Дипломная работа Панфилов Василий
… но климат позволяет выращивать несколько урожаев год. Палку ткни, вырастет! Ваниль, корицы, гвоздика, хлопок, табак и практически всё, что только можно вообразить, укореняется моментально, идя в рост.
По мнению поселенцев, это искупает все недостатки. Земля и воля! Наверное, это и есть Родина… или нет?
Серафим поднял руку, и не оглядываясь, отсемафорил отделению, распределяя позиции. Сзади зашуршали, послышался сдавленный матерок…
… и справный мужик из Сенцово скривился, как от зубной боли. Выросший близ леса, он искренне не понимает, как можно не уметь ходить по лесу? А то, что лес африканский, эт дело десятое… привыкнуть чуть к местной гадоте и влажному климату несложно. По его, Серафима, мнению…
Обернувшись, он смерил виновника взглядом, пройдясь от криво сидящей на голове кожаной широкополой шляпы, до истрёпанных штанов грубого сукна, заправленных в сапоги. Росточку Серафим среднего, и не так, чтобы очень уж плечист, хотя и жилист.
Однако же испытания и война закалили его наилучшим образом, и встречаться с его колючим взглядом было решительно неприятно. Этот – могёт…
Мужики под его началом тёртые, бывалые, не раз глядевшие Смерти в лицо. Но пластун, повоевавший под началом дяди Гиляя, и не раз ходивший по английским тылам, это совсем другой коленкор!
Устраивать разнос он не стал, зная поперечный характер подчинённого насквозь. Качнёшь етак головой, и всё – сам себя поедом заест! А выговорить ежели, так ажно распирает Ваньшу поперешничать! И сам ведь всё понимает, ан поделать ничего не может – в детстве, сам говорит, недопороли.
– Отдых, – буркнул Серафим, и мужики, переговариваясь устало, начали садиться кто где. Ну а командир, кусая губы и морща лоб, слюнявит химических карандаш и составляет кроки[47]. Дело непростое, и оченно даже сильно, но куда деваться? Ежели командир не умеет честь карту и кроки, то не командир он, а так… человека кусок. Старайся давай, учись, а нет, так и освободи место тому, кто умеет!
А взводные, то бишь корнеты, те и вовсе обязаны не просто карты читать, но и при необходимости и сами кроки составить. Не все пока могут… но это пока, на то и учения, мать их ети!
Посредники…
Покосившись на следующего налегке невозмутимого штабного, обмахивающегося веточкой от мошки, справный мужик из Сенцово продолжил своё занятие.
… раздражают, но ведь на пользу же! Ан всё равно – до бесячки… Зараза такая, ты хоть рожу глумливую не делай! Понятно, што грамотный, других в штаб не берут! Но попроще-то можно? Рожу?
За всё баллы – как прошли, да за какое время. Действия командира при таких-то случаях, и действия подчинённых. А то – оп-па… «Командир ранен, ваши действия!?» И смотрит, как командир подчинённых натаскал.
– Ах ты ж блять! – прервал его размышления вскрик и последовавшая затем суета.
– Семён?! – вскинулся командир, отрываясь от работы, – Ну так кто ж ишшо…
Он устало мотанул головой, поджимая губы. Вот вечно с ним што-то не так, с етим Семёном! Работяга справный, но шаг влево, шаг вправо…. дитя малое!
Хорошо, родители его обженили по уму. Хоть мужики и посмеиваются над тем кто там в дому главный, но Глашка молодец, справная баба. Мужа свово в узде держит, но не напоказ – штоб уважение в обществе не растерял, значица.
– Пиявки? – поинтересовался Серафим, – Да где ж ты так?
– Рубаху расстегнул, – охотно отозвался Устин, раскуривающий сигару, – пока ты не видал.
– Эк тебя испятнало, – мотанул головой командир, оглядывая торс Семёна, покрытый извивающимися пиявками, – впредь наука!
– Семёну-то? – хохотнул кто-то из мужиков, так што даже посредник усмехнулся.
– Везде свой Семён есть, – поделился штабной мудростью, наблюдая, как Устин сигарой прижигает пиявок на товарище.
– Да… спохватился Серафим, – давайте-ка тожить проверимся, мужики! А то мало ли…
Проверились, и по рукам пошла фляга из выдолбленной тыквы, туманом легло на полянку облачко табашного дыма. Без излишку, потому как все люди взрослые и понимают плепорцию.
Галеты, сухой сыр, вяленое мясо, разговоры… Кому-то понадобилось удобрить кусты, и всё – подхватились, как и не было на поляне мужиков.
По всем правилам пошли – с арьергардом, авангардом, боковыми охранениями, прикрывая друг друга. В руках винтовки, на поясах ножи, одёжка цвета хаки, и таких групп ко Кантонам – тысячи.
Патрулирование территорий, совмещённое с учениями, боевое слаживание, а иногда и…
… стычки!
Беззвучная отмашка впереди идущего, и отряд рассыпался, прячась по кустам и за стволами деревьев. Томительные минуты ожидания, и вот потекли рекой воины тсвана.
Не боевой отряд, ведомый племенным вождём, а банда, но стоит признать, отменно вооружённая. Британцы не оставили чернокожих союзников, с помощью которых ещё недавно сгоняли с земель матабеле и шона.
Зажатые в тисках между Кантонами и матабеле, тсвана отчаянно сопротивляются. Зная местность, они просачиваются в самое сердце чужих отныне земель, нанося нежданные удары без какой-либо жалости. Старики, женщины, дети…
… так ведутся войны в Африке. Так ещё недавно тсвана уничтожали матабеле.
Вооружённые винтовками «Ли-Энфилд», списанными британской армией, тесаками и саблями, они шли, негромко переговариваясь и не боясь ничего и никого. Беззаботные, какими бывают только африканцы и дети, кафры уповали на численное преимущество и помощь духов.
Украшенные бесчисленными амулетами, среди которых виднелись и отрезанные человеческие члены, тсвана производили достаточно жуткое впечатление. Но всё-таки…
… просто банда.
Выстрелы загрохотали неожиданно, и с такого расстояния мужики не промахивались. Стреляли едва ли не в упор, не дальше двадцати-тридцати саженей, и успели сделать по три-четыре выстрела, прежде чем тсвана среагировали на избиение.
– А-а! – набежал на Устина здоровенный кафр с выпученными глазами, стреляя от бедра…
… и разумеется, промахиваясь. Судорожное передёргивание затвора…
Выстрел… гигант будто сломался, сложившись пополам. Спрятавшись за ствол железного дерева, мужик передёрнул затвор и выкатился с другой стороны, припав на колено. Приклад к плечу…
.. выстрел в спину убегающему врагу. Один, второй… кончились.
– Контроль! – заорал Серафим, – Семён, Ваньша – действуйте, потом догоните! Остальные… за мной!
Убегающих преследовали неспешно, как бушмены антилоп. Только што брали не выносливостью, а знанием местности и картами! Зря они, што ли, учения проводят и…
… меняют рельеф!
Ежели с пониманием, то копать и таскать нужно не много, а там, где нужно! Завалить десяток деревьев ежом, обрубить да заострить сучья… и пройдёшь не враз, если вообще пройдёшь. Углубить берег или напротив – засадить его погуще, и…
… все. Всё знание местности воинами тсвана – к чертям! Да и какое может быть знание леса у скотоводов? Так, с краешку…
Одна ошибка, вторая…
– Кончился, – выдохнул Серафим, вскидывая винтовку «Маузера» к плечу и расплёскивая мозги кафра о лесной подстилке, – последний… был.
– Ишь, землю им… – с ненавистью покосился мужик на труп, к которому уже подбирались насекомые, привлечённые растекающейся лужей крови, – Наша она! Наша!
Глава 21
Выйдя из борделя на Глухой, шо на Молдаванке, мужчина задумчиво качнулся на пятках, чувствуя некоторую неудовлетворённость жизнью и сервисом. В мудях ощущается полная и окончательная опустошённость, но какая-то неинтересная и скушная, а на душе и сердце лёгкий недоёб.
– Чорт знает шо такое, – бормотнул он нетрезво, шаря по карманам пиджака, – чорт знает!
Достав золотой портсигар с чужой монограммой, мужчина прикурил, сломав несколько спичек, и выпустил дым через крупные ноздри, заросшие урожайным чорным волосом.
Некоторое время он меланхолично курил, поглядывая на тускло светящийся фонарь неподалёку от входа, и размышляя о бренности бытия и достоинствах пышнотелых прелестниц былых времён.
– Лёва! – сбивая с мыслей, издали салютнул тросточкой молодой Герш Бадинтер, набриолиненный и предвкушающий интересное с приятным, – Моё тебе привет! Ты уже да, или пока думаешь?
– Герш… – заторможено отозвался Лазарь, вяло пожимая руку, – и тибе моё почтение. Я таки да, но типерь думаю за нет.
– А шо случилось?! – озадачился приятель, наклонившись и понижая интимно голос, в котором было сочувствие и немножечко опаска после рукопожатия, – Можить, ты начал сомневаться в завтрашнем пописе?!
– Скорее нет, чем да, – шевельнув модными в этом сезоне усиками, вяло отмахнулся Лазарь, которого начали наконец догонять весёлые пузырьки в прощальном бокале шампанского.
– А шо ж тогда случилось?! – удивился Бадинтер, сдвигая в волнении шляпу на рано облысевший затылок, обильно покрытый перхотью и немножечко потом, – Ты мине скажи, потому шо если там атмосфэра сиводня не та, то я сразу пойду искать ту, которая под мине, а не через потом со скандалом!
– Ты ж мине знаешь, – приосанился Герш, опершись на тросточку с набалдашников в виде призывно изогнувшейся фемины, – я ж когда своё не получу, характерным становлюсь! Но культурный досуг с интересной дракой я предпочитаю уже после, и в пивной, а не до и вместо!
– А чорт его знает, Герш! Чорт его знает! Бляди как бляди, и минет вполне на уровне, но… – щёлкнул пальцами Лазарь, – скучно всё как-то, – без огонька. Морда лица у каждой на месте, сиски-письки-жопы тожить имеются, но знаешь…
Мужчина задумался, пробиваясь словами и интеллектом через алкоголь с хитрой фармакологией.
– … скушно! За сиськи щупаешь, хихикают, улыбаются, но… а поговорить!?
– Герш, ты представляешь?! – он схватил приятеля за пуговицу пиджака, – Поговорить не с кем! Я ей за юмор и интересный разговор, а она делает хи-хи, но не понимает мине! Глаза… вот, как пуговка…
Герш крякнул, но смолчал, отобрав оторванную пуговицу и пряча её в карман.
– … ни искорки интеллекта, Герш! Ни разговора поддержать, ни-че-го! Только на спине лежать могут, ну или стоять. Ни по-человечески не понимают от слова совсем, ни по-русски толком, ты сибе такое как?! Му-у!
Сделав рога, Лазарь разыгрался и некоторое время пытался бодать Герша, изображая минотавра, и иногда, забывшись, и сатира с цигаркой. Выходило очень аутентично, особенно в сатирских сценках. Морда лица такая, подходящая, да ещё и наалкоголенная для окончательного грима.
– Лазарь, а шо ты хотишь?! – возмутился приятель, придержав его за плечи, – Вся Одесса сейчас в Дурбане, и даже бляди поехали искать заработков и мужа!
– Мужа, – выдохнул мужчина дымом и всем лицом показывая, как он относится к тем, которые да за такое странное. Но зато и успокоился наконец с боданьем, перестав фыркать соплями и дымом.
– И шо тибе не нравится? – Герш приподнял бровь, а потом и вторую, потому как лицом он умеет не хуже, и надо это показать, – Тибе никто не гонит с кем-то из них в синагогу, а за профессиональный минет, скажу тибе, можно простить очень многое и чуточку даже больше! А если она умеет готовить правильный борсч и шить, то многие готовы закрыть глаза на её интересное прошлое. Тем более в Африке, где без белых женщин и рибу раком!
– Да я таки только за, когда они находят свой интерес, не влезая в мою пользу, – пожал плечами Лазарь, – но это шо теперь получается, Герш? Одесса уже не та, и сильно не та! В том годе я мог зайти в любой бордель, и стоило мине сказать шалом, как в ответ я получал «шалом у-враха», а иногда и небольшую, но приятную скидку, даже если это просто бесплатный бокал шампанского с кокаином!
– А если встречала девушка из гоев, – продолжил Лазарь, распаляясь, – то она хотя бы понимала мою большую и красивую душу, а заодно чуточку идиша! А типерь? Одна половинка – которые совсем «Му-у», а которая другая половинка – так те зарабатывают сибе на проезд до Дурбана! Им не до разговоров, и вообще…
– … не профессионалки! – подытожил он возмущённо, – Блядью надо родиться и жить, а не на корову зарабатывать, приговаривая «Пизда не лужа, достанется и мужу!» А эти…. тьфу!
– Лазарь! – перебил его приятель, – Я имею вам шо сказать, имейте совесть немного помолчать! И руками тоже! Я таки начал понимать за усмешку Хаима, который продал мине свою долю в аптеке, шоб ему икалось отсюда и до Пурима! Ми, которые пока здесь, совсем поссорились с мозгами, потому шо там, где нас нет, есть большие возможности и никакой осёдлости!
– Это понимаешь даже ты и проститутки, – продолжил Герш, в ужасе хватаясь за голову, – а мине, похоже, мамеле зря считает за умного! Хотел сделать бизнес там, где другие его продают! После прошлогоднего восстания и весёлых погромов войсками, я таки решил за бизнес! Лазарь, перед тобой местами адиёт!
– В кризисе можно делать интересные гешефты, – отозвался Лазарь, трезвея от мучительных умственных усилий, – но только бегом!
Он наклонился, и жарко дыша алкоголем и чем-то женским, зашептал горячечным шёпотом. Герш, зная приятеля за умного, терпел запах и слюни в ухе, потому шо со слюнями туда лились сладкие слова за гешефт через немножечко контрабанду.
– Хуцпа[48], - не без сомнения отозвался он на предложение Лазаря.
– И шо? – отстранившись, Лазарь склонил голову к плечу, глядя на приятеля исподлобья, – Ми делаем кому-то хуже, не считая государства?
– Нет, но… а, ладно! – Герш залихватски махнул рукой, – Но способ…
– А шо такое? – осклабился Лазарь, – Пёзды у блядей разработанные…
Сжав кулак, он подвигал им туда-сюда, наглядно показывая разработанность, скаля желтоватыё зубы и не замечая, что папироска, торчащая в углу рта, давно уже потухла.
– … и подработать, провезя пару-тройку фунтов через османскую границу, захотят многие!
– Голова! – восхитился Герш, – А если пообещать немножечко помощи за потом, то они ещё и молчать будут!
– А то!
Некоторое время они перемигивались и скабрезно обшучивали детали, понизив, впрочем, голос. Ибо конкуренты, и тут вам не там! На ходу!
– Мальчики! – обрадовался им старый Вайнштейн, вышедший из борделя в облаке перегара и тяжёлых мускусных запахов, – Не знаю, о чём ви говорите, но ехать надо!
* * *
– … клад, найденный на острове Робинзона Круза, оценивается в десять миллиардов долларов, – выговаривал ведущий, тщательно артикулируя, – это примерно шестьсот бочек золотом, общим весом в восемьсот тонн.
– Старое, – сыграл Валерон в «Капитана очевидность», заливая лапшу с покрошенной сарделькой кипятком и усаживаясь за покоцаный стол рядом с Длинным. Накрыв эмалированную миску старой картонкой, он начал нарезать на газете тонкими кусками сало в чёрном перце, тут же утянув дин кусок в рот.
– Берите, пацаны.
– Угум, – не отказываюсь, сало у Валерона знатное, – у, ещё и с чесноком!? Охуенчик!
– Дай-ка! – прочавкал Длинный, сграбастывая сразу несколько кусков. На столе лук, чеснок, нарезанный хлеб, заветрившаяся варёная колбаса. Поколебавшись, беру одну чесночину и четвертинку луковицы. Не любитель, но это чистая самозащита! Когда сам съешь, тогда и от других вроде не воняет…
– … впрочем, точную стоимость найденного клада установить сложно, поскольку большая часть найденного состоит из золотых монет и драгоценностей инков, имеющих историческое и культурное значение. В настоящее время…
– Гля на ебало! – гыкает Жирный, тыкая в маленький, иногда помаргивающий телевизор пальцем с траурной каймой под ногтем, – Бля буду, если его пустить, он бы на этом золоте дрочил!
– И я б вздрочнул! – мелко захихикал Валерон, – Прикинь? Куча золота, и вся твоя… Бля, у меня от одних мыслей стояк начинается! Сука! Найти бы чё-ничё…
– Вов! Володя! – Длинный пихает в бок старого экскаваторщика, накидавшегося ещё до обеда. Впрочем, ничего нового. За три месяца, что я здесь работаю, Володя ещё ни разу не был трезвым, и как-то работает… Хотя экскаваторщик он хороший, пусть и синяк.
– А?! – заморгал тот, повернув помятое лицо с вечно красными мутными глазами.
– Ты клады находил? – поинтересовался Длинный, не переставая жевать. Володя наморщил лоб и закивал.
– Ага… не один раз даже.
– Пиздишь! – эмоционально откликнулся Жирный, вытирая жирные губы рукавом.
– Мама твоя пиздит! – тут же полез в залупу экскаваторщик.
– Харе… Харе, мужики! – перервал Валерон конфликт, нависнув над столом и растопырив руки, не давая мужикам сцепиться, – ну… что за клады?
– А… – Володя отмахнулся куском хлеба, зажатого в руках, постоянно пропитанных машинным маслом и солидолом, – хули толку? Если б в одну харю нашёл, а так… Прораб, да мастера, да свои опездолы. Даже если с государством не делиться, всё равно хуйня получается. Хуем по мордам помазали, и всё на этом, клад закончился.
– А самое большое? – поинтересовался Длинный, взяв ещё кусок сала, – По деньгам?
– Ящик водки на рыло, – не задумываясь, отозвался Володя, – так-то, конечно, больше, но хули! Знать надо, кому и как сдавать, а мы ломом. Эх, бля… я тогда совсем пиздюком был, сразу после шараги! А так часто бывает, но в основном хуета. Коробочка с медными монетами, пятак царский… хуета, говорю же! На пузырь не каждый раз!
Не-е, пацаны… на хуй эти клады, цветмет вернее. Мы как-то один пустырь расковыривали, и я ебу! Медяшку тоннами сдавали, прикинь?!
Повернувшись к нам, он щёлкнул себя по горлу, ухмыляясь мечтательно и выдохнул тягуче, обдавая запахами нечистого человеческого тела…
… во сне?!
В голове удар набат, глаза приоткрылись, и я едва успеваю перехватить худую руку с ножом. Тут же, дёрнув руку на себя, опрокидываю убийцу и бью головой в лицо навстречку. Пока не опомнился, выворачиваю руку и ломаю, а потом – контрольный – ножом по горлу!
Свалившись с кровати, не встаю, а подхватив ружьё убитого, и не отрывая взгляда от приоткрытой двери, на четвереньках перемещаюсь к столу. Секунда, и в руках у меня пистолет-карабин «Маузера» и несколько обойм.
Ещё несколько, и я перепоясан портупеей на голое тело. Два револьвера, «Маузер», патронташи, взгляд на трофейное ружьё…
… хлам. Подхватываю винчестер и выскальзываю на палубу, где тут же сталкиваюсь с чернокожим, открывшим рот для крика. Выпад! Дуло винчестера выбивает из врага зубы и сознание, пяткой ломаю упавшему горло, и только затем…
– Тревога! Враг на борту!
… стреляю. Сорок четвёртый калибр разносит голову в бурнусе, а затем мне на спину обрушивается тяжесть. Контроль над ситуацией удаётся перехватить несколько мучительных секунд спустя, и оседлав врага сверху, бью его головой о палубу. Раз, другой… только потом вспоминаю об оружии, и вытащив револьвер из кобуры, стреляю в упор, ткнув дулом в выпученный глаз с обильными кровяными прожилками.
Не успевая встать, качусь по палубе от тяжелого удара в бок, и пытаюсь попасть в противника, уворачиваясь от тяжёлого приклада. Выстрел! Готов…
… из Санькиной каюты выкатывается рычащий клубок из нескольких тел. Секунда, и два из них остаются лежать на палубе, а Санька с длинным чужим ножом вскакивает на ноги и тут же кидает его в кого-то…
… за моей спиной!
Пригнувшись, рыбкой прыгаю вперёд, и развернувшись в полёте спиной, стреляю в падении, жёстко приземляясь на палубу. Но я – жив, а несостоявшийся убийца – нет!
– Держи! – кидаю брату револьверы и патронташ, получаю совершенно безумный оскал в ответ. На окровавленном лице выделяются только белые зубы и глаза…
… глаз.
На «Авроре» разгорается бой, стрельба слышится в каютах экипажа и в трюме. Вспышки выстрелов в ночи, мат, крики врагов. Всё очень сумбурно, шумно и… страшно.
Санька с двумя револьверами крутится среди надстроек судна, я с винчестером. Привычно, как отрабатывали много раз, прикрываем друг друга. Натыкаюсь на детское тело…
… и сердце пропускает удар, но эмоции – потом. На корме послышался стрёкот «Мадсена» и матерный рёв капитан, потом зажглись бортовые огни, и в несколько минут ситуация развернулась в нашу пользу.
В пиратскую лайбу по правому борту механик кинул связку динамита. Внизу рвануло, потом что-то загорелось, задымилось, послышались отчаянные крики на чужих языках.
– Не нравится, суки!? – оскалился доктор, перегибаясь через борт и всаживая очередь из «Мадсена» в пиратов, пытающихся потушить на своём судне пожар. Пять минут спустя всё было кончено, мы…
… победили.
Трое убитых в экипаже, четверо раненых, и это если считать только тех, кто не может передвигаться сам. У брата через всю рожу шрам, и хотя глаз цел, но ранение нехорошее. У меня, кажется, сломаны рёбра… нет, без кажется!
Обыскиваем наскоро трупы, и за борт! Чуть меньше тридцати человек, не считая тех, кто остался на пиратском судне. Трофеев мало, в основном низкокачественные золотые украшения, не производящие на африканеров никакого впечатления, да дрянное оружие. Единственное, кинжал из индийского вуца у капитана, да пара стоящих сабель. Остальное – хлам.
Короткий допрос оставшихся в живых пиратов не дал ничего, равно как и обыск судна, на котором каким-то чудом потух огонь. Капитан и вся верхушка убиты, прочие либо молчат и готовы умереть, либо и правда ничего не знают.
Расспрашивать, впрочем, некого. Самый молодой, очень красивый мальчишка лет пятнадцати с тонкими чертами лица и кофейного цвета кожей, обосрался от страха и только подвывает на одной ноте.
– … сошёл с ума, – констатирует Адольф Иванович сухо после короткого осмотра.
Молодой мужчина лет двадцати смотрит тупо, судя по специфическим мозолям и повадкам – селюк, попавший в море едва ли не впервые. Классический «бери больше, кидай дальше», низкий лоб с надбровными дугами, вид человека, не обременённого интеллектом, едва ли не умственно отсталого.
Старик с катом[49] за щекой смотрит безучастно, он уже мёртв, и знает это. Пытать…
… противно.
– За борт, – командую коротко, и первым на встречу с акулами отправляется селюк. Выражение недоумения на лице, всплеск, короткий вскрик…
… и пятно крови на волнах, а потом ещё два раза.
После – короткое расследование и приборка палубы. Ничего нового, кроме того, что часовой…
– … выпил, – подтверждает медик уверенно, и скривившись болезненно, поднимается с колен.
– Слышали? – капитан зол, и не скрывает этого. Отчасти это и его вина… не уледил!
Можно ли вынести приговор мёртвому? Оказывается, да… после короткой молитвы тело часового, зашитое в саван, отправляется в море. Всплеск…
… пятно крови.
Экипаж молчит. Не по божески…
… вот только лежит на палубе Лёшка Севастьянов. Тридцать лет, пятеро детей…
Ванька… десять лет.
Молчит экипаж. Этих будем хоронить позже и не здесь. Не в акульих желудках…
Глава 22
– Как-то оно всё через жопу пошло, с самово начала, – выдал Санька, кривя губы. Так… мысли вслух вылетели. Сказал, и снова замолк, подпёр подбородок кулаком и уставился одним глазом на хлещущий на улице дождь.
– Кхе-кхе-кхе! – повернувшись на скамье в сторонку, закашлялся капитан, пряча усмешку в полуседых усах.
– Хн… – доктор отвернулся, напряжённо вглядываясь в струи воды, стекающие с парусинового навеса, и только плечи от смеха подрагивают.
– Хм, – в мой огород камушек, но давлюсь невольно смешком… и правда, удачно сказанул. Но брат не заметил собственного каламбура, и просто выплёскивает дурное настроение. Не нарошно, оно само наружу вылезает, тёмная сторона.
Сейчас вот скорее забавно вышло, но это скорее исключение, так-то скорее зло получается. Потом извиняется, да…
Рана поперёк морды оказалась болезненной, заживает долго, ноет и подёргивает. Не то чтобы вовсе уж невтерпёж, но боль эта постоянная и непрекращающаяся, извела его вконец, ну и нас заодно.
Адольф Иванович предлагает морфий или кокаин для обезболивания, но брат набрался от меня предубеждения к дурманящим средствам, и отказывается категорически. Правда, характерец… иногда я начинаю думать, что лучше бы согласился, настолько это достало, но потом вспоминаю вояк, которые после госпиталя отучались от морфия, и…
… потерплю! Не все, к слову, и отучились. В Дурбане хватает наркоманов из бывших военных. Отношение к наркомании и наркоманам в обществе негативное, прощают разве что фронтовиков, и то не всяких. Если конечность была неудачно ампутирована и у человека фантомные боли, позвоночник повреждён, мигрени после контузии – да, морфий прощается.
Любителей наркотических грёз в Союзе не уважают. Сказывается влияние староверов, да и в целом коллективное бессознательное у нас на крестьянском фундаменте, чуждающемся любого дурмана. У нас даже пьют, согласно статистике, заметно меньше, чем в Российской Империи, хотя казалось бы, возможности-то какие?!
Ан нет, не складывается как-то с винопитием. Наоборот, многие зароки дают, иногда целыми капральствами. Как-то оно и… незачем, что ли.
Культуры винопития в простонародной среде нет и не было никогда. Не Франция, чай! Дегустировать брагу и сделанный невесть из чего самогон, наслаждаясь послевкусием, это как-то… странно, в общем. Пьют, чтоб забыться, провалиться в сон после адово тяжёлой работы, от отчаяния. От безнадёги.
А в Союзе, с его достатком и маячащими перед носом возможностями, как-то так сложилось, что пропустит работяга после работы пару кружек пива после работы, да и баста! С товарищами под разговор, иногда и под представление с танцами! Что-что, а формат кафешантанов в Дурбане хорошо приживается.
Хапнул народишко мал-мала хорошей жизни, и вкус к эстетике появился. До уровня оперы и балета культура не дотягивается, а всё больше кино, цирк, кафешантаны… ну и театры, но это уже изыск. Впрочем, сам не без греха.
«Воспитывать вкус» пытался у себя ещё в Москве, но как-то он, вкус, не очень воспитался. В Париже если и ходил в оперу и на балет, то исключительно по служебной необходимости. И даже, если честно, не стыдно ни разу.
– Может, в карты? – вяло предложил Карл Людвигович, тасуя несколько отсыревшую колоду. По здешним канонам, в приличном обществе принято для игры чуть не каждый раз новую колоду распечатывать, даже если игра не на деньги. А у нас на «Авроре» так сложилось, что карты, даже коммерческие[50], как-то не прижились.
– А давайте, – киваю я, – Сань, ты как?
– Раздавайте, – повернулся брат, – В безик?
– Без разницы, – пожал плечами штурман, продолжив тасовать.
– Аналогично, – зеркалю я, поудобней устраиваясь на скамье.
– Ну значит, безик, – подытоживает капитан. Играем вяло, без особо азарта, перекидываясь редкими словами. Не игра, а так, руки занять от скуки, да время скоротать.
Санька правду сказал, через жопу оно всё как-то пошло! Не сказать, что вовсе уж неудачно, но символическая кочка в виде британского шлюпа, вышла знатной. Всё вроде бы и хорошо закончилось, но осадочек остался.
Как?! А вдруг и правда, сука какая-то… да на «Авроре»?! И не то чтобы разговоры пошли, а так, нехорошее немножечко промеж людей. Доверия чуть меньше стало, сердечности. А потом – пираты, и… да, здесь я отчасти виноват. Да и пожалуй, не отчасти!
Принял народ смерть виновного в акульем желудке, но не сердцем, не душой. Как наказание по Букве, но не Духу Закона. Вроде и не на что роптать, но чувствуется пусть даже и справедливость наказания, но – неправедность!
Одно на другое так и наложилось, да и ещё и раненые почитай все. Хоть по чуть, а все пострадали. В горячке, оно особо не чувствуется, а потом зашибленное колено или рассаженные о вражьи зубы костяшки пальцев, они ещё как аукаются. Ну и настроение, соответственно, не прибавляется.
Вроде и победили, но как-то криво, косо и едва ли не дуриком. Да и противник не тот, победой над которым можно гордиться.
– Двойной марьяж, – Санька выложил карты.
– Угум, – отозвался штурман, записывая очки и доставая портсигар с пахитосками.
Одно к одному, да… наложилось. Сперва об шлюп споткнулись, потом ночное нападение, и моё не самое удачное решение о посмертном наказании, н-да… Хватило бы разноса с коллективным выговором, но это я уже сильно опосля понял. Есть за мной привычка резать по живому, не раз и не два аукалось.
Сейчас стоим на якоре у одного из бесчисленных мальдивских островков. Чинимся, лечимся. Второе-Я выдаёт иногда картинки крутости нашего отдыха в будущем, но в настоящем – тоска-а…
Захолустье дичайшее, весь британский протекторат обозначен парой военных судёнышек, безнадёжно устаревших ещё лет тридцать назад. Для победы в морском бою над этим хламом, нам, пожалуй, даже «Фениксы» с торпедами в воздух поднимать не придётся, хватит и пушек «Авроры».
Остров, крохотный, необитаемый, как собственно, и большая часть Мальдив. Вокруг вода, сверху вода… сезон дождей, чтоб его! Благо, дожди здесь кратковременные и тёплые, хоть в этом повезло.
В остальном – тоска-а… Три десятка чахлых пальм, немного травы и кустарника, много песка, мало птиц и крабы. Зато корабль может близко подойти, и аборигенов нет ни на самом острове, ни на соседних. Собственно, на этом его достоинства и заканчиваются.
Но впрочем, это уже я придираюсь. Нам, точнее мне… и нужен был такой безлюдный островок в отдалении от цивилизации. Экипаж занимается регламентными работами на судне, слесаря доводят до ума мои идеи по части морской авиации и водолазного дела, и вот уж кто занят!
Готовых проектов, а тем паче сырых идей, у меня валом. Морская авиация, водолазное дело, мины, двигатели, оружие. Недавно пролезла в голову (и задержалась!) идея придумать простой и дешёвый аналог пулемёта, и чтоб производить его можно было чуть ли не в велосипедной мастерской! Ажно свербит в голове… самое ведь то для городских боё накоротке!
Дождь тем временем прекратился, и Санька сразу бросил карты на стол.
– Взлёт-посадка, – напоминаю ему.
– Пф… – но я занудствую, продолжая инструктаж. В воздухе брат перестаёт ощущать рану, отчего на эйфории может немножечко начудесить. Был прецедент. А он, на минуточку, сейчас из-за повязки одноглазый, координация в пространстве нарушена. Поэтому занудствую и…
… немного завидую. Сам я, со сломанными рёбрами, взлететь могу, но только при большой… очень большой нужде! Холстина на рёбрах накручена так, что даже дышать немножко натужно, и какие там полёты… сели-встали вдумчиво исполняю. Плавание, пробежка, фехтование… нах!
Я ж с переломанными рёбрами ещё побегать-попрыгать успел в горячке. Вон, аукается до сих пор. Болевые ощущения уже проходят, но Адольф Иванович перестраховывается, поэтому я сейчас напоминаю мумию, притом довольно-таки вонючую из-за мази.
– Взлёт-посадка, – кивает наконец брат с обречённым видом, надевая очки-консервы, переделанные с учётом повязки.
– Угум… – колеблюсь немного, – Поработай на отказ! Неправильные посадки, то да сё… потянешь?
– На отказ, говоришь? – оживает Санька, – Дело! Думаешь проверить поплавки на деформацию?
– Поплавки, крепления и вообще конструкцию, – подтверждаю я, – пока возможности для испытаний у нас лабораторные, надо по максимуму поработать. Все четыре варианта… не прям сегодня! Ну и свои ощущения тоже запоминай и анализируй, может на што полезное наткнёшься.
– Принято, – оживляется брат, усаживаясь в кабину. С помощью техников летадлу вытолкнули с пляжа, и она помчалась по мелководью, разбрызгивая воду.
– Сейчас бы водные лыжи, – говорю вслух, – прокатиться.
– Водные? – оживляется капитан, и оказывается, что их…
.. нет[51]?
Народ заинтересовался, воодушевился, несколько вариантов водных лыж и досок было выпилено из фанеры, после чего начались эксперименты. Кому нельзя было участвовать в этом весёлом безобразии, давали советы, лезли под руки и вкусно завидовали счастливчикам.
Я завидовал со стороны, кусая губы не столько даже от зависти, сколько ловя ускользающую мысль.
– Ага… – лоб пошёл морщинами.
– Што такое? – поинтересовался Санька, вставая рядом. Ему тоже нежелательно пока что участвовать из-за морды лица, и брат откровенно завидует счастливчикам, примиряясь только из-за возможности летать. Пусть даже урезанной.
– Да так… – объяснять неохота, но это же Санька! – Видишь, какие довольные?
– Ну так и развлечение! – пожал плечами брат, – Эвона… балаган какой. Лучше любого цирка, право слово!
– Прокатился-таки? – кошусь на него.
Читать бесплатно другие книги:
