Последнее время Идиатуллин Шамиль

– Это правда ты, что ли? Бешеная убийца-кочмачка – здесь, у нас, забесплатно и закованная?

Здоровяк, больно рванув волосы, содрал платок и восторженно сообщил:

– Белая, гляди! Точно она! Праздник пришел – и обслужит нас сейчас, и вознаграждение принесет!

– Думаешь, можно – чтоб обслужила-то? – спросил сипатый, разглядывая Кошше, как тушку в мясной лавке.

– А чего нельзя-то? – удивился стриженый, любуясь широким лезвием; на Кошше он как будто и не смотрел, но указывал безошибочно. – У нее есть куда, у тебя есть чем, в чём вопрос?

– Милая, ты почему не в постели? – спросил Хейдар с лестницы.

– В постели! – воскликнул здоровяк радостно. – Господин знает толк!

– В постели так в постели, – согласился сипатый.

Стриженый, исподлобья вглядываясь в неосвещенный лестничный пролет, сказал:

– Господин, тут работает стража Альдожского края. Это твоя жена? Подорожную твою можно глянуть?

– Да, безусловно, – воскликнул Хейдар с готовностью, спустился, страшно скрипя ступеньками, протиснулся, униженно извиняясь, мимо загородившего проход сипатого, мимо развеселившегося здоровяка, который перекрыл дорогу уже нарочито, подошел к стриженому, возясь дрожащими руками в прорезях неровно запахнутой одежды, достал несколько сложенных писчих и пару твердых пластинок – силовых листков, догадалась Кошше, которая про них много слышала, но покамест не видала, и протянул все сразу, нервно дергая руками. –   Вот, – пробормотал он, протягивая один дрожащий кулак, – нет, вот…

– Да чего ты телишься, – пробормотал стриженый с досадой, сунул нож под мышку и вырвал из обеих рук Хейдара содержимое.

Хейдар качнулся к нему. Глухо стукнуло, стриженый, ёкнув, подпрыгнул на пол-локтя и повалился, рассыпая бумаги, листки и нож, а Хейдар, развернувшись, ударил здоровяка ниже рта. Здоровяк качнулся, Хейдар так же хлестко ударил ровно в тот же клок бороды другим кулаком. Здоровяк рухнул на стол и пополз вниз, стакан стукнулся о стену и соскочил со стола. Хейдар перехватил его, поморщившись, шагнул к сипатому, который шарил по поясу в поисках рукояти, и стукнул толстым донышком стакана в висок.

Сипатый пал, будто его вдернули в пол за ноги.

Хейдар оглядел поверженных противников и снова поморщился. Из-за стойки белым зимним солнышком показалось испуганное лицо хозяина. Хейдар, как бы извиняясь, развел руками, поставил стакан на стол, заправил за ворот выбившийся серебристый кулон на веревочке и принялся деловито разминать костяшки пальцев.

– Ловко у тебя получается, – сказала Кошше и потерла занывший подбородок о плечо.

7

– В общем, помалкивай, виду не подавай и шестипалость не выпячивай.

– В смысле – шестипалость? – обиделась Кошше, незаметно глянув на руки – вдруг и впрямь не то чтобы лишний палец отрос, а просто она как-нибудь неправильно держит руку, позволяя увидеть несуществующее.

Хейдар качнул головой.

– Совсем ты про мары не знаешь ничего, да? Вот и помалкивай и помни, что они и без того на нас с усмешкой смотрят.

– Почему с усмешкой?

– Веселые потому что. Грудь свою увидят – хохочут, не увидят – вовсе умирают. А непривычное для них та еще потеха. Городов нету, живут своим кругом, деревенщины, одни и те же лица кругом, одни и те же голоса, не только интонации наизусть знают, но и наперед кто что скажет – и это без колдовства даже, а колдовство-то у них везде. Любое не свое – такое странное, смешное и глупое, какого ты и представить не можешь. Поэтому ты для них – колбаса, я – картавый, элины – голозадые, и так далее.

– Элины – понятно, они правда без штанов, как и скеты, я знаю. А остальное почему?

– Колбаса – потому что в ремешках, как колбаса в веревочках. Франки, геты, русь и прочие картавые – ну, у нас «р» такое, понятно же.

Хейдар произнес «р» на северный, западный и восточный манер. Кошше повторила про себя, кивнула и спросила:

– А шестипалые?

– А это самое забавное. Из-за счета. Ты после десяти как считаешь?

– Что значит – как? Одиннадцать, двенадцать.

– Теперь по-своему посчитай. Нет разницы?

Кошше посмотрела на Хейдара, как на дурачка. Тот рассмеялся.

– У вас в языке, ну и у мары, одиннадцать – это десять-один, двенадцать – десять-два, точно так же, как двадцать-один, тридцать-два. А у нас, у франков и у других западных народов счет до дюжины, так что одиннадцать и двенадцать – особые слова. Не такие, как двадцать один и тридцать два. Понимаешь?

Кошше забормотала себе под нос, сравнивая. Хейдар продолжал:

– И раз все люди считают по пальцам, то мары и придумали, что у них пальцев десять, а у нас – двенадцать, по шесть на каждой руке.

Кошше спросила, поджимая и разгибая пальцы:

– А на самом деле как?

– Ну и на самом деле шесть, видишь же, – сказал Хейдар, демонстрируя пятерню, рассмеялся и принялся впрямь объяснять на пальцах: – Наши предки, вероятно, считать учились не на двух руках, правым указательным по открытой левой ладошке, а на одной. Кулак собираешь, но неплотно, и большим пальцем считаешь фаланги остальных: три на мизинце, три на безымянном и так далее. С одной руки – дюжина. Считать удобнее, чисел на две руки больше лезет.

Хейдар полюбовался тем, как Кошше шевелит губами, уставившись на полусжатые кулаки, и добавил:

– У них и в неделе пять дней – хотя у вас ведь тоже… Ладно мары еще не знают, что гелы – не до десяти и не до двенадцати, а до двадцати…

И вдруг скомандовал, оборвав себя:

– Сядь. Ни звука.

Кошше, умница, села тихо, ловко и без заминки, и лишь потом осторожно огляделась. Хейдар, поморщившись, ткнул в сторону излучины, убедился, что Кошше поймала лайву взглядом, и опустил глаза. Не было у него ни желания, ни сил смотреть на реку. Поэтому он смотрел на Кошше. Надо же знать ее возможности и пределы.

Они в очередной раз Хейдара удивили. Тихая лайва проползла мимо с мучительной неторопливостью и произвела на Кошше заметное впечатление – но преимущественно эстетическое. Кошше, в отличие от большинства известных Хейдару людей, лайву и увидела, и рассмотрела – судя по скривившемуся рту, во всех омерзительных подробностях, включая охваченный голубым огнем труп на палубе и неторопливо крутящуюся на обломке мачты женскую голову, которую с непостижимой частотой гладит волосатый клок паруса. Но настоящая дурнота, знакомая Хейдару, степнячки, кажется, не коснулась. Надо это запомнить, подумал он, и тут его накрыло по-настоящему.

На сей раз Хейдар не отключился, однако какое-то время – короткое, но достаточное для того, чтобы стать последним, – не мог ничего сделать, сказать, услышать, подумать или даже выдохнуть – боги милостивы, ревнивая смерть пнула упущенную добычу на вдохе, а не на выдохе. Хейдар просто сидел, бессильно и бездумно наблюдая за тем, как Кошше пытается что-то у него выспросить, исчезает – очевидно, отбежав к Эрнвигу, и Эрнвиг появляется, тоже осторожный и притихший после прохода тихой лайвы, заглядывает Хейдару в лицо и, сразу все поняв, благ ему, сажает Хейдара на землю поудобнее, уклоняется, новых благ ему, от ответов на всё более настойчивые вопросы Кошше и все-таки начинает, не благ, а зарубочку ему за это, рассказывать.

Боли не было, была стылая тоска, особенно, что обидно, терзающая не мертвый еще правый бок, а давно ожившие руки, легкие и голову. Тоска раздавила глазные яблоки, корень языка и горло, стала несовместимой с жизнью и упала в желудок горьким ядом.

«…А однажды не появилась, а вместо нее он в воде лицом вниз, ободранный, не дышит, борода по грудь, хотя утром он ее срезал», – услышал Хейдар, понял, что отпустило, и хэкнул яростно и громко, чтобы оборвать Эрнвига и чтобы очистить легкие от застывшего негодного воздуха, быстро вдохнул и просипел:

– И всё.

Эрнвиг умолк, неловко кивнул и вернулся к лошадям. Кошше раздраженно посмотрела ему вслед и уставилась в сторону заката – возможно, чтобы скрыть злость, возможно, чтобы не видеть, с каким трудом поднимается Хейдар. Он старался не быть совсем неуклюжим и не показывать, как ему худо, но получалось, кажется, не очень. Зато теперь оживу быстрее, подумал он неуверенно и понял, что может заплакать впервые за много лет.

Смерть меняет человека не так сильно, как жизнь, но гораздо более неприятным способом.

– Пошли, – сказал он все еще сиплым голосом и шагнул к берегу, правой ногой неровно, левой уже уверенней. – Времени мало.

Причал был почти незаметным – просто неровный деревянный щит над краем воды, огороженный рядком столбиков. Хейдар потрогал крайний столбик – прохладный. Венера стояла над самой высокой сосной, всё как договаривались. Опаздывают, что ли?

На самом деле это Хейдар с Кошше спешат – прибыли на полдня раньше оговоренного срока, да еще посреди ночи. Поклон Эрнвигу, сумел своими мудреными способами узнать про проход тайного лайвуя и срочно договориться с ним о пассажирах. Скиперы не скрывали недовольства, да и цена будет свирепой. Не беда, безопасность и время дороже, Вельдюр заплатит, а с судьбой не спорят.

Он снова потрогал столбик – тот стремительно теплел. Хейдар сказал:

– Пошли.

Кошше моргнула, но не стала ни спрашивать, ни перечить, молодец баба все-таки. Они гулко прошагали к столбику на краю щита, и тут же вдали, едва заметно мелькая на фоне такого же черного леса, проскочил лайвуй, а последняя лодь с шипением подлетела к причалу, остановилась, качнувшись, и тюкнула бортом в ребро щита.

Хейдар шагнул на палубу, отметив, что Кошше не отстала ни на миг, и сунул силовой листок в руки поджидавшему скиперу. Тот мазнул пальцем вверх и вниз, отчего его лицо подсветилось золотым и зеленым, кивнул, возвращая листок, и махнул кому-то невидимому. Лодь задрожала и, чуть заваливаясь на левый борт, устремилась за лайвуем.

Хейдар и Кошше покачнулись, но обошлись без хватаний друг за друга или за натянутые вокруг канаты. Скипер сказал:

– Высадка в воду, за пять минут предупрежу, не успели подготовиться – сами спихнем там, где проезд кончается. Ходу три часа, обождать можно здесь.

Он указал на войлочные валики, привязанные под защитой носового изгиба борта. Хейдар и Кошше вперевалку, не столько от качки и тряски, которых почти не было, сколько от растущего ускорения, добрались до валиков, сели в них – и тут лодь рванула по-настоящему.

Они некоторое время послушали свист ветра сверху, рокот воды снизу, торжественный гул вокруг – и переглянулись, улыбнувшись и тут же вернув серьезные лица.

Кошше сказала:

– Клинки отдай. Я как голая без них.

– Где я их возьму? – удивился Хейдар.

– Отдай.

Хейдар вынул из-за пазухи сверток и протянул Кошше. Та опять заметила серебристый кулон, но спрашивать не стала. Может, после рассказа Эрнвига узнала амулет оживления – Хейдар еще вчера решил не удивляться обилию ее знаний и умений.

Кошше развернула сверток, ловко проверила клинки и принялась упихивать их в подошву. Похоже, пазы слегка засорились. Хейдар украдкой взглянул на кулон – пятно мертвечины возле печени осталось единственным и крохотным: видимо, встреча с тихой лайвой и впрямь была не только болезненной, но и исцеляющей. Жизнь против жизни, смерть против смерти, все как обычно.

– Если местные боги поймут, что это оружие, – помрешь, а то и сгоришь, – предупредил Хейдар.

Кошше кивнула и спросила, так и копошась в подошве:

– Трактирщику худо придется? Из-за нас на нем отыграются.

– Нет, – сказал Хейдар с уверенностью, которой не чувствовал, и, чтобы все-таки почувствовать, слегка развил мысль: – У этих болванов два выхода: или не позориться, и тогда они старательно забудут, как нахватали от старика и девки, – а если ничего не было, то и трактирщик ни при чем. Или, если безнадежные болваны, наоборот, начать трубить, что на них напали залетные злодеи, разбойники, надо срочно их искать и выслеживать. И тут тоже трактирщик ни при чем, мало ли кто у него останавливается. Помогать он нам не помогал, болванам мешать не мешал. Максимум, что могут, – наши деньги у него отобрать как улику. А он, если не дурак, фальшивые подсунет, у каждого трактирщика запасец должен быть.

Хейдар не понял, убедил ли Кошше, но себя убедил вполне. Он хотел было добавить пару назидательных слов про то, что если трактирщик и пострадает, то по ее, Кошше, вине, как по ее вине и случилась вся заваруха – кто просил соваться на глаза пьяным стражам? Казенная служба не для того придумана, чтобы люди вольно дышали и делали что хотят, а для того, чтобы боялись, чтобы всегда помнили про бренность всего и про то, что есть боги и есть начальники, а прочее малосущественно и должно попираться.

Истины были почти бесспорными, поэтому произносить их не следовало. Молчание – золото, слово реченное – ложь, повторенная истина – сигнал к атаке. Не надо давать Кошше повод считать себя атакуемой, и так баба натерпелась. И еще натерпится. Вроде отмякать начала, в доверие входить, пусть дальше входит, сонно подумал Хейдар, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и тут же, кажется проснулся от тычка в бок – к счастью, в левый.

Кошше кивнула на стоящего рядом с ними скипера. Скипер, убедившись, что оба пассажира слушают, сухо сказал:

– Высадка через четыре минуты с того же борта. Стоянка пять секунд. Готовьтесь.

За четыре минуты Хейдар успел проснуться, размяться, осмотреться и убедиться в том, что они летят вдоль земель мары по той части великой реки, которая здесь называется Юл.

Лодь, вильнув, чтобы не зацепить длинный остров, тянущийся вдоль фарватера, полого вписалась в поворот и, теряя скорость, подвалила почти к самому берегу – к счастью, низкому. Хейдар, не мешкая, прыгнул в воду и протянул руки Кошше, но та, не дожидаясь, рухнула следом. Скипер на борту отвернулся и пошел к носу, становясь малым и невидимым стремительнее, чем уменьшалась и исчезала из виду нагоняющая лайвуй лодь.

Хейдар осторожно встал на дно. Оно было твердым. Уже хорошо. Воды Хейдару было по пояс, Кошше по грудь. Они прислушались и побрели к берегу.

Берег был пустым, темным и удивительно чистым, будто причесанным. У них же везде так, вспомнил Хейдар с неудовольствием, переступил ногами, чтобы еще раз убедиться, что земля его пока держит. Кошше вроде тоже неудобств не ощущала, ступни были видны целиком, не тонули в земле и не тлели смертным огнем. Она безмятежно ожимала штанины и подол, кусочками высвобождая их из-под ремней.

Хейдар показал ей, что этим лучше заняться под прикрытием утеса.

Он нетвердо представлял себе охранную систему земель мары и даже не был слишком уверен в ее существовании. Но на этой земле шпионить за тобой могут все, всё и везде, от травинки и гриба до комара и сокола, на берегу, в лесу, в лугах. Спастись от пригляда можно лишь в заповедных рощах, но туда нет доступа не только бездушным тварям, но и чужекровкам, в том числе таким, как Хейдар с Кошше.

Еще можно спастись в местах запретных, куда мары заходить могут, но очень не хотят, и знать, что там происходит, тоже не хотят. Высоченный утес был из таких. Почему – Хейдар не знал, да и знать не хотел, честно говоря.

У подножия утеса Хейдар снял и наскоро отжал штаны, не особо смущаясь Кошше, объяснил, что она может выжиматься и обсыхать без спешки, пока Хейдар обернется. Кошше спокойно ответила, что отставать от него не намерена, как и терять время. Вместе всё быстрее сделаем, и обратно, сказала она, не глядя сдергивая с ноги лоскут ткани, чтобы вмиг отжать и накатать обратно на ногу, стройную и молочно светящуюся в полумраке.

Хейдар с трудом оторвался от зрелища, которое не возбуждало, а странно очаровывало, и сказал: тогда не отставать, не спрашивать и вперед не лезть.

Смертную рощу он нашел быстро, но войти туда получилось не сразу. Сперва Хейдар скрючился и присел от невыносимой рези в печени, а Кошше ткнулась лбом в траву, пережидая тягостную дурноту. От берега нельзя, сказал Хейдар, не слыша себя, прости, я забыл. Обойти надо было.

Он подышал, собрал кулаком липкие нити слюны с приоткрытого, оказывается, рта, с усилием поднялся и побрел в обход. Кошше молча шла следом.

С третьей попытки они осторожно углубились в рощу, сквозь листву которой луна почти не пробивалась, и бродили вслепую, пока не поняли, что мертво стоящий здесь смрад нагретой крови и отчаяние, поднятое странными даже во тьме деревьями, становятся невыносимыми и что ничего, кроме деревьев, смрада и отчаяния, они в этой роще не найдут. Хейдар скомандовал выходить, постарался успокоить мрачно воющую печень и сказал:

– Ладно, понятно было, что никто нас именно здесь круглые сутки ждать не стал бы. Посмотрим, где ждут.

Он, тщательно всматриваясь, отобрал из стопки белых силовых листков один синеватый и побрел вдоль ограждающего рощу колючего кустарника, особо ни во что не веря. Но листок потеплел и даже легонько засветился уголком.

– Работает, – устало сказал Хейдар.

Он повертел листком в разные стороны и пошел туда, куда показывал огонек. Не прямо показывал, просто разгорался ярче, распространяясь на всё большую площадь листка.

Сперва огонек вел к полыхающему за несколько лиг и перелесков гульбищу. Звук оттуда доплывал еле звучным шепотом, но с учетом расстояния можно было понять, что место там было громкое и веселое, а с учетом нарастающего нытья в печени и в горле – совершенно запретное. К счастью, огонек повел не туда, а в сторону, сквозь холмистые проплешины в лес густой. И дальше по нему. И дальше, и дальше.

Хейдар остановился перед очередной слишком ровной и ухоженной для леса линейкой кустов, когда листок заполыхал почти полностью. Он показал Кошше, чтобы помалкивала и не шумела, но она и сама услышала пыхтение и стоны. «Нашли», – губами обозначил Хейдар, подсветив себе лицо листком, который тут же убрал в карман, но успел заметить ироническую гримасу Кошше. Не это она чаяла найти. Да и Хейдар тоже не на такое настраивался.

Расклад вышел неудобным. Мары относились к совокуплениям одновременно слишком легко и слишком ответственно, но вряд ли нашли бы какое-то неудобство в том, чтобы кто угодно, пусть даже чужак, стал свидетелем их любовных утех, тем более в кругу своих. А вот самое невинное общение с любым чужаком для мары считалось странным, неудобным и никак не требующим свидетелей, тем более из своего круга.

Хейдар, как мог, показал Кошше, что нужно подождать, пока парочка разлепится и расстанется. Кошше кивнула, в такт крепнущим стонам отошла и села под ствол сосны, прислонившись к нему спиной и прикрыв глаза.

Парочка громко и с похвальной слаженностью завершила процедуру и с легким хрустом обмякла, шумно дыша, хихикая и почмокивая. Девушка расслабленно протянула что-то хвалебное, парень ответил соответственно. Зашуршала одежда, по меньшей мере один из любовничков встал и пошел – в сторону, судя по удаляющемуся потрескиванию палых листьев и веточек. Хейдар снова вынул листок. Свечение не менялось, значит, нужный человек оставался на поляне. Жаль, не удалось расслышать суть разговора: если они попрощались, можно выйти на поляну прямо сейчас и взяться за дело, пока человек расслаблен и умиротворен. Мечта, а не вариант. Но Хейдар разговора не слышал, поэтому нельзя исключать, что нужный человек оставлен ненужным на малый срок: отошел помочиться или что там мары делают после совокупления, но вот-вот вернется и продолжит. Явно молодые, очевидно дурные.

Лучше подождать, решил Хейдар, сунул листок за пазуху и застыл, не умея ни выдернуть руку, ни отшатнуться, ни просто вдохнуть. Перед ним стоял крупный рыжий парень, совершенно голый. Его глуповато-веселое лицо плохо сочеталось с широченными плечами, бесшумными повадками и тем, как легко и уверенно он движением ладоней заставил Хейдара раскорячиться в воздухе.

Парень поскреб жидкую бороду, переступив с ноги на ногу, но хруст движения раздался очень вдалеке и только после этого каким-то образом кинулся через поляну и упал под ноги парню вместе с удивительно яркой для ночи тенью, которой, оказывается, только что не было. Так умеют боевые колдуны, запоздало и совсем уже бессмысленно не то вспомнил, не то понял Хейдар.

– Ты кто? – добродушно спросил парень. – Зачем подглядываешь?

Хейдар показал глазами, что сейчас ответит, что надо его отпустить, что надо хотя бы обернуться или присесть, срочно, срочно! Но парень ничего не понял, а Хейдар не смог даже захрипеть, когда подкравшаяся Кошше ударила парня клинком под челюсть.

В корень языка, как Хейдар и советовал.

8

Истинное государство создается небом и подчиняется его законам. Государство, как небо, начинается восходом, к которому обращены лица людей, двери домов и надежды мира. По правую руку лежит дневная сторона, где свет и тепло, по левую – ночная, где мрак и холод, за спиной – закатная, где тени и смерть. Восходная сторона дарит жизнь, дневная – изобилие, ночная – отдых, закатная – смерть. Так было всегда. А теперь перестало быть.

– С восхода идет смерть, государь, – сказал айгучи. – Кук-тегин разослал соколов, зовет на общий съезд, причем не на своей стороне, а на нашей. Говорит, сначала было странно, но терпимо: пришли делены, попросили разрешения жить под рукой йорта неба, объяснили не войной или неурожаем, а тем, что Ся сошел с ума.

– Саной земли Ся? – уточнил элик.

– Нет, государь, сама земля Ся. Не родит, насылает болезни, источает горькую воду, превращает траву в отраву, овцы мрут, зерно гниет.

– Камни помнят такое, – сказал элик. – Я читал.

Айгучи кивнул, почтительно выждал и продолжил:

– Государь, следом пришли два других народа, дада и еще один йорт, название которого я не знаю. Они сразу стали вырезать деленов, далее бросились на людей йорта Кук. Тегин понял, что всё происходит против порядка, урезонил подопечных и призвал захватчиков к переговорам. Те сказали: никаких переговоров, просто будем у вас жить. Если не пустите, вырежем вас и вселимся сами. Если не сможем вырезать, умрем правильной смертью, это лучше, чем подыхать в оставленных землях, подобно саранче в мороз. У них половина стада пала.

– Ты ведь знаешь, что со стороны ночи доносят о том же: неурожай, вода горькая, стойловый скот вымирает даже быстрее пастбищного.

– Богатство всегда кончается неожиданно, государь, – напомнил пословицу айгучи, в языке которого, как и в большинстве языков государства, «богатство» и «скот» обозначались одним словом. – Доносят уже со всех сторон, увы.

Элик вздохнул, отхлебнул из пиалы, встал, пршелся по шатру, откинул полог и оглядел степь, уходящую мимо шатров охраны к самому горизонту. Степь была прекрасна и вечна, как небо. Элик не стал высовываться за полог, чтобы полюбоваться гуляющим в яйле дежурным табуном, не стал и высматривать пастбище, недавно перенесенное из-за гряды холмов. Он повертел в руках пиалу с цветочным настоем и спросил:

– Сколько источников испортилось?

– Каждый второй колодец, государь, и до пятой части источников. Как ни странно, зимние пастбища не пострадали, удается частично спасаться перегоном. Надолго ли – не знаю.

– Ты считаешь, ненадолго, – не то спросил, не то согласился элик, не глядя на советника.

– Государь, если правая рука мерзнет и спина мерзнет, значит, пришел холод, который не обойдет голову и грудь. Земля устала от людей и ясно дает это понять. Можно пытаться не замечать этого, можно пытаться ставить йорт на зыбуне, можно варить похлебку из песка – но есть ли в этом смысл?

Элик закрыл глаза, чтобы сохранить степь в памяти, как сохраняют буквы в камне, и спросил:

– Когда предлагаешь провести съезд?

Айгучи почти уже начал отвечать, но оборвал себя и, поколебавшись, заговорил почтительно, но твердо:

– Государь, ты играл в «Цепь падений»? На самом деле люди, скот, дома и государства бегут со своей земли не по своей воле и не оттого, что земля испортилась. Они бы сидели, умирая по одному, по десять и по сто до последнего человека, и вымерли бы все до единого, так и не потеряв надежды, что когда- нибудь смерть устанет и уйдет. А бегут они только оттого, что их выдавливают соседи, которых выдавливают соседи, которых выдавливают соседи. И не так уж важно, правда ли, что у самых дальних соседей земля и вода испортилась настолько сильно, что они помчались прочь с особенной страстью и готовностью проходить сквозь людей, дома и любые границы, поставленные землей и небом. Важно другое: наша готовность. Готовы ли мы умирать до последнего на месте, надеясь, что смерть наестся и уйдет? Готовы ли мы ждать придвигающуюся волну испуганных и злых народов, намеренных пройти сквозь любые стены и границы? И готовы ли мы возглавить эту войну и бежать в чужую землю от своей, становящейся не просто чужой, но враждебной?

Элик вернулся на свой настил, осторожно поставил пиалу и ответил вопросом на вопрос:

– Скажи мне, айгучи, в чем смысл оставления родной земли, ставшей неласковой, ради чужой, которая убьет тебя быстрее, чем успеют населяющие ее люди?

Айгучи поколебался, но все-таки сказал:

– Государь, говорят, только земля устала, а небо нет. Говорят, небо позволило земле, своему любимому ребенку, покапризничать, но не отказало в жизни и другим своим детям. Говорят, всякая земля может изгнать надоевший ей народ, но вместо него должна принять новый. Живущий сейчас быстро сгинет, но для пришлого и вода снова станет сладкой, и земля плодоносной.

– Говорят? – спросил элик.

– Говорят, государь, – подтвердил айгучи. – Говорят сейчас много.

– И про запретные земли, колдовские тоже говорят? Как же они? Как же обет?

– У обета было начало, государь. Значит, должен быть и конец.

– Ахыр заман, – пробормотал элик.

Айгучи поёжился. В устах повелителя государства, простирающегося от рассвета до заката, старушечья присказка «Последнее время» звучала жутковато.

– Башка заман, государь, – сказал айгучи и осторожно добавил: – Или баш заман.

– Другое время или первое время, – повторил элик, помолчав. – Камни помнят и такое. Для нас?

– Для всех, государь. Люди ночи готовятся занять Итиль.

– Если даже их перестали пугать колдуны, значит, ты ставишь верные вопросы, айгучи, – медленно сказал элик. – Собирай съезд, я готов.

– Государь, позволь договорить. Ты не все знаешь.

– Я знаю достаточно.

– Ты знаешь достаточно для войны, государь. А я предлагаю тебе победу.

Часть третья

Переступи вторую черту

1

Он бы их, наверное, и не заметил, кабы не Махись. Махися он не стеснялся, с ним можно поговорить о чем угодно, пожаловаться, даже поплакаться, наверное, – это не по-мужски и не будет такого никогда, но Махись бы понял. А и не понял бы – никому рассказать не смог. И спеть ему можно было – кому еще-то.

Кул и запел, неожиданно для себя. Жаловался на эту дуру Сылвику, которая с ним как с бычком, выдоила без спросу и ушла, а он всю ночь не спал, обмирая от воспоминаний и от задавливаемого желания найти эту Сылвику и показать, что он не бычок, так показать, чтобы она сама растеклась и размычалась, подобно корове в охоте – об этом и запел. О том, что бы он с Сылвикой сделал, и об удовольствии, которое бы она получила, и о стыде, который сам Кул испытывал в связи с таким желанием.

Желание было стыдным со всех сторон. Достойный муж спокойно выбирает из множества жён, которые хотят понести его семя или просто получить настоящее удовольствие от единения. Пятнадцатилетний степной воин еженощно пять раз пересекает степь на лихом коне, чтобы подарить свой жар пяти едва созревшим красавицам, каждая из которых мечтает насладиться его телом и его страстью. Кучник, научившийся попадать стрелой в соперника, так же метко и уверенно направляет стрелу удовольствия в избранную соложницу, а то и нескольких, скрепляя этими стрелами семью, дети которой станут могучими повелителями степи во славу рода, идущего от отца матери и от матери отца. Молодой владыка своего мира полночи не вожделеет холодную жену, годящуюся ему в матери.

У меня, пел Кул под сочувственные кивки Махися, нет ни жены, ни познанных или вожделеющих меня красавиц, ни лука, ни коня, ни степи, ни отца, ни матери, ни рода, ни надежды получить их. Я сам, пел Кул, отказался от жизни мары, я не мары, но и жизни кучника мне не видать, нет степи рядом, нет меня в степи, и не уверен я, что сам я степняк, что степь примет меня, что я выживу в степи хотя бы один день и хотя бы одну ночь.

Каждый день я смотрю в небо и каждую ночь я смотрю в небо, пел Кул, и я не вижу небо таким, каким оно должно быть, я не вижу небо таким, какое оно на самом деле, здесь оно скрыто, заложено, объедено деревьями, утесами и холмами, здесь огромный глаз неба скрыт, залеплен, близорук и обманут, и не будет детям неба свободного вздоха и свободного взмаха, пока они не вырвутся из этого плена, вырваться из которого невозможно.

Я не знаю, пел Кул, что теперь делать, и спросить мне некого. Раньше я мог спросить Арвуй-кугызу, а теперь он ушел, и его уход проделал в моем мире дымящуюся дыру, большую, почти как небо, такую огромную, что дыра вылезла из моего мира в общий, поэтому с самого рассвета от Вечного леса тянет дымом и гарью. Полмира провалилось в эту дыру, лучшая половина мира, и мне придется жить, пел Кул, в оставшейся, дымящейся и горькой, половине, в которой никто не поможет даже советом, в которой никто не знает твоих песен и твоего языка, в которой никто не понимает твоих мыслей и чувств, да и сам ты их толком не знаешь и не понимаешь.

Тут Махись мог и обидеться, потому что он-то многое понимал, но не обиделся, потому что не услышал. Не было его ни по левую, ни по правую руку, ни за костерком. Махись частенько исчезал вдруг и без причины. Но не средь бела дня же, сообразил Кул, запоздало обернулся и оборвал песню.

К костру шли трое, все млады: птаха, крыл и птен. Точнее, четверо. Четвертая, нагловатая куница, мышковала вокруг, то опережая мары, то порская в сторону. Значит, птахой была угрюмая Гусыня Айви. Кул сразу узнал и шибко серьезного Озея. Птен был тоже из Перепелов, но имени его Кул не помнил.

Шли они от Верхнего бора. Туда, значит, перенеслись дуплом, мимо-то не проходили. Кул бы заметил, а Махись еще раньше.

Не уйти ли под навес, подумал Кул, но это было бы проявлением слабости. Да и не факт, что к нему идут, может, мимо проскочат. Куница пошипит, Озей глянет виновато, а птаха, как всегда, пройдет с задранным носом. Всё лучше, чем пялиться будет, как вчера.

Небо, она же вчера все видела.

Теперь бежать было поздно, поэтому Кул суетливо пошевелил ногой угли и так же суетливо потрогал кончиком языка передние зубы. Зубы по-прежнему мешали языку, соседним зубам и всему рту, они были слишком большими и слишком целыми, даже с крохотными зубчиками на кромке. Зубы с зубчиками, смешно.

Страшно.

Кул передернулся и быстро кинул в рот шарик высушенного овечьего творога. Он лишь весной научился скатывать шарики так, чтобы вкус был, как в детстве, с осени пытался. Теперь, когда Кул рассасывал и сгрызал шарик, что-то вспоминалось. Точнее, возникало ноющее ощущение, что вот-вот вспомнится что-то очень важное и мучающее своей невскрытостью.

– Можно? – спросил Озей.

Надо же.

Кул показал лицом, что не возражает, и сцепил пальцы, чтобы не суетиться.

Озей уселся на бревно справа от Кула, птаха и птен – с другой стороны костра, просто на корточки. Куница, как и в прошлый раз, пошла было на запах Махися и тут же перепугалась его, постояла в недоумении, тряхнула головой и хвостом и умчалась дразнить овец.

– Все ли хорошо, милостивы ли боги? – спросил Озей.

Кул подавил вздох и ответил чуть по-своему, но в пределах приличий:

– Слава небу, все благополучно.

Сообразив, подвинул ногой к Озею коробочку с творожными шариками.

– Угощайтесь.

– Признательны, сыты, – сказал Озей и бросил суровый взгляд на Айви, которая попыталась что-то сказать.

Она осеклась и уткнулась подбородком в ямку между ключиц. Ключицы были тонкими, кожа тоже, тонкая и конопатая, как почти у всех Гусынь. Такая быстро краснеет. Сейчас, например, покраснел даже пробор в огненных волосах. Злится, подумал Кул и порадовался, что у него кожа не такая показательная.

Хоть в этом повезло.

– Говори, что хотел, помогу, чем смогу, – сказал он без особой охоты, но ритуал мог растянуться до обеда, а дела не ждут. Ремешки подплести надо, Махися погонять, да мало ли что.

– Кул, ты Позаная сегодня видел? – спросил Озей.

Кул мотнул головой.

– А Чепи? – встряла все-таки птаха, сверкнув желтыми глазами, и покраснела еще сильнее.

– Нет, – сказал Кул удивленно. – Вчера утром только…

Тут он сообразил и слегка разозлился:

– Как я Позаная мог видеть, если он простился вчера? Шутки опять глуповы?

Он решительно встал, осмотрел гостей, проглотил следующую фразу и нерешительно спросил:

– Что-то случилось?

– Ты совсем ничего не слышал, да? – начал Озей изумленно.

Айви оборвала его решительным и каким-то отчаянным голосом:

– Кул, вот что случилось. Позанай с Чепи ночью с Поминальной поляны ушли и пропали, а теперь там негасимый пожар, а следы через луг идут и теряются, вон там.

Она показала в сторону леса, скривившись, потерла подмышку и пояснила:

– Я с утра облетела всё. Ничего. И не улетал никто, и не уплывал, все крылья, самоходы и плавники на месте.

Летают, а жалуются, подумал Кул и показал, что слушает дальше. Айви помялась и продолжила себе под нос:

– И нитка в вороте исчезла, а не порвана, а мы с Луем по следу пошли, след до самого негасимого пожара, а дальше нету, а есть чужие следы, человека, такого чужого, что с мочой, оправляться не умеет…

Последние слова она пробормотала еле слышно, дальше шевелила губами немо. Губы были бледными до прозелени.

Такой бывает разве, чтобы не умел, подумал Кул. С младенчества же все знают: пока сушитель не капнешь, штаны не снимай, пока еще не капнешь, не завязывай. У меня рукава не такие, но сушитель всегда с собой. И что значит – чужой? Какой может быть чужой – на земле мары?

Но эти ждали от Кула не вопросов, а ответов. Кул сел и угрюмо сказал:

– Я не видел никого. Чепи сама после того разбора меня видеть захотела бы? А Позаная – на прощании вроде видал, и всё.

Он вспомнил прощание, на котором чуть не свалился от боли и слабости, едва успевая подтирать и сглатывать хлынувшую носом кровь, снова сглотнул и опять подопнул угли.

Птен пронзительно зашептал, ухватившись за руку Айви, – так пронзительно, что Кул услышал:

– Врет он, врет, как на прощании и всё, он на поминках не был, что ли, он же Арвуй-кугызу обожал прямо – и не пришел, да?

Айви, покосившись на Кула, коротко объяснила:

– Эврай, он не врет. Его поляна не пускает.

Эврай, распахнув рот, уставился на Кула. Кул криво усмехнулся и принялся перевязывать ремешок на ноге. Чем дальше, тем меньше одежда Кула напоминала ему ту, что он носил и видел с детства. Неудивительно. Он кроил и собирал лоскуты и ремни по памяти, многое приходилось делать своими руками. Ставить сложные задачи перед одежным заводом Кул так толком и не научился. Всё вырастало несуразным и приблизительным, ремешки сползали, лоскуты топорщились, ложились неровно и с прорехами, сапоги были слишком жесткими и скользили по траве. Но одеваться как мары Кул не собирался. Пробовал, хватит. Его больше и не убеждали. Видимо, Арвуй-кугыза попросил отстать от Кула после того разговора.

Теперь заступаться за Кула некому – кроме него самого. Как обычно, впрочем.

Заступник для остальных находился всегда – даже для Эврая. Кул вспомнил его – Эврай был немногим младше, просто мелкий очень, и родился, говорят, с пестрым перышком на лбу. Пустившая слух задастая Унась наверняка сама всё и придумала, но дразнили мальчонку то и дело – то кукушонком, то совьим подменышем, подброшенным в колыбель, как в начале времен подбросили Первой жене, безмужней и бездетной, свои яйца Прародительницы юл-мары Гусыня и Перепелка. Дразнили бы и дольше, но услыхала однажды Мать-Перепелка – и шикнула на Унась так, что та три дня не показывалась на люди, пока со своего лица перья не свела, ладно, без отказа обошлось.

Из-за Кула никто ни на кого не шикал.

– Ладно, – неловко сказал Озей, – пойдем мы тогда.

Он уронил под ноги тонкий деревянный обруч – кромку дупла, вырезанного, похоже, из дуба. Эврай, не глядя на Кула, подошел к обручу первым, встал в него и провалился. Видимо, в дуб на окраине Стеклянного леса, рядом с игровой площадкой Перепелок.

Дуб был огромным, сухим и с выдолбленным стволом, пропускавшим сквозь себя даже толстух вроде Чепи. Любых мары. Кул мары не был, поэтому не мог ни летать, ни ходить по воде либо по дну, ни перескакивать из дупла в дупло.

Деревья, выросшие из семян одного прародителя, по сути представляют собой одно и то же дерево. Если дупло в двух таких деревьях пробьет один и тот же дятел, для мира нет разницы между двумя этим дуплами, поэтому влезший в одно из них может вылезти из другого. Годится любое дерево, кроме березы и ольхи. Береза – как мать, она связывает землю и людей, а ольха – как человек, у нее красное тело под светлой кожей. Годнее всех – дуб, он широкий и умеет стоять сухим. А если аккуратно, с разрешения леса и старших, да с правильными словами выпилить такое дупло, то можно носить его с собой и всегда иметь возможность скакнуть за миг хоть через пять дней пути – или насколько там тянется лес мары.

Кулу и любому другому чужаку перескок не давался.

Кул не забыл, как впервые вместе со всеми решил быстренько перенестись из Стеклянной рощи к Зимнему пруду. Все перенеслись, а Кул просто ухнул вглубь ствола и долго, всхлипывая, карабкался к сияющей дыре, потом вытряхивал из-за шиворота труху и мелкий сор, а потом со всех ног бежал к пруду. Зря торопился: когда он примчался, дымясь и еле дыша, всем уже надоело купаться, так что они, беззлобно подначивая Кула, попрыгали обратно в дупло.

Тогда Кул впервые ушел на луг.

Он думал, что научился спокойно относиться к способности любого ползуна играючи делать то, чего Кул, каким бы сильным и обученным ни был, не сумеет никогда. Но сейчас все равно стало немножко обидно.

Айви цокнула, подзывая куницу, налетевшую стрижом, подхватила ее на руки и тоже шагнула в обруч, не попрощавшись. Ну и мира небу. Куница успела хищно прошипеть напоследок. Да пусть хоть лопнет.

Страницы: «« « 23456789 » ... »»