Последнее время Идиатуллин Шамиль

– Эбербад, я нашел, – услышал Альгер слабый голос далекого незнакомца, задумался о том, откуда здесь взялся незнакомец, поспешно захлопнул рот и прикрыл его ладонью, сообразив, что это никакой не незнакомец, а он сам говорит, обращая внимание рехнувшегося Эбербада на себя и на ни в чем не виноватую кочмацкую девку, и что самое мудрое, что он может сейчас сделать, – это схватить несчастную светлую мягкую за шиворот и бежать прочь, мимо лысого, мимо ворот, мимо прохожих и мимо стражи, надеясь на то, что никто не успел его разглядеть, запомнить и что никто не сможет найти.

Но сил бежать не было, ни на что сил не было, только на то, чтобы стоять и смотреть, как Эбербад вздергивает голову, разглядывает вошедших, и его слипшиеся в кровавые сосульки усы расползаются от улыбки, как ножки надувающейся гусеницы.

– Све-етлая, – протянул Эбербад и отшвырнул рыжую от себя.

Она рухнула на пол и потихонечку поползла, не видя куда: один глаз затягивался огромной опухолью, а нос был явно сломан, с подбородка густо капало. Ползла она куда не надо, к Ульфарну.

Тот, к счастью, не замечал.

А Эбербад медленно восстал и двинулся к двери, радостно причитая сквозь кровавую бороду:

– Вот брат ты братишечка мой милый, вот и нашел, что нужно старику. Сейчас старик отдохнет наконец. Сейчас старик заслужил, так выходит. Сейчас старик получит заслуженное.

– Он меня бить будет? – слишком хладнокровно осведомилась кочмацкая девка.

Она даже не пыталась выскочить в коридор, наоборот, давила дверь лопатками, будто нарочно, чтобы та закрылась потуже. Лицо у девки покраснело, словно от удовольствия, только складка между бровями осталась белой.

Альгер поспешно замотал головой, и Эбербад, улыбнувшись еще шире, повторил это движение так, что с усов сорвалась пара густо черных капель.

– Зачем бить? – удивился он. – Я женщин не бью, миленьких таких, мяконьких таких, светленьких… Вот эту я же не бил, несмотря что рыжая.

Он попытался, не глядя, ткнуть рыжую ногой, но та уже отползла, так что Эбербад потерял равновесие и чуть не рухнул на пол.

– Сделаешь хоть что-нибудь? – уточнила светлая, зыркнув на Альгера и снова уставившись на Эбербада и немного на Ульфарна.

Тот порыкивал все ритмичней и на происходящее рядом внимания не обращал.

– Эбербад, ты рехнулся? – слабо спросил Альгер сквозь ком в горле и груди. – Стража же… Повесят же.

– Меня? – изумился Эбербад. – За девку продажную – меня, воина, честного командира, который кровь за вас проливал?

– Вот так и проливал, значит, – сказала светлая, присев и качнувшись из стороны в сторону.

Коленки у нее, видать, тряслись, сколь бы твердым ни оставался голос.

– Сла-адкая, – промычал Эбербад. – Сейчас- сейчас, покажу как.

Он внезапно очень трезво посмотрел на Альгера и сказал:

– А если что – откупишь. Ты мне жизнь должен, помнишь ведь? Вот и плати, братишка.

Он кинулся на Альгера, и Альгер, не думая, рухнул набок, выдергивая нож, но не смог выдернуть, поскольку на ножны и рухнул.

Удар, шипение, легкие шаги.

Альгер завозился, перекатываясь на спину, и обнаружил, что Эбербад примерно так же неловко барахтается на полу у двери, с недоумением поглядывая на неправильно вывернутую ногу, а светлая идет в глубину комнаты, на ходу поправляя пятку мягкого сапога. Эбербад, значит, кинулся не на Альгера, а на светлую, а она увернулась так ловко, что нападавший влетел в дверь и кулаком, и лицом.

К тому времени, как Альгер понял это и попытался встать, светлая, перешагнув через рыжую, нагнулась к всхрапывавшему все отчаяннее Ульфарну и без размаха ткнула его не костяшками, а мягким низом кулака в загривок и сразу в ухо, повернулась и пошла к Эбербаду.

Ульфарн молча, даже не всхрапнув напоследок, рухнул лбом в пол рядом с головой мелкой девки. И замер.

Эбербад, возможно, понял, что это значит, и попытался собраться, чтобы встретить светлую, а та свела и развела кулачки и легонько, все так же, мягким низом, тюкнула одним Эбербада в глаз, а другим под горло.

Эбербад схватился за лицо и за горло и завопил, сквозь пальцы потекло черное, а светлая, подмигнув Альгеру, издала стон, высокий и такой нежный, что Альгер, потерявшись, выпустил из руки пойманную наконец рукоять ножа, чтобы придавить постыдное и неуместное вздымание плоти.

Эбербад завопил громче и заглянул правым глазом в полные крови ладони. Вместо левого глаза у него было вдавленное синеватое веко, из-под которого будто стекало разбитое яйцо с багровым желтком. Из черной дырки между ключицами толчками бил фонтанчик крови. Светлая тоже простонала еще сильнее и нежнее, отряхнула и сунула в тонкую подошву сапога похожий на спицу клинок, присела перед Альгером, смотревшим на нее с виноватым испугом, ловко выдернула его нож и полоснула по шее.

Альгер поморщился от короткой боли и мерзко затопившего рот и горло душного потока, тронул скользкую шею, ужаснувшись размеру раны, которую трудно будет зашить, да и шрам останется, и жалобно поглядел на светлую.

Зови лекаря, попробовал сказать Альгер, соображая, что правильнее: позволить крови стекать на пол или глотать ее, что плохо для желудка, – но не смог ни сказать, ни понять.

Эбербад за спиной девки закричал отчаянно. Светлая тоже увеличила громкость и торжество стона, так что во дворе или на улице засмеялись и подбадривающе засвистели. Очень недалеко отсюда. Там, оказывается, продолжалась и будет продолжаться нормальная человеческая жизнь. А здесь была только смерть, умеющая счастливо стонать с каменным лицом и по колено в крови.

– Я же говорила, о крови не беспокойся, – странно гнусавым, не идущим ей голосом протянула светлая, ловко нашаривая и выдергивая кошелек Альгера. – Не бойся, у тебя быстро будет. Ты парень неплохой, просто обещание держать не умеешь. Можешь посмотреть, что с плохими бывает.

Она очень горячей рукой подняла и будто подклеила тяжелеющие веки Альгера, встала и подошла к Эбербаду.

Тот какое-то время пытался сопротивляться, а Альгер какое-то время смотрел, что бывает с плохими. Но оба не успели пожалеть о том, что были недостаточно хорошими.

Последнее время наступает и выходит по собственному усмотрению.

2

Небо было, как всегда, огромным и всеобъемлющим, перечеркивавший небо Гусиный путь остро сиял, как солончак в полдень, сияли и созвездия, названия которых она не знала, поэтому придумывала сама: Стадо жеребят, Лепешка, Котел с Бараньей ногой, Брат и Сестра, – и каждая звездочка была как прокол черной страшной бездны, сквозь который ночью пытается продавиться невероятный жар ночного, спрятанного, но куда более лютого, чем дневное, солнца, чтобы упасть на землю и сжечь ее. Если небу, которое днем и ночью любуется на землю и живущих на ней людей, перестанет нравиться вид, оно позволит ночи затянуться. Тогда ночное солнце сквозь проколы звезд доберется до земли – и наступит Ахыр заман, Последнее время. Но пока небо терпит. Раз за разом приходит рассвет, и дневное солнце выталкивает ночное из дозволенного участка мира.

Наверное, так будет и сегодня, сонно подумала она и прикрыла глаза, но тотчас поёжилась. К костру шел Тотык, разговаривая с кем-то на незнакомом языке. Язык был странный, с неправильными твердыми звуками и какой-то неровный, будто говорящий подпрыгивал, отчего тон бродил вверх-вниз, а слова точно обрывались и начинались с середины. Тотык сам не слишком умел обращаться с этим языком, поэтому слова у него звучали то слишком гладко, то потешно, а иногда не выходили совсем, и он с усмешкой переходил на родной. А его родного почти не знал собеседник Тотыка. Самые простые слова он произносил грубовато и неверно, да и голос у него был сипловатый и сдавленный. Но друг друга они понимали.

Собеседник негромко настаивал на чем-то, а Тотык пытался отболтаться, со смешками и вроде бы вполне добродушно, если не расслышать брошенное вполголоса «Знаю я, что должен, потрох ты рыбий». Рыбий потрох у Тотыка был худшим ругательством, хуже оскорблений крови, матери и даже неба и отца.

Ей показалось, что и впрямь пахнуло рыбой, сырой вспоротой, затем сильнее – жареной, а затем отчетливо – просто углями на горячем железе, и она, так и не рассмотрев ничего, кроме двух зыбких силуэтов на фоне огня, поспешно прикрыла глаза, стараясь дышать ровно. «Мальчик, спать», – подумала она почему-то. Щеке стало жарче, над веками загуляли красные и желтые полосы. Сипатый что-то сказал, Тотык возразил, утомленно добавив:

– Сядь праведно.

Она не поняла, что это ей, и Тотык предупредил уже знакомым тоном:

– Накажу. Глаза открой и сядь праведно, на тебя посмотреть хотят.

Она без суеты, но и не мешкая, заворочалась и села на кошме, не поднимая головы. Жаровня с углями приблизилась, почти обожгла левую щеку и заставила выбившиеся из-под платка волосы скрутиться, воняя паленым, прошла кругом мимо лба к правой щеке, опустилась к подбородку. Твердый холодный палец, воняющий не рыбой и не углем, оказывается, а мокрым железом, ткнулся в губы – она вздрогнула, – приподнял верхнюю, оттянул нижнюю, проехал от переносицы к кончику носа и убрался.

Она поспешно отъехала по кошме назад, боясь поднять голову. Сипатый усмехнулся, они с Тотыком опять заспорили, причем Тотык злился все сильнее, повторяя то «Кошчы», то «Кул», и вдруг похлопал ее по плечу, веля встать, и сказал на понятном языке:

– Кула бери, если хочешь, я не возражаю, приказ есть приказ. Девку не отдам. Кто в даваре служить будет, стряпать, котел мыть?

Сиплый как будто поддакнул ему и засмеялся. Тотык зло возразил:

– Да она мелкая еще, под небом-то не греши.

Сипатый, подняв жаровню повыше, снова осмотрел ее и легонько, так же, как по носу, провел пальцем по ремням от горла до живота. Она вздрогнула и вцепилась в штаны на бедрах, отчаянно боясь поднять взгляд. Нельзя встречаться глазами, как будто она согласна, или не согласна, или свободный человек, а не Кошчы.

Сипатый что-то задумчиво сказал, Тотык ответил и вполголоса добавил:

– Не бойся, не отдам тебя. Да ты и большая для него, ему соплюха нужна. Пусть Кула берет.

Какого Кула, мучительно подумала она, но не та она, что сидела недалеко от костра, покрываясь потом, ледяным от ужаса и немножко знойным от жаровни, а другая она, наблюдавшая откуда-то сверху и сбоку, ниже неба и выше костра, но сипатый опять длинно заговорил, сбивая с мысли, и Тотык кивнул чуть в сторону, где кто-то спал на такой же кошме, или не спал, а, как и она недавно, делал вид, что спит, обмирая от страха и тоски.

Сипатый цыкнул и сказал – и она вдруг его поняла, не она, вернее, а та другая, что смотрела со стороны, и не поняла, а как будто после долгого перерыва услышала песню на чужом языке, который выучила только сейчас.

Он сказал:

– Обидно, что тебе девка, а мне мальчик. Хоть жизнь ей облегчу слегка.

Холодный твердый палец уперся ей в подбородок, поднимая лицо. Она решилась поднять и глаза – и в глаза ударило ночное солнце, сломав ей голову светом, болью и невозможностью дышать.

Мальчик закричал.

Она села, судорожно пытаясь вдохнуть, и какое-то время металась невидящим взглядом по негустой тьме, а руки нелепо, как будто сроду не учились ничему, то болтались в воздухе, то накрывали переносицу, в которой клокотали вся кровь и вся боль мира. Тут она вспомнила – мальчик закричал! – откинула простыню и повернулась к мальчику.

Мальчик не кричал, а спокойно дышал, сомкнув длинные ресницы, и луна нежно держала его прозрачным серпиком за обвод щеки, только этим да пятнышком на кончике носа обнаруживая свое присутствие в каморе.

Некоторое время она наглаживала воздух над мальчиком, как учил Золач, евнух, – не столько для того, чтобы убрать дурные сны, сколько для того, чтобы самой окончательно вынырнуть из дурного сна. Это ведь в ее дурном сне кричал мальчик, и это был не ее мальчик, а другой, но тоже ее, хотя такое невозможно – и вообще, и потому, что свои не забываются. Тем не менее она честно попыталась вспомнить, но, как всегда, лишь ухватилась одной рукой за невыносимо занывший нос, другой – за горло, чтобы сдержать тошноту.

Ей, наверное, надо было чувствовать благодарность к сипатому. Ее ведь и впрямь почти не трогали, а когда пытались тронуть, сразу отставали. Оно и понятно: днем гнусавит и дышит с похрюкиванием, ночью храпит на полдавара, а нос кривой и с течью всегда, днем и ночью, зимой и летом. Она и сама к такому привыкла, и, когда пять лет назад узнала, что хороший лицеправ может все исправить за полчаса, долго колебалась, не дороговато ли пять мерок за такую быструю, необязательную, да еще и болезненную, говорят, переделку. Насилу себя уговорила и ни разу не пожалела – ни о деньгах, на тот момент составлявших почти все ее скопленные за полтора года запасы, ни о переменах.

Из носа перестало капать, мужчины и даже некоторые женщины, в том числе давно знакомые, почти сразу начали разговаривать, трогать и предлагать всякое, что сперва пугало, потом радовало и занимало, но после надоело – ну и мальчик образовался. Отучаться от гнусавости пришлось довольно долго, нос до сих пор подтекал на сильных чувствах, переносица ныла перед дождем и в миг ярости, а от храпа, если верить отцу мальчика, не получилось избавиться до сих пор. Она и сбежала-то, чтобы не мешать спать хорошему парню. Ну, сама так считать привыкла, во всяком случае, – и кто докажет, что было не так?

И все это время она надеялась, что встретит сипатого. И боялась, что встретит его. Надеялась отомстить – и боялась, что слишком увлечется.

Сипатый наверняка давно сгнил, он, судя по голосу, был в возрасте уже тогда, предмет его занятий редко сопряжен с долгожительством, да и пограница союза со степью за дюжину лет пережила столько палов, засух и показательных охот на разработчиков, рейдеров и работорговцев, что шансов дотянуть до встречи с нею у сипатого почти не было.

Она хорошо это понимала – но еще лучше понимала, что ищет сипатого в каждом мерзавце и что первым делом сломает мерзавцу нос, а дальше уж куда вдохновение выведет. Тотык говорил, что без вдохновения воин равен мяснику, а мясники быстро тупеют.

Вдали вскрикнули, но не мальчик, а женщина или девица, и не истошно, а будто останавливая кого-то. Не самый обычный для предрассветного часа звук: в это время положено или храпеть, или сонно бормотать, собираясь на службу, или утомленно ругаться вдолгую на излете затянувшейся гулянки.

Впрочем, больше не кричали и не шумели. Бывает и такое. Хозяюшка отогнала перебравшего постояльца, веселая девка обуздала позволившего себе лишнее гостя, а может, девчонка шуганула козу от мусорной кучи.

Она послушала еще немного, почти успокоилась, но на всякий случай, с шептанием мазнув рукой над головой мальчика, тихонько встала, поправила лоскуты баулы, подтянула распущенные на ночь ремни, влезла в войлочные туфли, с удовольствием ощутив пальцами левой ноги твердую холодную помеху, подошла к двери каморы, прислушалась, бережно, не скрипнув и не потревожив прохладного тока воздуха, приоткрыла дверь и выскользнула в коридор.

Коридор был пуст и залит, как воском, черной тишиной. Свет ей и не был нужен. Она уверенно, даже не считая шагов, а будто в такт так и не придуманной песенке, дошла до двери в тридцать пятую камору, она же пятая строчка песенки, очень осторожно, приподнявшись на цыпочках, ухватила за концы деревянную планку над дверью, потянула и на последнем остатке, когда спина уже стонала и готовилась то ли хрустнуть, то ли лопнуть в серединке, без щелчка вытолкнула эту планку вверх.

Беззвучно выдохнула, отбила несколько поклонов на южный манер, сбрасывая напряг в мышцах и суставах, вынула из левой туфли сперва ступню, затем, балансируя на правой ноге, монеты и, не сумев отказать себе в удовольствии повыпендриваться, пока никто не видит, вытянула левую ногу в сторону, вверх, а потом, медленно и четко разворачиваясь на правом носке, выгнула торс, чтобы он и нога были отрезком прямой, поводила этим отрезком, как стрелкой компаса, туда- сюда по линии горизонта, выпрямилась, на том же плавном движении ловко втолкнула монеты в щель над дверью и поставила планку на место. Вернула на место и слегка подмерзшую ступню. Замерла. Прислушалась к себе и к миру.

Все было хорошо. Она была сыта, здорова и в неплохой форме, заработала за день больше, чем за месяц, хоть и куда меньше, чем надеялась, слегка очистила землю под небом и почти выспалась, несмотря на буйный и не то чтобы обыкновенно прошедший день.

Она собиралась всего-то проверить нечаянную наводку. Брунгильда, северная девка, снимала камору в соседнем крыле. На прошлой неделе за поздним завтраком в харчевне она рассказала землячкам, что хозяину терм ко дню стирки или даже ко дню Фрейи привезут на хранение кубышку манихейской теневой общины, и, кабы у девки был серьезный друг с надежным отрядом, можно было бы обеспечить всему отряду долгое безбедное существование в любом вольном городе союза. Северянки с хихиканьем пообсуждали это, посетовали на острую нехватку серьезных друзей, а лучше – целого отряда друзей, которые пригодятся не только в редких случаях, связанных с возможностью обнести манихейских трактирщиков и притонодержателей, но и почти каждый день, а лучше ночь.

Северянки разговаривали весело, уверенно и громко, полагая, что наречие руси, сословия, постоянно передвигающегося по рекам и заливам на гребных кнурах, в прилесных городах не понимает никто. Она тоже понимала с некоторым трудом, столько лет прошло, но главное уловила – и в тот же вечер пошла к термам на разведку. И на следующее утро пошла, и пробыла там до вечера. И так каждый день, пока вчера утром не увидела подвоз кубышки: сперва поодаль остановились три повозки с серьезными мужчинами, которые, побродив по окрестностям, рассредоточились по зданию. После во внутренний двор въехала пара укрепленных повозок и вывернула к главному подъезду. Из терм вышел отряд смешливых парней в черно-белых одеждах и с полностью выбритыми головами – у них, кажется, даже ресницы были выщипаны, – явно веселясь, попрощался с бледным от ответственности хозяином, погрузился в повозки и умчался.

Серьезные мужчины разъехались через полчаса, уверившись, очевидно, что кубышка хранится как надо и где надо.

Еще через полчаса она брела по коридорам терм, приглядываясь, принюхиваясь и выискивая признаки прохода к сокровищам, которые обеспечат ее, мальчика, а может, и детей мальчика на пять жизней вперед. Не успела.

Но жалела она не об утраченной навсегда возможности найти и забрать кубышку – в квартал Фрейи, понятно, ей больше не соваться, – а о том, что не успела услышать голос долговязого урода, терзавшего малолетку. Вдруг он был сипловатым. Хорошо, если был, жалко, что не услышала, – но спрашивать было некогда.

Об остальном она не жалела – ни о том, что зарезала троих, ни о том, что спасла двух продажных девок, ни, понятно, о том, что обеспечила себе и мальчику полгода если не сытой, то сносной жизни и стала на шаг ближе к выполнению главной мечты о тихой сытой жизни вдвоем.

Шага тоже немало. С него всё начинается, многое продолжается и кое-что завершается, иногда даже счастливо.

Со стороны каморы долетел звук. Скрип и вздох. Мальчик проснулся, поняла она и быстро, но по-прежнему тихо пошла к двери, которую оставила приоткрытой. У порога беззвучно шепнула: «Мальчик, спать» – и запнулась, сама не успев понять почему, но мальчик жалобно сказал: «Мама», и она шагнула за дверь и сразу дернулась к пятке, понимая, что бесполезно: клинки остались в сапогах, страж сбоку двигался быстро и умело, так что от лезвия возле уха она могла и не уйти, еще один страж в глубине комнаты держал ее на прицеле, и самое скверное – третий, главный, по всему, страж сидел на кровати, и не просто сидел, а держл на коленях сонного мальчика, приобняв его так, чтобы горло было в сгибе локтя.

Страж двинул локтем, чтобы она поняла, и она поняла, холодея, а мальчик, к счастью, не понял: он хмыкнул и повозил шеей с явным возмущением.

– Мама, мы уходим? – пробормотал мальчик.

– Да, – ответила она. – Не при нем, пожалуйста.

– Умная девочка, – сказал страж, не спеша встал и, издевательски баюкая мальчика, отнес его к пожарному выходу, который она считала наглухо заколоченным и заваленным. Он передал мальчика, пробормотавшего что-то непонятное, но, кажется, не испуганное, в приоткрытую теперь дверцу – с той стороны приняли и унесли.

И пошел к ней.

Она тут же присела, прикрывая голову и грудь.

Помогло это не особо. Зато нос не сломали.

3

– Повезло тебе, русь, – сказал Фредгарт. – Не один пойдешь. Нашли тебе напарницу.

Хейдар поднял бровь.

– То, что я пойду, уже не обсуждается, значит?

– Ну а кто еще. Вот помер бы ты – тогда бы я растерялся, а коли живой, чего думать.

– В следующий раз обязательно помру. Где напарницу-то нашли, в сточной канаве?

– Грязно мыслишь. В термах.

– А. Шлюха?

– По повадкам я бы сказал, скорее, кухарка, если не мясник. Троих там прирезала.

– Боги милосердные. Опоила, что ли?

– Если бы. Вполне бодрствовали.

– То есть она одновременно всех троих ублажала и резала? Фредгарт, ты меня переоцениваешь. Или там не гости были?

– Гости-гости. Арендовали двух девок, отвлеклись на них, тут третья ворвалась и поубивала.

– Слабы мужи вольного города Вельдюра.

– А там только один муж, двое – бродилы-разработчики.

– Ой, – сказал Хейдар очень серьезно. – Даже страшно. Мне дед про таких девок рассказывал. Рост в полдюжины локтей и грудь бронзовая?

– Нет, говорят, обыкновенная, и сама небольшая, и грудь, боюсь, тоже. Про бронзовую не говорили. Быстрая, сказали, очень. Ну и гости слишком увлеклись, одна девка просто измочаленная, ее и ломали, и резали.

– А эта прекратила, значит. Правильно сделала.

– Хуже сделала. Она же бродилу одного на куски просто разрезала, уд с корнем отхватила, печень выкромсала, и все на живом еще.

– Показательно. Степнячка, северная или местная?

– Одета на степной манер, но в ремнях вся, похожа на ваших, кровей всяких намешано, из пограничных, но нам важно, что лесная и речная есть. Звать Кошше, прибыла, написано, от элинов.

– Рабыня?

– Так кто ж скажет. Судя по резвости, запросто. Ты почему так решил?

– В ремнях рабы ходят: их специально в лоскуты одевают, чтобы далеко не убежали, ну и чтобы всё под рукой было, если надо выпороть или на цепь посадить. А кошчы или даварчы – это у кочмаков пленный при лагере: они лагерь «кош» или «давар» называют. Мальчик или девочка, одежда из заплат, тощий, иногда на цепи, обычно из самого вражеского рода. Готовит, казан моет и так далее. Быстро помирает. Ну, или продают их за копейки – аварам, элинам или сакам в рабы, ну или как эту, нам в шлюхи.

– Эта, как видишь, не померла и в шлюхи не пошла.

– Почему? Я так понял, она своих защищала? Или она там не за шлюху, а за охрану была?

– Она там не была. Не должна была быть. К термам отношения не имеет, как и зачем прошла, утаивает, как шлюха неизвестна, совершенно ничем не известна, кроме гостинных записей – здесь не меньше года живет. Сама ничего не говорит. Впрочем, думаю, ее особо и не спрашивали. Девки ее не знают, кроме одной, как раз землячки твоей, она в том же постоялом дворе камору снимала, узнала по описанию.

– А описание откуда?

– Та девка, которую умучили попозже, успела эту Кошше рассмотреть. Видимо, сознание у нее уже мутилось, сказки рассказывает, буквально только бронзовой груди не хватает: говорит, девка как вихрь была – пришла, поговорила, искрошила всех на счет до трех. Но волосы светлые, а глаза черные – нечастое сочетание. Стража за своего мстить горазда, да и манихейцы подтянулись, вот они всех девок в оборот взяли, и одна вспомнила.

– Манихейцы тут при чем?

– Термы манихейские. Тень на Стражу тут же вышла, пообещала помочь – ну и за полдня управились. Ночью в Пристрой доставили, с утра мне донесли, что лесная.

– Как узнали?

– Хватали усердно слишком, в Пристрое сразу пришлось в лечебную тащить, там кровь взяли. Ну и с утра по команде до меня и дошло. Не самая чистая лесная, но дня три у колдунов точно выдержит.

– Понятно. Сильно помяли ее?

– Меньше, чем можно было ожидать. Видимо, не сопротивлялась.

– Чего ж она так непоследовательно? Это несколько разочаровывает.

– Может, спала, может, врасплох застали, может, умная просто. Сам спросишь. Ее везут уже.

– Так. Давай-ка я со стороны пока послушаю, а?

– С чего бы?

– Да вот кажется мне, что сразу ей все карты раскрывать нельзя. Ты ей скажи, что одна она пойдет, и посмотрим. Если послушает, я на следующем этапе присоединюсь и поведу. А если взбрыкнет – лучше, чтобы я для нее дополнительным убеждением стал. Сейчас тратить не будем.

Хейдар улыбнулся, потирая бок, понял, что Фредгарт намерен дождаться более внятного ответа, и нехотя признался:

– Ну, ощущение у меня.

– Опять ощущение. Наградили же боги ресурсами: одним раз в неделю работать нельзя, другие шапку не снимают, у третьих ощущения сильнее приказов. Ладно, иди в слуховую, только тихо там.

Кошше оказалась гораздо мельче и гораздо целее, чем ожидал Фредгарт. Губа разбита, один глаз подпух, держится кривовато, но и всё на этом. Стул был позорный, не седлом, а подставкой под зад, для просителей, опрашиваемых и пытаемых, но девка села на него без колебаний, хоть и с явным затруднением, объяснявшимся скорее ушибами, чем отсутствием привычки.

Хорошо прикрывалась, догадался он, рассмотрев ободранные руки, небрежно замазанные белесой жижей и даже не перебинтованные. Виден опыт. Впрямь рабыней была, причем недорогой, по черному хозяйству. Хотел спросить про это, да передумал. Не особо интересно и не особо важно, как и нелепая девкина одежда – странно, кстати, что ее оставили, в Пристрое ремни отбирают, а тут их дюжины, пусть и коротеньких. Не суть. Он это знание никак использовать не сможет, да и ни к чему демонстрировать ей свой интерес, внимание или участие. Значит, сразу к сделке.

– Я Фредгарт из Ясных, второй всадник вольного Вельдюра, глаз Фафнира и мастер хранителей. Я защищаю этот город и всю прилесную часть великого союза вольных городов от угроз. Я не могу миловать, но могу казнить. Ну и о помиловании могу просить.

Он помолчал, изучая реакцию девки. Реакции не было. Девка туповато смотрела в угол, осторожно трогая разбитую губу кончиком языка. Выглядела она на удивление маленькой и неказистой, а контраст светлых волос и черных бровей, обычно, наверное, впечатляющий, скрадывался несвежестью и общей потупленностью. Но тупая девица не умеет закалывать головорезов и сбегать сквозь бросившуюся на крики стражу.

Хочет поиграть – пусть пока поиграет.

– Ты убила великого ученого мужа, который готовился нас всех спасти. Заметила: жить похуже стало, жалование городским службам срезали, колодцы днем закрывают, в торговле перебои, то мяса нет, то репы, однажды даже горох кончился, помнишь?

Она так и пялилась в угол. Фредгарт с усилием удержался от того, чтобы, обернувшись, тоже заглянуть туда, и продолжил:

– Альгер изобретал способ очистки воды, зерна и мяса. И почти изобрел его, быстрый и чистый, без магии и жертв.

Тут он приврал, на выходе у Альгера ничего существенного не было, но Кошше все равно не отреагировала.

Фредгарт снова заглянул в выписку, поднесенную конвоем. Что ж. Коли единственная ценность для Кошше – ребенок, с него и надо начинать. Ну и заканчивать, очевидно, придется им же.

– Ребенку твоему сколько? Два, три? Без тебя не пропадет, в приют пойдет, а там как получится – в ремесленное вряд ли, скорее, на ферму или в бродилы под присягой. Или у тебя девочка? Тогда, сама понимаешь… А, нет, мальчик.

Кошше слегка пошевелила глазами и сглотнула. Попал.

– В риюте и с мальчиками разное бывает, тоже понимаешь, наверное. Зато накормлен и одет – ну, по возможности. Перебои, надеюсь, не сильно частыми будут, пусть ты Альгера и убила. И болезни, понятно. Каждый третий-четвертый воспитанник умирает, остальные болеют. А что делать? Мальчик ни в чем не виноват, но и я не виноват, и мастер города не виноват. А ты виновата.

Он подождал, понял, что без толку, и сказал:

– Ты женщина умная, решай. Расклад такой: те- бя казнят через пару недель, от силы месяц, если до того в Пристрое не забьют, там за бродил многие переживают. Сына – в приют, там несладко. Это в любом случае произойдет, что бы ты ни делала. Если не чудо.

Фредгарт помолчал. Кошше подняла на него глаза. Она пыталась смотреть туповато, но Фредгарт улавливал почти все мысли, которые клокотали за слишком черной радужкой, и большая часть этих мыслей нравилась ему почти так же, как и умение очень молодой женщины скрывать мысли и чувства.

Серьезный ресурс. Может получиться.

– Я могу совершить такое чудо. Только я. Тебя помилуют – сразу, и отдадут ребенка – скоро. Если окажешь услугу.

– Тебе? – спросила Кошше.

– Городу и народу.

Кошше почти незаметно кивнула и нехотя сказала, снова опуская взор:

– Слушаю.

Еще бы ты не слушала, подумал Фредгарт, сдерживая раздражение, и рассказал про задание: спуститься с северных каналов по Раву в колдовские леса, найти нужного человека, отдать ему камень, забрать цветок и вернуться. К мальчику, к небольшому вознаграждению, если хочешь, к постоянной службе.

– Что за цветок? – спросила Кошше.

– Для очистки воды и еды. Сок в корне особый.

– Что за камень?

Фредгарт улыбнулся. Последовательная.

– Не драгоценный, даже не рассчитывай продать. Хрусталь-волосатик, болванам голову морочить. Гадания, приворот. Слыхала?

Кошше, не отреагировав на вопрос, снова задала свой:

– Почему я?

– Ты Альгера убила, тебе и ущерб закрывать.

Кошше закатила глаза. Фредгарт усмехнулся и уточнил уже всерьез:

– Сама не знаешь?

Кошше повела плечом, но, как и ожидал Фредгарт, попыталась отбрехаться:

– Я в колдовских землях не была ни разу. Могут не пустить.

– Вот и проверишь. Кровь у тебя позволяет, сама злобы не нагонишь – все хорошо будет, и земля выдержит, и местные не заметят.

– А если все-таки не пустят?

Фредгарт чуть развел руками. Кошше, не изменившись в лице, спросила:

– А если не найду человека? Или найду, но он не отдаст мне ничего. Не захочет. Или нет у него растения. Не выросло или сгнило. Всё же гниет, сам говоришь.

Фредгарт пожал плечами.

– Нет растения – нет сделки. Уж постарайся найти и договориться. Остальное за тебя сделают: до каналов довезут, к колдунам доставят и обратно так же. Ты сможешь, верю.

Кошше смотрела на него. Фредгарт подождал и осведомился:

– Твое слово?

Кошше, как и ожидал Фредгарт, все-таки спросила:

– Мальчик где?

– В безопасности. Говори, согласна?

– Он в Пристрое сейчас, я знаю. Пусть его сюда переведут и мне покажут.

– Слово скажи.

– Пусть его к опекунам привезут и поселят. Сейчас же. И мне покажите, что приехал и устроен, с постелью, едой и одеждой. Тогда я всё, что хочешь, сделаю.

– Не наглей. Какие опекуны, где я их возьму?

– К опекунам. В Пристрое его нельзя, – вдруг загнусавив, сказала Кошше, отвернув голову и вцепившись в край стула. Ссадины на руках полопались, набухая кровавыми шариками.

Фредгарт, ненавидя себя, медленно поинтересовался:

– Умереть хочешь? Ладно.

Алые шарики на белом кулаке Кошше лопнули и растеклись от удара тяжелой слезы, упавшей со скулы. Фредгарту показалось, он даже услышал щелчок от падения капли. Больше не слышно было ничего – ни слова, ни звука, ни дыхания.

– Ладно, – повторил Фредгарт. – Дура упрямая. Молись богам своим, что я не… Ладно. Ребенок твой в приюте уже, здесь, в крыле напротив, есть у нас. Отсюда видно.

Он отошел к окну, махнул, подождал и велел:

– Иди сюда. Видишь?

Кошше подошла к узкому окну, вцепившись в нижний край проема, приподнялась на цыпочках, чтобы увидеть с их третьего противоположный второй уровень, на который указывал Фредгарт, и замерла. В окне была видна толстая баба с трехлетним мальчиком на руках. Голова у мальчика была выбрита наголо, как принято у кочмаков, глаза казались неправильно черными даже отсюда, а новенькая одежда сидела неладно: тощеват оказался мальчик.

Кошше смотрела на него очень долго, Фредгарт успел утомиться, но не торопил. Помалкивал. Наконец Кошше оторвалась от окна, с явным трудом добрела до стула, села, рассеянно смахнув кровь с рук, и спросила:

– Подписать что-то надо?

– А ты умеешь? – изумился Фредгарт.

Кошше снова пожала плечами.

– Подписывать не надо. Объясним тебе всё за денек, подлечим заодно, и сразу тронешься. Согласна?

Кошше кивнула и уточнила:

– Денег дадите?

– До дальней пограницы доставим, а дальше деньги не нужны. Но дадим немножко.

– Оружие?

Фредгарт усмехнулся.

– Значит, правда в колдовских лесах не была. С оружием сгинешь сразу, костей не останется.

– В чужом лесу с деньгами, без оружия и одна, – задумчиво произнесла Кошше.

Страшного усилия стоило не брякнуть «Почему же одна», – может, и не сам сдержался, а Хейдар из слуховой взглядом дострелил. Фредгарт кашлянул и сказал:

– Соответствуй месту. Поздравляю, девочка. Ты сейчас две жизни спасла – свою и ребенка своего. Может, и наши спасти сможешь. Иди отдыхай, тебя проводят. С утра начнем подготовку.