ударилась бедром об ограждение борта, но все-таки перевалилась через него и ухнула в пропасть, пробормотав «Не дыши» и вжимая в себя затылок и зад мальчика, чтобы удар не сломал ему шею или хребет.

– Все будет хорошо, – сказал Юкий не столько остальным, сколько себе. – Они все умеют ходить по дну хоть всю ночь, пройдут под этими лодями, дойдут до Мятного склона, там птены и малки уже подготовят и ужин, и ночлег, а завтра переправятся с болотными на тот берег. Болотные не помогут – сами перейдут, снастей хватит. На ночную сторону идти безопасней, чем на край дня, там и люди близкие, и места родные. Не найдем приюта – пойдем к восходу. Поздновато спохватились, но лучше сейчас, чем никогда, и лучше без крови, чем от себя куски отрезать.

Удар ошеломил Кошше, река всосала в холодную вязкую глубь, мутная тьма без верха и низа влилась в уши и ноздри, утробно ворча. Но мальчик сильнее вжался лбом Кошше в плечо, мальчик боялся смотреть и дышать, и она, поозиравшись и придавив мальчика к себе, чтобы не выскользнул, заработала ногами, отдалилась от угольно-черного с болтающимися водорослями и вытолкнула себя туда, где черно-бурое становилось буро-серым с пятнами, где пятна собирались в скачущие картинки с четкими краями, где лишь один неровно натянутый прозрачный слой отделял от вечно ждущего неба, порвала слой головой, жадно вдохнула и выдохнула: «Дыши».

Мальчик задышал. Кошше перехватила и вытолкнула его чуть выше. Теперь можно было оглядеться.

Кошше всплыла на безопасном участке воды: лайва потихоньку ползла к левому берегу, следующая лодь держала курс прямо и Кошше пока не грозила. Плеск воды поднимался к небесам, сшибаясь с его рокотом и вытирая остальные звуки. Но они были, эти звуки, резкие и не очень понятные. Кошше и не хотела их понимать. Она поболталась между усами волн, разбрасываемых лайвой, поняла, как и с какой скоростью ползут и будут ползти лоди, и убедилась, что к берегу рваться бесполезно, раздавит. Зато есть смысл плыть в противоположную сторону – там неожиданно близко виднеется то ли правый берег, то ли, что вероятнее, отмель либо остров, перед которым лоди замедляли ход, собираясь обходить по глубине либо остановиться вовсе, чтобы двинуться к берегу мары, дождавшись, пока высадку завершат передовые лоди – и лайва, получается.

Пусть высаживаются и что угодно делают, подумала Кошше, пристроив мальчика на спине – он не дергался и не задыхался, как будто каждый день купался с нею в обнимку, только перецепить его пальцы нужным образом удалось с трудом да зрачки были огромными, кажется, не только от залившего воздух сумрака. Оказавшись за спиной и просунув руки под ремни на лопатках, мальчик сразу успокоился, задышал ровно и плыть не мешал.

Течение было довольно сильным, а лоди маневрировали нервно. Кошше приходилось то и дело мощными гребками менять направление, не теряя сосредоточенности. Она не стала оглядываться, когда над волнами прокатился протяжный звук, похожий на стон, тут же разрубленный множественным свистом и плеском. Тем более не оглянулась, когда молния ударила прямо за спиной, тут же вскрыв голову ревущим рокотом грома. Косы шевельнулись, а кожа на спине, кажется, приподняла вцепившегося в ремни мальчика, вместе с ним и Кошше. Она выскочила на поверхность, кашляя, мокро вдыхая и даже не пытаясь понять, как и когда нырнула, бесконечный миг вспоминала, о чем очень важном забыла, вспомнила: мальчик! – и заколотила по воде одной рукой, другой нащупывая кулак и плечо мальчика, нащупала и рванула к берегу, запрещая себе замереть на миг и послушать, дышит ли он.

Берег прыгнул навстречу, провернулся, подставляя илистое дно под ноги. Кошше продралась сквозь вязкую воду, потеряла равновесие и рухнула коленями на сухое и твердое, отползла подальше от воды и только тогда села, рывком перетащила на грудь, рассмотрела, пытаясь не рыдать, и прижала к себе мальчика. Он дышал часто, но ровно и был даже не очень испуган.

Лайва осталась далеко позади, но Кошше четко ее видела – не только правый борт, мимо которого спешно проплыла, но и левый, с которого только что прыгали узники. Теперь над бортом торчали плечи и головы стражей, кто-то даже свисал, тыча в воду то ли копьем, то ли багром. Но заметнее была не лайва, а две лоди, отрезавшие беглецов от берега. На палубах творилась малопонятная суета, а вода между лайвой и лодями кипела и кричала: в нее били стрелы, десятками.

Кошше мазнула ладонью по глазам, чтобы разлепить ресницы и понять, что за маленькие мачты болтаются на воде. Небо порвалось и вывернулось изнаночным ослепительным светом. Шарахнул гром, сотрясая воду и едва не выбив мальчика из рук Кошше. Оба судорожно вцепились друг в друга. Мальчик больно уткнулся Кошше твердой головой в висок. А Кошше смотрела.

Люди на палубах лодей были лучниками, но не только. На ближней лоди несколько человек застыли вокруг невозможно длинных железных копий, спущенных с бортов у носа и кормы. Одним концом копья прятались в воде, к другому, торчащему, был приделан железный канат, вздернутый на самый верх мачты. На кончике мачты, надставленной металлическим штырем, с шипением плясали искры, медленно падая. Такие же искры плясали на палубе, на опущенных в воду копьях и на копьях поменьше, которые Кошше приняла за маленькие мачты. Копья торчали из тел, распростертых на поверхности воды. Рядом с этими телами качались на волне другие, менее заметные, пробитые стрелами. Их подталкивали новые тела, белесо всплывавшие на поверхность: рыб, мелких и крупных, и людей, старых и молодых. Они мертво распускались друг рядом с другом, будто высушенные цветочные бутоны в кипящем отваре. Тела стариков, женщин, детей. И тела мары.

Стражи поймали молнию и ударили ею в реку, убив тех, кто плыл от лайвы, и тех, кто шел по дну, поняла Кошше.

Над головой коротко и надсадно протрубила птица. Кто летает в такую погоду, с онемелым удивлением подумала Кошше, набираясь сил. Силы требовались, чтобы подняться, не выпустив мальчика и не позволив ему оглянуться, и убежать с ним в траву и лес, шумящий за спиной, в лес, полный, возможно, опасностей, ядовитых колючек и голодных хищников, но в котором не всплывают мертвые дети и старики. Она поймала краем глаза неровное крыло, почти достигшее того берега, и поняла, что это не птица, а горестно кричащий человек – может, даже та самая женщина, что пролетала над Кошше днем.

Огромная птица с криком упала среди мишеней и замельтешила там, дергая и черпая волну кривым крылом. Вильхельм с трудом понял, что это не птица, а человек вроде тех, что недавно проскочили над флотилией по небу, и теперь рассмотрел, что крыло не похоже ни на птичье, ни на нетопырье, ни вообще на крыло, а больше напоминает человеческое предплечье, мышцы которого расплющены и растянуты между длинными плоскими костями. Да и человек был не то чтобы настоящий – сопляк лет двенадцати, к тому же рыдающий.

Вильхельм рявкнул лучнику, выцеливавшему кого-то со стороны берега:

– Стреляй!

Тот вздрогнул, развернулся, тщательно прицелился и спустил тетиву – почти промазав, как обычно бывает при показном старании. Сопляк как раз оторвался от воды, попытавшись выдернуть грузно болтавшуюся на волне тушу, крыло крутнулось гигантским кленовым семечком, воду не черпануло, зато поймало стрелу. Вильхельму показалось, что крыло дернулось и сжалось вокруг стрелы, но клясться он не стал бы. В следующий миг крыло распахнулось чуть не вдвое и выбросило сопляка выше мачты.

Арвуй-кугыза сел, комкая рубаху на груди. Вышивка на вороте вспыхивала и осыпалась, не отдельными нитями, а прядями и кусками. Остальные застыли, пытаясь высмотреть, что происходит на Юле, но лоди и тень утеса все перекрывали.

Эврай, крича, опал чуть в стороне, пробежал несколько шагов и повалился, без малого сминая крыло с торчащей стрелой и выкручивая руки из суставов, но, кажется, уберегся. Крик ушел в стон и шепот, он сипло вдохнул, закашлялся, с трудом сел, глядя перед собой, и пробормотал еле слышно, но все услышали:

– Мать-Перепелка умерла, а я даже поднять не смог.

Юкий пошатнулся и сел рядом с Арвуй-кугызой.

– Так не бывает, – убежденно сказал Мурыш. – Так не может быть.

Арвуй-кугыза недоверчиво взглянул себе на плечи и грудь, с последней надеждой вперился глазами в рубаху Юкия. Но грудь того заслоняла борода, поэтому он посмотрел на Мурыша и завыл. Грудь была почти вся черной и осыпалась мелкими чешуйками.

– Можешь поднять меня? – спросил Кул.

Озей не понял, откуда он взялся, только что ведь не было.

– Ты видел, что там… – начал он, трясясь от боли и бешенства, но Кул его оборвал.

– Крыло вон лежит, можешь его нацепить и меня поднять? С утеса когда хватал, мог же?

Озей помотал головой, сперва пытаясь сообразить, о чем он, затем показывая, что нет, невозможно, и торопливо объяснил:

– Подъемной силы на двоих не хватит, падать – одно, взлетать…

– Огонь сделай, быстро, – скомандовал Кул, подбегая к обрыву.

– Какой огонь? – спросил Озей раздраженно, но Кул уже подбежал к кромке обрыва и целился из лука. Озей пошел за ним, сперва медленно, но с каждым выстрелом ускоряя шаг, ш-шх, быстрее, ш-шх! – куда он стреляет, ш-ш-шх! там же темно, а потом опять будет говорить, что ничего не помнит и что это сам Озей.

Он встал рядом с Кулом и туповато проследил за следующей стрелой: тонкое темное острие дугой выскочило из колчана, ушло к изгибу лука, замерло перед кулаком Кула и с глухим хлопком исчезло – еле заметная черточка с жужжанием метнулась к лоди и растворилась в темном человечке, человечек упал, а к кулаку уже подтянулось следующее острие.

– Огонь мне дай! – заорал Кул, щелкнув тетивой и на миг повернув лицо к Озею. Глаза у него были узкими и бешеными. – Они всех убьют, огонь давай!

Кокшавуй не надевал крыла с младости. От полетов грубеют плечи, теряется чуткость пальцев и тонкость нюха, рабочие снасти пивовара. Но днем Кокшавуй сам, сдерживая слёзы, выбил и вывернул из печи главный котел, а трубы и подводящие желоба раздергал и пустил на крепеж для тюков и сум, в которые упихивалось всё, без чего мары будет тяжко или грустно на новом месте. Больше он не был пивоваром. А если будет сидеть сейчас, то никакое новое место не дождется мары. Всех убьют шестипалые дикари – из-за того, что Кокшавуй разучился летать.

Он поводил плечами, надеясь, что не сломает их первым взмахом, тяжело побежал по мокрой траве, молясь, чтобы не подвели выставленные на предел цепкости бегунки, все равно поскользнулся, но на втором прыжке взлетел сквозь ночь, сквозь ветер, заворачивающий веки, и сквозь дождь, который больно лупил по лбу и студил заворачиваемые веки.

На середине подъема Кокшавуя обогнал Вайговат, быстро слившийся с чернотой утеса. Он встретил Кокшавуя на вершине, чтобы тот не заходил на посадку раза три, выдернул его из воздуха, помог устоять на ногах и сбросить крыло, сунул ему в руки конец силового клубка и побежал, разматывая стебель, спиной вперед через всю площадку.

– А это зачем? – крикнул Кокшавуй.

Вайговат должен был принять волшбу выстроившихся внизу боевых крылов и отразить ее, обрушив на врага. Сам он колдовать не мог, на Патор-утесе волшбы не было, да утес никогда и не вписывался в рисунок обороны: чтобы прихлопнуть весь берег, достаточно было пятерых крылов на берегу. Но на Юл такая волшба не распространялась, к тому же утренние занятия показали, что волшба может не получиться: земля не помогала, а собственных сил десятков крылов, птенов и мужей, даже умноженных взаимодействием и яростью, не хватает.

И боги перестали помогать людям. Они ушли, но перед уходом послали людям бурю с молниями, способными и испарить любую волшбу, и страшно усилить ее. Патор-утес был огромным и неоспоримым подтверждением этого.

Арвуй-кугыза пытался спорить, но Вайговат сказал: «Ты мне должен, помнишь?» Арвуй-кугыза закрыл больные глаза и отошел.

И Вайговат, уже выросший из боевого возраста, полетел на утес. А Кокшавуй, которому в голову и пришла эта диковатая – особенно для зрелого мужа и пивовара, сроду не волховавшего над предметами крупнее шишек хмеля, – мысль, настоял, что будет помогать. Сам уж не зная как и чем.

Так и не узнал: Вайговат, не ответив, побежал к нацеленному в грозу выступу посреди площадки, обмотал его силовым стеблем, вернулся на обращенную к Юлу сторону и замер, время от времени поглядывая за край.

Кокшавуй заглядывать не решался, боялся сорваться: коленки еще мелко и не в лад подрагивали после полета. Он подождал немного, вытер лицо от дождя, который заливал глаза и рот, затекал в уши и собирал косы и складки одежды неприятными валиками, поёжился и снова закричал:

– Чего ждем-то? Жить здесь собрались?

– Умирать! – гаркнул в ответ Вайговат, не умевший ни петь, ни шутить.

Кокшавуй кивнул, уперся ногами покрепче и пробурча:

– Предупредить не забудь, сынок.

Намотал силовой стебель на дрожащий кулак и запел про Сидуна – чтобы тот готовил баню. Отец замерзшим придет.

– Лети над лесом, – велел Юкий и зачавкал прочь.

Эврай мотнул головой. Юкий остановился, будто смог услышать еле заметный шорох ворота о шею сквозь рев дождя, хлюпанье грязи и крики, крики, крики со всех сторон.

Крыло уже почти зарастило дыру под заплатой и жадно досасывало медово-солевое питание из туеса, найденного в куче брошенных на берегу припасов, которые никто не захотел нести. Припасов оказалось сильно больше, чем мары. Теперь, получается, их стало еще больше.

Взять огонь и полететь к лодям, понял Эврай. Будут стрелять – плевать, кто подстрелит, на того с огнем и упаду. Долететь все равно успею, даже мертвым. Или можно с утеса ведь.

– Можно с утеса! – заорал он.

Юкий оборвал:

– Сынок, на утес уже летят, с берега идут, все тут, все хотят… Мстить хотят. Нам не мстить, нам жить надо, а для этого смотреть и думать придется, понимаешь? Враг – он не один, в лесу тоже враг. Может, хуже. А у нас там никого. Лети над лесом, умоляю. Если кучники там, дай знать. И не лезь к ним, сразу назад. А то мы ничего не узнаем, и получится, что погиб зря, как…

Он замолчал, погладил Эврая по голове и еще быстрее, чем раньше, зачавкал к берегу, не дав Эвраю крикнуть: «Сам ты зря! Она не зря погибла!»

Эврай пробормотал это негромко, сказал крылу: «Хватит жрать уже», повесил свежий туес с медом на пояс и стал вдевать в проймы сразу заболевшие руки.

Руки и ноги всегда не поспевают за мыслью, но никогда это не было так страшно и отчаянно. Мысленно Кул уже расстрелял обслугу ловителя молний, поджег и пустил пять стрел, запалив три лоди в местах, куда тушильщики быстро не доберутся, во второй раз стремительно сменил тетиву на одну из десятка новых, выращенных и свитых лично, перебежал на новую точку и бил по рулевым двух сближающихся лодей, чтобы они хотя бы ненадолго остались без управления и столкнулись – а на самом деле он раз за разом поджигал смоляной шарик на третьей стреле, а тот сильно дымил, шипел под дождем и гас, и каждая струйка зряшного дыма вспучивала и расталкивала так ладно сложившуюся картину быстрого и кучного поражения противника.

Все было неправильно, не там и не так, это давило и душило, вдохнуть давала только правильно спущенная тетива. Ладно хоть успеваю уворачиваться, подумал Кул, сделал очередной шаг в сторону, и сразу две стрелы свистнули между ним и отпрянувшим Озеем, который так и бегал за ним с факелом и плошкой смолы с войлоком.

– Уйди, ты им помогаешь, они в огонь целят! – яростно заорал Кул, пустив так и не занявшуюся огнем стрелу в грудь самого опасного лучника с ближайшей лоди и следом вторую – во второго по опасности. Второй успел отпрыгнуть, стрела вместо живота пробила пах, сам виноват.

Кольцо на большом пальце молило о тетиве.

Озей наконец исчез, перестав отвлекать, и следующая стрела взялась огнем сразу. Кул воткнул ее в рулежную рукоять самой большой лоди и нахмурился. Лодь была пустой, вторая – тоже. Не мог же он всех перебить.

Кул всмотрелся в черное шевеление между запылавшими бортами и тускло извивающейся полосой прибоя и заорал, стискивая последний колчан. Шевелились не волны, шевелились головы и плечи. Шестипалые попрыгали в воду и приближались к берегу. Не десятками – сотнями.

Кучников Эврай заметил чудом – молния распахала небо, внизу проявился и погас клубок отблесков. Эврай сделал широкую петлю, переключаясь с ночного зрения на поисковое, и лишь тогда увидел, что поляна на окраине леса заполнена людьми, причем большинство сидит сужающимися кругами, а несколько человек толпятся у тропы, ведущей к опушке, вырубке перед болотцами и ялу.

От очередной вспышки Эврай ослеп и чуть не рухнул, зацепив ногами широкую верхушку ели. Он спешно набрал высоту, промаргиваясь. Большая часть сидевших кучников теперь сунулась лицами в траву, прикрывая головы и тоскливо воя. Этот вой был слышен даже сквозь рокот грома, переползающий от Юла к далеким гарям, и сквозь бой бесчисленных капель по веткам. Он будто извилистым дымом поднимался по длинным блестящим струям, пока не оборвался резким окриком.

Отряд у тропы расступился. На траве остался человек, сложившийся примерно так, как кучники вокруг, лицом в колени, но не скорчившийся, а будто безвольно и бескостно опавший. Даже руки у него не прикрывали голову и не были подобраны к коленям, а вывернуто лежали на траве по примеру подола слишком широкой одежды, темной и многосоставной. Было еще какое-то царапающее несовпадение между тем, как выглядел этот человек, и тем, как вели себя люди вокруг. Эврай зашел на второй и третий круг, не слишком заботясь о том, что окажется замеченным, пока не понял, что кучники вокруг скрючившегося ничком человека внимательно слушают, что он там говорит в мокрую траву, слежавшуюся хвою и гудящую землю, готовясь подчиняться.

И, явно подчиняясь, двое из них точно так же встали в паре локтей впереди и позади человека, пали на колени и тут же лицами в колени – и замерли. Эврай заложил широкую медленную петлю, считая и запоминая на всякий случай копья, луки и сабли, которые кучники не выпустили даже в крайнем испуге, и сразу почти забыл все подсчеты, зависнув над краем поляны.

Скорчившаяся троица восстала, совершенно одновременно и одинаковым движением, и двинулась вперед – не просто в ногу и подлаживаясь друг под друга, а одним существом о трех телах. Человек посередине оказался стариком, невысоким и щуплым, это было видно даже под двумя накидками разного цвета и длины, а кучники впереди и позади него были крупнее и моложе, но одно на троих движение было не старческим и не молодым, оно было скупым и осторожным: очень прямая спина, голова не прячется от дождя, левая полусогнутая нога вперед – правая полусогнутая рука назад, правая полусогнутая нога вперед – левая полусогнутая рука назад. Будто трех человек вдели в одну пару лыж, причем не только ногами, но и локтями, спинами и головами. Люди так не ходят. Звери так не ходят. И насекомые так не ходят, хотя больше всего троица была похожа на членистоногое, забавы ради решившее шагать в ногу.

Но здесь не забава.

Один из кучников пристроился в спину троице и крикнул, видимо, приказ остальным. Кучники с поляны боязливо, но быстро и умело влились в цепочку, которая поползла к поляне и ялу.

Прав Юкий, подумал Эврай, устремляясь к всполохам над Юлом. С двух сторон враг. И что делать теперь?

И почему нам не дали просто уйти?

Волшба не работала. Озей был к этому готов, был готов к тому, что придется отступать и, возможно, умирать. Но никто не готовил его к тому, что это произойдет так быстро и бессмысленно.

Луки с лодей скверно доставали до берега – мешали дождь и высокие волны. Видимо, поэтому лучники прыгнули в Юл первыми, первыми приблизились к берегу – и открыли огонь, еще стоя по пояс в реке. Некоторые не дошли, ловили стрелу под поднятую руку с луком и будто вдергивались под воду, некоторые падали уже в размазанную ливнем полосу прибоя: Кул не останавливался. Но на всех его не хватало. Большинство лучников дошло, большинство дошедших не отвлекалось на Кула, бегавшего по холмам, окружавшим берег, Перевернутый луг и Смертную рощу, большинство быстро отдышалось и начало попадать.

А за лучниками шли мечники. Они грузились в лодки, но Кул поджег все три и расстрелял половину шестипалых в той, что пыталась двигаться горящей. Остальные высыпали за борт. Плыть и даже продираться сквозь воду им было тяжелее, чем лучникам. Наверное, кое-кто утонул, а кое-кто сбросил перевязь с тяжелым железом оружия. Но на берег выбирались все равно многие, слишком многие. Их было куда больше, чем мары. И они сразу кидались убивать. А мары убивать не умели, хотя уже начинали хотеть.

Озей уж точно.

– Бежать, бежать! – шептал он, глядя на замершую в приседе троицу Перепелов, на которую, вздымая снопы брызг, шумно надвигались мечники.

Перепела рванули прочь, когда первый из четверки шестипалых уже отвел палаш для удара. Они успели, почти. Успели веться в крылья, разбежаться, взлететь и дернуть веревки так, чтобы выдернуть чеки, удерживающие земельные речки, – и те, шипя, размотались длинными светлыми языками почти к самому прибою, заставив мечников споткнуться и съехать по холму, как по раскатанной ледяной дорожке, сшибая и увлекая за собой всех, кто бежал следом. Но один из мечников, падая, сумел швырнуть то ли нож, то ли дрот. Видное даже сквозь плотную сеть дождя лезвие ударило Якая в ногу и отлетело в сторону, а Якай, теряя высоту, стал падать в другую сторону, еще свободную от земельных речек. Вокруг него тут же мелькнула пара почти незаметных стрел, а от берега навстречу падающему крылу карабкался шестипалый, не охваченный свалкой.

Озей повел взглядом вдоль берега. Гусята и Перепелята везде успели сбить первый наскок земельными речками и уйти успели почти везде – почти. Пара Гусят на ближайшем, самом неудобном склоне, круто забирающем вверх, сшиблась крыльями, которые, кажется, сцепила то ли случайная, то ли небывало умная стрела. Крылы дергались, пытаясь разъединиться, а на них уже набегали сразу двое мечников – не снизу, а чуть сбоку, где можно было не бояться поскользнуться на земельной речке.

Озей отчаянно обернулся к Арвуй-кугызе. Тот смотрел на мечников, распахнув глаза, как будто считал про себя. Лицо было молодым, а глаза даже старее, чем всегда, и старели прямо сейчас. Это не спасет, подумал Озей, и раз-два не спасет, хоть ты пятьсот раз повтори, и рванул чуть выше по склону.

Ему повезло, что крылы не успели размотать следующий ряд земельных речек, ждали, пока поднимутся шестипалые, – а Гусятам повезло, что Озей успел. Он бросился, раскинув руки, на почти добежавших шестипалых. Озею тоже повезло: зацепил обоих мечников, сшиб, кувыркнулся вместе с ними по склону, не поймав лезвие в живот, упал на земельную речку, с трудом, но выдернул руки из-под трепыхания шестипалых, перевалился вперед, приподнялся, ловя равновесие, как в детстве, долетел до конца земельной речки на полусогнутых ногах и вовремя спрыгнул с нее на траву, пробежав еще немного по дуге, которая позволила уклониться от метнувшегося навстречу мечника.

Мечник не отставал. Озей кинулся вверх по склону, поскользнулся, упал и с трудом повернулся, чтобы встретить врага ногами или хотя бы взглядом. Мечник замахнулся и рухнул мимо, безуспешно ловя замолчавшую в его горле стрелу. На его месте тут же вырос второй мечник, почти донес лезвие до лодыжки Озея, но тот успел поджать ноги – а мечник отвалился, мотнув головой с выросшим из виска оперением стрелы.

Третий мечник, грузный и в возрасте, замедлил шаг, огляделся по сторонам, тяжело дыша, улыбнулся и молниеносно ударил без замаха. И упал. Озей прошипел в два приема – от боли и выпуская дух от тяжести рухнувшего на него шестипалого. Он с трудом выбрался из-под трупа, оцарапав грудь обломком стрелы, ощупал бедро – порез был длинным, но неглубоким, – выкрутил палаш из пальцев трупа, пару раз махнул им, приноравливаясь, и, хромая, зашагал вверх к раскачивающимся спинам шестипалых.

– Там кучники! – закричал Эврай, еще не приземлившись. – Степняки из леса идут, полсотни!

Арвуй-кугыза быстро взглянул на него и уставился себе под ноги. Эврай подбежал к нему, с трудом выдираясь из крыла, и повторил, тяжело дыша:

– Кучники вышли из леса и стоят! Полсотни их, вооруженные!

Молния ослепила светом и беззвучным схлопыванием тьмы, из которой вырос Юкий. Он хлопнул Эврая по плечу и закричал сильнее грома:

– Видишь, как хорошо, что слетал!

– Чего хорошего? – спросил Эврай, переводя отчаянный взгляд с Арвуя-кугызы на Юкия. – Чего хорошего?! С двух сторон сейчас ударят, и всё!

– Почему всё? Готовились же, забыл, что делать? Пошли, поможешь собрать пятерку. Если цела.

Последние слова Юкий произнес еле слышно. Мог бы и громче, Эврай все равно не обратил бы внимания. Он смотрел на Арвуй-кугызу, который, опустив руки и прижав кулаки к груди, брел вверх по холму, не переставая бормотать что-то, неслышное под дождем.

– Пошел, да? Все дохнут там, а ты пошел? – заорал Эврай ему вслед.

– Молчи! – рявкнул Юкий, но Эврай уже неловко сбегал, вправляясь в крыло, по склону, а в низкое небо скакнул в очень опасной близости к шестипалым и их стрелам. Впрочем, они были слишком заняты попытками зарубить Якая, который, отступая, сшибал мечников уже третьей и четвертой земельной речкой.

Найти растопку оказалось почти невозможно: ливень был сильным, упорным и пронырливым, он не оставил сухих мест ни во мшанике, укрытом лапами самых раскидистых елей, ни в сердцевине редкого сухостоя. Кошше все-таки набрала пучок легких, а значит, непромокших веток и обломков в середке буреломной кучи и понесла их, сгорбившись, у живота, чтобы прикрыть от разлютовавшего дождя. Молния на миг сделала лес серебристо-черным, с неба отвесно ударил ветер, и Кошше заспешила. Мальчик вырос в городе, но был, как и Кошше, степняком – значит, грозы боялся смертельно, даже если пока не знал об этом. Навес из лапника и веток, наспех сооруженный Кошше, спасал от дождя и молний, но от страха спасти не мог. Особенно если уступил ветру.

Навес держался. Кошше увидела это издалека, успокоилась и чуть сбавила шаг, уже не так рискуя потерять равновесие на скользких кочках и корнях. И замерла.

Мальчик смеялся. Негромко, еле слышно, но вполне определенно. Как не смеялся, наверное, с младенчества.

Кошше осторожно, чтобы не хрустнуть веткой, не показаться раньше времени и не спугнуть, подошла к навесу окружным путем и увидела, что мальчик не просто смеется, он играет. Не с игрушкой, не с человеком, слава небу – со зверем. Небольшим, быстрым, юрким. Хвостатым.

Зверь прыгал через вытянутые руки и ноги мальчика, струйкой вылетал из его сомкнутых ладоней, с размаху исчезал подмышкой и выпрыгивал с плеч, небрежно махнув длинным и вроде не слишком мокрым хвостом по лицу мальчика, отчего тот заливался счастливым смехом.

Кошше, сперва окаменевшая от ужасного предчувствия, чуть обмякла, отогнала от себя живую картинку мелкого хищника, вгрызающегося в детское горло, и принялась давить в себе порыв подойти и прекратить безобразие: зверь дикий и грязный, может укусить и царапнуть, даже если того не хочет, такие игры плохо кончаются, не увечьем, так заразой. Порыв все равно победил, Кошше сделала решительный шаг, но тут мальчик засмеялся совсем звонко, ухватил зверя и, обняв, прижал к себе, грудь к груди, голова к щеке. И зверь замер, лишь чуть подрагивая хвостом то ли из вежливости, то ли от неудовольствия. И Кошше замерла тоже.

Она медленно выдохнула, делая шаг назад, наступила на что-то здесь неуместное, торопливо обернулась и оказалась лицом к лицу со столь же быстро обернувшейся и еще более, похоже, изумленной девкой из колдунов. Та стояла не дыша, придерживая левой рукой самодельную котомку, скрученную из перекинутого через шею длинного платка, а правой опиралась на испачканную в земле сучковатую дубинку.

Кошше помнила девку – та приставала с какими-то расспросами к отроку в баулы. И зверя ее тоже помнила, оказывается, а не сообразила вот, что где зверь, там и хозяин. Надо ее успокоить, подумала Кошше, улыбнулась, подбирая слова, и для начала показала, что руки у нее заняты растопкой.

А девка ударила Кошше дубинкой по голове.

Гром застрял в черепе Кокшавуя и что-то сделал со слухом – теперь всё звучало плывуще и пронзительно, как после выныривания, когда вода еще гуляет в одном ухе, а из другого уже вытекла. Иначе ныл ветер, иначе цокали капли, иначе ревел Юл, и совсем не стало слышно людей, даже умирающих. Не нравятся им мои песни, подумал Кокшавуй оскорбленно, предупреждают, и замолчал, глядя, как Вайговат подходит к уродливому железному пеньку, проверяет прочность силового стебля, прилаживает его виток к плоскому участку и бьет по нему извлеченной из поясной сумки снастью – кажется, тяжелой и металлической, вроде кузнечных, не очень поощряемых в земле мары и прямо запрещенных рядом с Патор-утесом. А тем более на утесе.

Стебель брызнул искрами. По лопаткам Кокшавуя прошла крупная дрожь. Небо заворчало. Вайговат ударил еще раз – и искры исчезли во вспышке неурочной молнии, а гром, только что докатывавшийся из-за леса, теперь вывалился прямо на макушку. Кокшавуй открыл рот, чтобы предупредить Вайговата, а лучше прикрикнуть на него, что доиграется. И тут сообразил, что для этого они сюда и добрались – чтобы доиграться. Так что лучше бы Вайговату не мешать, он знает, что делает, пусть даже делает неправильно – это лучше, чем не делать. К гневу богов мы прислушивались, когда боги были нашими; теперь они не наши и, говорят, мертвые, чего их слушать.

Зря открыл рот, получается, подумал Кокшавуй смущенно и, чтобы не зря, запел снова – теперь уже про Патора-кузнеца. Вайговат раздраженно вскинул лицо, которое тут же изменилось на внимательное и понимающее, показал, чтобы Кокшавуй держал свой конец стебля прочно и натянуто, и стал подпевать. Как умел.

Не умел никак, конечно: орал, не угадывая слова и даже длину строки, раздирая Кокшавую голову и сердце, оскорбительно криво и совершенно неправильно, мимо лада, строя и размера.

Кокшавуй запел громче, а Вайговат – еще громче, против всех законов, правил и богов, а запретные для произнесения вслух слова «Сковал бы нож прочнее жизни, сильнее смерти» просто проорал – и врезал по стеблю изо всех сил.

Искры взметнулись к небу, и небо вспыхнуло.

Вайговат широко улыбнулся и исчез. Кокшавуй успел удивиться этому, но не успел понять, что исчез тоже.

Серебряный гриб жевался с трудом, будто илистый песок, но хотя бы не имел мерзкого вкуса. Он не имел почти никакого вкуса, даже грибного. Немного пах листом хрена, но рот запахов не различает. Впрочем, нос тоже уже ничего не различал, он распух и не принимал дыхание. Айви плакала.

Айви успела найти гриб до полудня и не выпустила из виду, даже когда он спрятался. Сидела рядом, любуясь прозрачной серебряной шляпкой, исчезающей, едва отведешь взор, жалела себя, чуть не плача, и придумывала желание. А затем пришел враг. И Айви заплакала.

Айви плакала, потому что смотрела на пылающий Юл, на берег яла, на смерти там и здесь, не слишком понимая, что за клочья огня роняют на лоди крылы и даже птены и удается ли другим крылам сшибать шестипалых, на скорости падая почти к самой земле с туго натянутыми то ли веревками, то ли силовыми стеблями. Она видела плывущие по Юлу тела в походной одежде мары, в основном женские, видела, как то один, то другой птен валится с высоты явно не по собственному желанию, а вспышка молнии заставила Айви увидеть сверкание лезвий, которыми шестипалые добивали упавших или догнанных, – и жевать сильнее, до боли под глазами и за ушами. Жевать и шептать сквозь нажеванный ком, сопли и слезы: «Чтоб вы сдохли. Чтоб вы сдохли и дохли всегда. Чтоб…»

Новая молния вспыхнула прямо над головой, мгновенно обсушив Айви до треска и звона, сгустив кровь, застывшую в венах и жилах, в сотканную из черных червей тень бесцветных силовых линий, распяливших мир, а небо превратив в ревущую пустоту без дна, цвета и границ, за которые можно было зацепиться, и эта пустота начала всасывать весь Юл и всё, что было в нем, на нем и при нем, и Айви повалилась в эту пустоту, не понимая, где верх, где низ, где ее рука, а где Патор-утес, такой же маленький и белый, к тому же треснувший пополам по тоненькой неровной линии и отбросивший ненужную половину в руку Айви, в тело Юла и на палубы лодей. Маленькая половина утеса рухнула сквозь мгновенно сложившиеся горелые мачты, сквозь толщу воды, сквозь покачивающиеся в тихом водном глазу между бортами тела, сквозь донные отложения – и с невозможной силой ударила в тысячевековое ложе реки.

Небо закрылось, мир стал черным, в лад грому взревел и зашипел Юл, давно не принимавший такой тяжести. И ответил.

Две толстых белых стены воды и пара поднялись в небо и застыли. Айви, обмерев, успела рассмотреть вытянутый к тучам косяк серебристых карасей, раскинутое снежинкой тело шестипалого и мохнатое дно лоди, обрамленное изумительно ровной пеной.

Стены рухнули, и мир превратился в дикий черно-серый ураган, с ревом бьющий одновременно во все стороны. Он усадил Айви в траву мокрым теплым толчком в лицо и грудь, неуловимо поменял право и лево, издали торжественно показал с разных боков странно знакомую лайву – и повел ее к Айви, медленно ускоряясь.

Айви зажмурилась, чтобы проглотить грибной ком, без чего не удавалось вдохнуть, распахнула веки и с силой вдохнула, вместе со странным воздухом, одновременно сырым, пересушенным, прохладным и жарким, вбирая в себя зрелище лайвы, как будто притягиваемое вдохом Айви.

Айви, костенея, сообразила, что это не просто зрелище, это настоящая лайва, подброшенная волной от рухнувшего утеса, падает на Заповедный остров. Айви поняла, что ее, пусть и сидящую на высоком взгорье, лайва, скорее всего, минует, со всего маху опустившись за ее спиной, ближе к опушке леса. Айви начала выдыхать с облегчением – и краем уха сквозь свист, плеск и грохот услышала визг Луя и вякание степного ребенка. Он опять что-то спрашивал удивительно спокойным голосом на совершенно непонятном языке, как спрашивал всю дорогу до берега.

Айви уже не успевала обернуться – она и так знала, что степной ребенок так и сидит под прикрытием боярышника с Луем на коленях, что боярышник не сможет прикрыть его от падения огромной лайвы и что метнуться и вытащить их оттуда невозможно. Айви успела на остатках выдоха прокричать что-то непонятное ей самой, вспухая от толчка закостеневшей в венах крови и выкинув руку с остатками гриба так, как выкидывал навстречу ей руку кто-то очень похожий на нее с кормы проплывавшей мимо тихой лайвы, очень похожей на эту, точно такой же, той же, – и зажмуриться, падая от сокрушительного двойного удара ветром и волной.

Озей не увидел падения утеса. Он неуклюже наскакивал на пару шестипалых, нагнавших Якая между двумя земельными речками, поскользнулся и беспомощно валился наземь, понимая, что выпавший из поля зрения мечник сейчас разрубит и Якая, и его, а Озей даже не увидит – и в этот миг Юл вздохнул, и берег упал на пол-локтя.