Старик путешествует Лимонов Эдуард

Франция / Hotel Dieu de Paris[3]

Всегда торопящаяся Фифи впереди, разрезая толпу, я за нею, вошли в толстостеклянные двери Старого Госпиталя.

Тишина и камни.

Построенный в 651 году (нет, я не ошибся на тысячу лет, именно в 651 году, епископом Парижа святым Landry), этот приют больных и увечных был перестроен в XIX веке.

Но всё равно остался тихим, каменным, и не верится, что в полусотне метров отсюда кипит туристами собор Нотр-Дам. Ну, то, что от него осталось.

Непреклонная Фифи острой торпедой разрезает толпу. Разрезала. Я за нею, мы вступаем в каменное и древнее.

Здесь в 1992-м нашла себе приют вся разломленная на части любовником Наташа Медведева. И сюда я к ней приходил. Фифи знает эту историю. Может быть, потому сюда так и стремится. А я? Я, как будто это было не со мной, вхожу под каменные своды, шагаю по каменным плитам.

Фифи знает эту историю, но просит повторить.

— Ты же знаешь эту историю.

— Хочу, чтоб она прозвучала здесь. — Она любит Наташу, как героиню романа.

— Ну что, ушла петь в «Балалайку», это у Пантеона, Rue Montagne Sainte-Genevieve. В этот день у «Балалайки» был юбилей. Посему я её и не ждал особо. Лёг спать в ночи. В те времена я ложился поздно.

— Ну…

Мы подымаемся в царстве камня в одну из галерей. Справа стена, слева грязные стёкла галереи, выходящей во внутренний двор, под ногами исполинские, по-моему, базальтовые плиты, высоко вверху исполинские арки потолка.

— Ну- ну.

— Разбудил меня в восемь утра телефонный звонок. Мсье Limonov? Да, говорю, это я. Вам звонят из администрации Hotel Dieu, ваша жена у нас.

— Ну же!!! — Как застоявшаяся кобылка, Фифи в нетерпении перебирает стройными ногами в узких рваных джинсах.

— Признаюсь тебе, что в те времена я понятия не имел, что это за заведение, этот Hotel Dieu. По-французски я говорил отлично, даже писал, но к госпиталям, здоровый и крепкий мужик, не имел никакого отношения. Я скорее догадался, чем понял, что это госпиталь. «А где вы находитесь?» — спросил я.

— Что? Вы не знаете, где находится Hotel Dieu?! Да у Нотр-Дам же.

Я надел бушлат, и пошёл по зимним знакомым улицам, и с большим трудом отыскал Наташу. Из палаты её увезли на койке с колёсиками на обследования и анализы.

«Она внизу, в катакомбах», — сказал мне регистратор, молодой мсье с клочками волос, торчащими во все стороны, — таков был его скальп.

В этот момент вдали, там, где самодельные дощатые двери ограничивали галерею, вышел человек, и замахал на нас руками, и крикнул, что сюда нельзя.

— Что он говорит? — поинтересовалась Фифи. — Что дальше нельзя?

— Ну да, вход только для сотрудников.

— Эх, чёрт, я так хотела в катакомбы. Может, попросимся?

— Он и дверь закрыл на ключ, я слышал щёлк замка.

— А какой месяц года был?

— Не помню, где-то у меня написано. Зима была. Холодно было. Я, помню, воротник бушлата поднял.

Выйдя из Hotel Dieu, попадаем из Средневековья и от Наташи — в Париж, поток туристов. Июль. Жарко.

— Ну так ты её нашёл внизу в катакомбах, и что, как всё это выглядело?

— Строение ещё каменного, можно сказать, века. В хаотическом беспорядке толпились кровати на колёсиках. Я вынужден был заглядывать в лица, так как многие были деформированы болезнью или же подушками, в которых лежали, укутанные. Там было не тепло.

Волосы её слиплись в кровавый колтун. Она была в полусознании, я так понимаю. На лице были ещё не заклеенные раны. Через одну, самую глубокую рану в виске было видно пульсирующую синюю вену.

— Ужас! — сказала Фифи. — Ужас! Ну и что? Она была рада тебе?

— Очень. Она прошептала: «Я думала, ты не придёшь.»

Я ответил: «Ну как я мог не прийти, когда такое».

«Ты не будешь меня ругать?»

Мне эта фраза показалась дикой. Как маленькая девочка.

«Слушай, — сказал я, — ты лучше выздоравливай».

«Если выживу», — грустно прошептала она.

«Врачи в регистратуре сказали, будешь жить».

«Что они знают», — заплакала она.

«Ну всё же профессионалы.»

— Давай сменим тему, — предложил я Фифи, когда мы выбрались к Rue Saint-Jack[4].

— Ты мне обещал показать Париж Лимонова, вот и давай.

И она рванула вперёд, как моторизованный тигр, время от времени прицеливаясь мобильным телефоном в понравившиеся ей объекты.

Я шёл за ней и думал, что, в сущности, Фифи — продолжение Наташки и что всю жизнь по сути дела, я имею связь с одной и той же женщиной, принимающей только разные обличья.

Франция / Госпиталь Бога

А потом мы гуляли с ней, израненной и обильно забинтованной (рука и палец отдельно в дощечке), по каменным коридорам Госпиталя Бога, и она была тихая, высокая и виноватая. Она лежала в Госпитале Бога, её лечили после нападения. О чём мы говорили тогда, я через 30 лет, конечно же, припомнить не могу, но разговор наш был проникновенным, нескучным и возвышенным.

Она многое умом своим понимала, эта бестия, только страстей своих смирить не могла. Тогда я думал, что смирила.

Но в России через три года, в 1995-м, страсти взметнулись языками пламени вверх опять.

Франция / Барышня и хулиган

Рассказать вам смешную историю о том, как Фифи евреев испугалась? Тогда-то я и понял суть нашей пары: барышня и хулиган. Дело было так.

Мы решили пойти в музей Пикассо. Я сам там никогда не был, хотя и жил многие годы в окрестности, рядом, на другой стороне Rue de Turenne.

Музей Пикассо оказался современной хуйнёй, извините за выражение. Нео, поролоны, видео, графика, а самих картин Пикассо — кот наплакал. То есть типичное обдиралово граждан туристов. Фифи ходила по залам и всё важно фотографировала.

Первый этаж я ещё выдержал. А вот когда она пошла с видимым удовольствием на второй, я ей сказал: «Ты шагай, а я тут в вестибюле посижу», — и уселся на уютную скамеечку рядом с солидной какой-то мадам. Мадам рассеянно скользнула по мне взглядом и успокоилась. Солидный седовласый мужчина в очках и в пиджаке, может быть, даже профессор, её успокоил. А то ходят тут всякие, и мадам перевела взгляд на разбитную Фифи, решив, что это, возможно, дочь профессора.

Сидеть бы мне там и сидеть, если бы не alarm. Тревожный звонок раздался во всём музее, и, обрадовавшись, что они стали необходимы, нас начали выводить охранники.

Пришлось и Фифи покинуть помещение. Мы прошли мимо знакомого мне сквера с механическим соловьём, я рассказал Фифи, как я несколько раз принимал соловья за настоящего, и мы пересекли Rue Franc Bourgeois[5], вошли на территорию еврейского гетто.

«Давай сходим в настоящий еврейский ресторан». Я ли предложил сходить в «настоящий», Фифи ли предложила — в данном случае не имеет значения. Важно, что мы внедрились в ресто «Marianne» и сели на улице. Я спросил Kir Royal, а поскольку у них не было, то попросил два фужера с шампанским. Не имело смысла называть сорт шампанского — ясно, что в таком месте, где столики на тротуаре, дорогого не предложат.

Как только принесли шампанское (совсем не девушка, у которой мы его заказали, но ломкий, как макаронина, юноша), я расслабился. Всё мне было хорошо: и соседняя еврейка, разрезающая свой бутерброд ножом, и клошар через узкую улочку — с пяти-, может, метрового расстояния от него несло мочой. Но Фифи побледнела и стала истеричной. «Идём отсюда, здесь так грязно и этот ужасный нищий!..»

Обычно позитивная, весёлая и технократически-современная Фифи сделалась страшно нервной.

— Идём! Идём! — почти кричала она.

Делать было нечего: я пошёл вглубь «Марианны», ища кого-нибудь, чтобы рассчитаться за шампанское. Евреи внутри не торопились ровным счётом никуда, никто не хотел брать моих денег, поскольку они не могли выяснить, кто принёс мне шампанское, и — «Вы же собрались обедать, мсье!».

Когда я вышел, то обнаружил, что Фифи в ужасе.

Тогда-то я и сказал ей: «Да, ты не еврейка, Фифи. Ты буржуа».

Франция / Национальный праздник

День выдался хмурый, и холодный, и дождливый. Из своего чистенького тесного отельчика у площади Республики поехали на метро, имея в намерении выйти на остановке «Конкорд». То же намерение имели ещё тысячи и французов, и туристов.

Все мы хотели увидеть армейский парад. В прежние времена, когда я прожил в Париже 14 лет, мне и в голову не приходило идти смотреть парад. Так же как не был я в Лувре, не был на Эйфелевой башне, так не был я ни разу стоящим в толпе на Champs-Elysees и наблюдающим дефиле войск.

Но Фифи же завзятая туристка, и хоть я больной писатель, но пришлось мне ехать с ней смотреть парад войск, а то она поехала бы одна, и с ней обязательно бы что-нибудь случилось.

Станцию «Конкорд» поезд проскочил и высадил всех на станции «Мадлен». Выйдя на поверхность, мы обнаружили везде весёлых жандармов, повсюду пункты досмотра и полицейские заграждения.

Вначале была проблема перебраться на тот берег Сены, где находятся Champs-Elysees. В одном месте, самом ближнем, удобном для пересечения, молодцы в пилотках пускали только по пропускам. Если бы я приехал в Paris не инкогнито, но раструбив на всю столицу, что я приехал, нам бы достали пропуска на парад, но я же хотел частным образом, без огласки, я и Фифи, вот и мучился, шагая в неудобных, но красивых туфлях с пряжками.

Больной писатель, хуля с меня взять (хуля с тебя взять, говорил мой самый близкий друг Чума — Вовка Чумаков — в далёком моём подростковом возрасте. Ещё Чума говорил: «На дядю фраера собака лаяла»), Фифи — крепкая кобыла, идёт моторизованным тигром на полигоне, упрямая и мускулистая, а я за ней не поспеваю. Поскольку я вижусь с ней в Москве, когда она приходит в мою квартиру, то я о её солдатском аллюре не подозревал.

Бля, мы прошли многие километры по причине паранойи их французских властей. Поток, в котором мы шли, простецких «франсэ» и таких же «этранжер», впрочем, не иссякал.

Фифи идёт в больших, на платформе таких белых пухлых кроссовках, как в валенках, я в старомодных итальянских ручной работы туфлях с пряжками, их мне один богатей как-то давно подарил. Мои сухие туфли постукивают, её несухие валенки не постукивают.

Упорная, нагнетающая работа — идти. Как конь на забегах себя чувствую. А она ничего. Только её узенькую спину и вижу. И гордую шею с еврейской халой.

Народ, как и я, жмёт, хотя и страдает. Трудно понять, нахера нужно так далеко обходить.

И через этот мост не пускают, и через ещё один. Остался позади и весь позолоченный, как православный алтарь, мост Александра III. Когда-то, дурачась с Наташкой в этом же Париже, мы придумали взимать с прохожих деньги за проход по «русскому мосту». Но это было 25 лет тому назад… Я тогда был молод как зверь, мне едва было пятьдесят.

Наконец в один из мостов (где-то второй, что ли, после моста Александра III) мы радостно устремляемся вслед за толпой.

Левую ногу, во всяком случае, мизинец на левой ноге я в своих бальных итальянских ручной работы стёр.

Дождь то идёт мелкий, то стоп, не идёт. Стаей голодных волков, точнее стаями голодных волков мы втекаем в перегороженный жандармами переулок, жандармские автомобили, сами жандармы. На бошках у них пилотки (кое-кто, впрочем, и в чёрных касках).

«Довольно глупо было менять кепи на пилотки и на фуражки, потерялась особая «французистость»», — говорю я Фифи. Или, может быть, я только думаю в направлении Фифи.

Но мы же в забеге, она не слышит.

Я некоторое время думаю, что «ажаны» моего времени выглядели симпатичнее и ничуть не свирепее, хотя в восьмидесятые годы в жандармах и полиции ещё служили те, кто участвовал в войне в Алжире.

Нас пропускают, даже не оглаживая миноискателями. Седовласый мэн в пиджаке и в home-made туфлях с пряжками и барышня с еврейской халой на голове ну уж точно не террористы.

Я думаю, что насчёт меня они ошибаются, а вот Фифи так точно турист, и её оружие — телефон.

Дождь опять хлюпает, когда мы выходим наконец на авеню Champs-Elysees собственно. Сверху темно, пространство располосовано очередями. Обслуживают всех флики в гражданском; в форме — те, которые остались позади.

Спрашиваю у одного: «Всех пускаете или как? Иностранцев тоже?» — «Иностранцев тоже, — охотно соглашается флик. — Отстоишь в очереди, и пропустим». Мы идём в конец очереди. Только сейчас я понимаю куда мы стоим. Очередь ведёт ко входу в пространство вдоль самой авеню, где уже стоят слоёв пять или шесть пришедших на праздник. Минут через двадцать проникаем в пространство. В этот раз мне таки огладили спину и грудь утюгом металлоискателя. Фифи оглаживала какая-то смуглянка, по виду алжирка.

Вошли. Чуть уплотнили ряды перед нами, и вот мы уже в четвёртом, что ли, слое этого людского бутерброда. С наших мест видим брусчатку авеню, и там на ней, на кровно французских Елисейских полях топчутся смешные по российским понятиям военные. Впереди китаец и китаянка средних лет только и прицеливаются и нажимают свои айпэды.

— Шпионы. Китайские шпионы! — обращаюсь я к Фифи, и я уверен, что китаёзы — шпионы.

Фифи успокоилась, достигнув цели. Слава богу, мы никуда не идём, думаю я. Мы стоим.

Через минут сорок только над нами полетели авионы. Пропеллерные, старые, потому что от новых, реактивных нам был слышен бы только звук. Эскадрильями: большой авион в глубине, два либо четыре — сопровождающие.

«Genial! Genial!» — повторяет, видимо, провинциальная тётка рядом со мной. И крутится, коля всех окружающих (в том числе и меня) всем, что на ней имеется: рюкзаком, французским флагом и ещё какими-то острыми предметами.

«Хули тут гениального», — говорю я Фифи; старые авионы, старые калоши.

Дабы сделать это длительное стояние на одном месте (разве что переступали с ноги на ногу) для вас короче, скажу, что там на булыжной мостовой в это время совершенно причудливо строились и перестраивались военные. В значительной степени опереточные, я вам скажу.

Стали появляться жёлтые шары, направленные на собственно Елисейские поля. То есть выпущенные над нами. Появление шаров сопровождалось звуками хлопков от их почти мгновенного разрыва. Я догадался, что это жандармы, очевидно, имеют заточенные гвозди или приспособления для протыкания воздушных

шаров. «Жилеты! Жилеты!» — раздалось в толпе. Непонятно — с осуждением ли либо с поощрением.

Я увидел, как вполне себе солидный седой господин опустил руку с жёлтым шаром за полицейский барьер. К нему и его спутнице тотчас протиснулись вполне себе мускулистые активисты в гражданском и, скрутив их довольно грубо, увели. Женщина сопротивлялась, но активисты (думаю, всего лишь флики в гражданском) неумолимо увели их. У мужика даже была седая бородка.

Потом проехал Макрон в открытом автомобиле, стоя, с начальником штаба французской полиции. Его освистали.

Невидимые в толпе жилеты без жёлтых жилетов было запели «Nous est lа!» («Мы здесь!»), но звук невидимо подавили.

Прохождение их старомодных войск длилось мучительно долго, морпехи в белых гетрах были живописны, их старые танки были великолепны, их драгуны тряслись в сёдлах, как на исторических спектаклях, конские хвосты на начищенных шлемах сотрясались.

Миллионная толпа ахала, охала, но Макрона современные французы всё-таки освистали. Разобрались, нашли в себе силы.

Хоть это и было долго, статная кобылка Фифи успокоилась почему-то, хотя и с меньшим энтузиазмом снимала самолёты над нами и войска. Я смотрел и думал, что хорошо бы водки, рот будет болеть, но водки бы. Постепенно теплело. Вообще-то, прилетая в Paris в июле, ждёшь адской жары. А тут такой холодный день. Водки бы.

Вместе со всеми мы повалили в перпендикулярную от Champs-Elysees улицу, присели в сквере с яркими цветами, сфотографировались по отдельности, как шпионы, отдохнули на каменных плитах, сидя на французских флагах из клеёнки (нам их вручили, ещё когда шли туда). Затем мы вышли на мост, чёрт знает какой, перешли Сену и двинулись куда и все, так дошли до Palais BourЬоn'ов, где у них заседает Национальная ассамблея, и тут я вспомнил, где нахожусь, и мы углубились в бульвар Сент-Жермен.

В кафе, первом же попавшемся или во втором, мы выпили, Фифи — белого вина, а я — пива. Выпив пива, я вспомнил про водку и заказал у молодой официантки. Через довольно продолжительное время ко мне пробралась (там было очень много народа) пожилая дама, чтобы сообщить, что водки у них нет.

Как нет? В кафе на бульваре Сен-Жермен — и нет водки? В парижском кафе водки нет?

Я решил, что я им не понравился, несмотря на мой французский язык. Возможно, они решили, что, выпив водки, я устрою дебош? Кто знает, что они решили, но вот в водке мне отказали. Фифи в этот момент была в туалете, и я ей не сказал о произошедшей дискриминации.

Франция / Национальный праздник — II

Большую часть своей жизни я прожил командиром, по-моему, перенёс командирские привычки и в старость. История с водкой меня возмутила, но я не.

А когда мы прилетели, то в Шереметьево нас с Фифи сняли на видео менты и вывесили на ментовских телеграм-каналах «Кремлёвская прачка» и «Товарищ майор». Впрочем, с дружелюбными в мой адрес комментариями. Мол, «есть ещё порох в пороховницах». Фифи выглядела на ментовских видео стремительной, целеустремлённой и отвратительно молодой. И они не снимали её с лица, что вызвало у моих охранников подозрения.

После ментовских видео (не знаю, ждали ли менты в аэропорту именно меня, или я случайно им подвернулся) я стал думать о Фифи углублённее, чем обычно.

То, что мне только казалось в поездке с Фифи в Крым, — её своевольность, упрямство и другие железные качества — подтвердилось в эту поездку в Paris.

Едучи в автомобиле из аэропорта по Москве, я сказал ей: «Ты такая противная!» И она действительно «противная». Она действительно противная временами. Ей-богу!

А когда с ней находишься подряд несколько дней, то она становится всё упрямее и неприятнее. Спорит по всякому поводу. В ночь с 17-го на 18-е я, помню, впервые подумал, что она приносит мне негативные эмоции.

Половину времени в Paris она меня не слушала и хамовато шагала впереди, а ведь уговорила меня поехать, чтобы я показал ей «мой Париж», и хотела услышать о «моём Париже» от меня.

Я не то что зол, я бывал на неё зол и раньше, я просто узнал её ближе, и её характер мне поближе совсем не нравится. Я правильно сказал ей, что она противная. Я, полагаю, её и испортил. Ей было неприятно обсуждать наши отношения, я и не обсуждал. А видимо, напрасно было. И простил ей её гадкое поведение в два часа ночи Нового года — 2019-го.

Франция / Жара

Мы сидим в саду Тюильри. У двух статуй, стоящих углом. Я снял туфли, жара такая, какой мне хотелось с прошедшей зимы, когда я похудел до 52 килограммов и по-зимнему умирал, глядя из окна клиники.

Жара, от которой ломит кости лба и обожжены предплечья. Фифи сидит ко мне вполоборота, как вечная жизнь, и изучает меня. Я как отступающий солдат Наполеона, вдруг окунули меня в жару. За спиной — стеклянная пирамида, впереди — обелиск на Place de la Concorde, а ещё вдали, в мареве, — каштаны на Champs-Elysees.

О чём-то мы спорим.

Как-то Фифи сказала остроумно: «Я твой чёрный пёс, Фауст! Зовут меня Мефистофель, при желании могу опять превратиться в чёрного пса».

Я запомнил.

Мой чёрный пёс сидит и умничает вдоволь. У моего правого туфля изорвалось

— что, как его зовут, эту часть туфля, куда втыкают конец ремешка? Ни на одном из трёх языков не знаю. Ни по-русски, ни по-английски, ни по-французски. Чувствую себя червяком, пытающимся встать на ноги. Мефистофель тоже не знает.

— Господи, ты ходишь в верблюжьих носках?! — восклицает Мефистофель.

— А что такого? Верблюжьи носки хороши и в жару, и в холод.

— Первый раз слышу…

Проходят туристы. Каждый представляет из себя индивидуальность, кто китаец, кто нет.

Двигаемся, я предлагаю ей посмотреть на обелиск. Потом обернуться на стеклянную пирамиду. Потом — ещё раз на обелиск. Теперь прижмурь глаза, и увидишь Триумфальную арку. Вдали. Это называется перспектива, Мефистофель!

— Действительно, — радуется она, — всё в одну линию. У нас в России этого нет.

Подхожу к бассейну, становлюсь на колени и опускаю голову в воду.

— Она же грязная! В ней птицы купаются!

— Зато прохладная. Как хорошо!

Под деревьями бар. Столики. Наглый высокий бармен. Воды он, видите ли, нам не принесёт. Приходится брать пиво.

— Ну его нахер, — поясняю я.

Едва допиваем пиво и идём дальше, целясь выйти из сада на Place de La Concorde.

По пути встречается ещё один бассейн. Замираем у него, загипнотизированные жарой. Остановись, мгновенье, ты раскалено, хватило бы этой накалённости на нудную русскую зиму.

Франция / Жара — II

Проходят туристы. Каждый представляет из себя индивидуальность, кто китаец, кто нет. Туристы примыкают к очереди за мороженым. У ворот, ведущих на Place de La Concorde, — писсуар. Не помню уж, сколько стоил. Слабый запах мочи, дамы из дамского выходят, мэки из мужского. И входят в жару. Мы обходим площадь слева, вдоль Сены. По дороге к Сене я показываю ей, где стояла гильотина, где казнили 21 января Людовика XVI.

— Да ты что, правда?!

Франция / Paris / Кажется, 16 июля 2019 года

Они мне совсем мало платят. Ну публикуют, и то хорошо. Ах, вот почему они мне так мало платят, у них шикарный адрес в самом центре, в сотне шагов от Люксембургского сада. Аренда офиса по такому адресу стоит очень и очень недёшево. Какой адрес? A Rue Crebillon, в шестом аррондисмане, совсем рядом с театром Одеон. Вы воскликнете: «Ни хуя себе!» Воскликнете.

Мы пошли туда с Фифи, отсидев утром в Люксембургском саду на их салатных железных стульях. Я думал, искать придётся долго. А ничего не пришлось. Сразу и вышли.

За стеклянной дверью было темно. Я бы и ушёл. «Давай позвоним», — сказала Фифи и позвонила.

За дверью появился Шарль и остолбенел. Он не ожидал увидеть меня в Париже за дверью издательства.

Объяснюсь. Я люблю появляться неожиданно. И если могу, то путешествую инкогнито. Позавчера от этого дня, что мы оказались перед дверью издательства, мы ходили смотреть парад на Елисейские поля. Видели многое. И как выхватывали из толпы вполне солидных французских граждан за жёлтые шарики. И как менты колют шарики спецуколками (я их так и не успел разглядеть).

— Эдуар! Эдуар! — всё восклицал Шарль. Из сумерек прихожей (стеллажи с книгами вплоть до потолка) мы прошли вовнутрь, где копошились несколько сотрудников. Все офисные сотрудники сейчас пухлые. Тем более в издательствах. Как правило, это девушки.

Шарль был всё так же удивлён. Он позвонил хозяйке издательства, и она вскоре прибыла. Крупная женщина, видимо, унаследовавшая издательство.

— Фифи? — указал на Фифи Шарль, осведомлённый о моей личной жизни больше, чем другие люди.

Фифи гордо, но смущённо заулыбалась. Фифи выглядела как член интернационального jet set. Ни грамма провинциальности.

Шарль принёс кипу книг писателя, и они стали решать, какую бы перевести и издать следующую. Фифи с удовольствием слушала французский язык. Она даже подобрела от французского.

Долго они не оставались. Ушли. Вполне довольные. Фифи — видимо, тем, что вот в чужой стране они зашли в центре Paris в издательство её любовника…

Италия / Варезе / 2018 год

В некотором царстве, в некотором государстве.

Да нет же, в Итальянской Республике, в городе Варезе.

Подымаешься на крыльцо, пару-тройку дверей, оказываешься в баре.

Не обращая внимания на стоящих у бара немцев (потому что они не похожи на итальянцев ну никак), проходишь в следующее помещение, за ним видно последующие помещения, но нам туда не нужно.

Нам нужно по лестнице в огороженной забором шахте. Мы спускаемся и оказываемся в средневековом подземном зале.

Боги! О боги!

Все стены помещения, этого пиршественного зала, украшены флагами. Да ещё какими диковинными. Вы не найдёте этих флагов ни в каком словаре. Потому что это флаги ещё не созданных государств, которые непременно будут созданы.

Известны, может быть, разве пылающий жёлтым и красным пламенем флаг Каталонии, да ещё флаг независимой Корсики. Вот флаг Шотландии, вот — Баварии, вот — государства басков. Вот флаг Силезии. Флаг Валлонии, флаг Бретани, флаги государств Венето и Нормандии.

В недалёком будущем эту залу будут показывать с трепетным испугом — пиршественный зал, и зал заседаний, и зал собраний Ассоциации независимых государств.

Здесь рождается будущее.

Я там выступал. Мне там задавали вопросы. Я им задавал вопросы. Там были доктора, нотариусы, учителя. Варезе считается реальной столицей итальянской моды — не Милано, расположенный неподалёку, не город грандиозных банков и причудливых небоскрёбов, но средневековый старый Варезе.

— А вы знаете нашу злую приговорку, что к югу от реки По живут уже не люди, а обезьяны?

— Что, и Рим?

— Угу, и Рим…

Потомки таинственного и могучего племени лангобардов («длинных бород»), рыжебородые и светлые немцы. Древнегерманское племя лангобардов вторглось в Италию в 568 году нашей эры, и провинция Ломбардия до сих пор носит их племенное название. У них в северной части итальянского полуострова тогда же образовалось Лангобардское государство. Их основными врагами были франки, и в 774 году последний ломбардский король Дезидерий сдался Карлу Великому после семимесячной осады своей столицы Павии.

В том пиршественном помещении потомки лангобардов наполняли зал.

Италия / Случай в Риме / 2018 год

Сандро Тети, мой издатель, устроил мне несколько выступлений в Риме, а потом мы махнули по всей Италии.

В Риме Сандро поместил нас в квартире прямо у Колизея. Ну, что для русского человека Колизей? Это символ Рима и Италии. Поэтому, когда мы спускались в старинном лифте на уровень улицы и выходили из подъезда, Колизей справа от нас ошарашивал. Ты вышел, а там справа Колизей нависает. Охуеть можно.

Я занялся исследованием этой старой квартиры. Понял, что здесь жил старик-художник, а квартиру его теперь в нетронутом виде сдают туристам. Книги (умные, все как на подбор, мировая и итальянская классика) на полках, несколько десятков ярких работ на стенах. Поизучал это я всё, поделился с товарищем, поселившимся со мной в этой квартире, и вдруг мне стало печально-печально, что бывает со мною редко. Ушёл из этого мира художник, жил, думал, читал свои умные книги, а время текло неостановимо.

* * *

Чуть ли не в первый же день пребывания в Риме Сандро Тети устроил мне выступление в шикарном книжном магазине в центре Рима. Так как я знаю английский и французский, а итальянского не знаю, то со мною рядом поместили переводчицу.

Там пришли, по-моему, все знаковые фигуры итальянского общества. Во всяком случае, там был знаменитый Джульетте Кьеза, и он брал у меня интервью.

В какой-то момент переводчица, наклонившись ко мне, прошептала: «Там не ваша бывшая жена сидит?»

От бывшей жены Елены, из Рима, мне ещё в Москву прислали (переслали, у неё нет электронного адреса) предложение встретиться в Риме: «Я слышала, ты будешь в Риме, давай встретимся?»

Я ответил совсем не вежливо, но я вообще невежливый человек: «Я не хочу встречаться с людьми из прошлого».

Ответа от неё из Рима не последовало.

Я действительно так тогда и подумал, что зачем мне с ней встречаться, я с тех пор пережил столько всего, и опыт моей жизни затмил для меня начало моей жизни. Ну да, её уход от меня зимой, в феврале 1976 года меня травмировал, но мы так далеко от тех дней. И я честно не видел необходимости встречаться с какой-то старой тёткой, далёкой от меня и по духу, и по жизненному опыту. Она, насколько до меня доходят слухи, давно превратилась в смешную русскую барыню, расхаживающую в смешных звериных шубах, старомодную, и нафиг она мне нужна.

Ну да, я бесчувственное бревно, но я хочу таким быть, и таким я себя с удовольствием вижу, бесчувственным.

— Это она, кажется, в белом, в четвёртом ряду, — прошептала переводчица.

— Да и бог с ней, не могу же я запретить ей прийти на моё выступление.

Переводчица было начала фразу: «А я думала…», но не закончила. Вероятно, она думала, что я однолюб и всю жизнь переживаю эту драму.

Сандро Тети тем временем, получив слово, заливался итальянским соловьём. Мне стало любопытно, что же он говорит, и я нагнулся к переводчице, и она переводила.

Люстры сияли, публика вырядилась, я в привычной мне манере скептически издевался над лидерами мира сего, был остроумен и безжалостен. «Никому не доверяйте! — сказал я итальянцам. — Нам, русским, тоже не доверяйте. Мы способны взять себе то, что плохо лежит! Впрочем, к счастью для вас, у нас нет общей границы».

Люди любят таких как я, циничных и правдивых. Люди сами циничны, итальянцы не исключение.

Что там думала моя бывшая жена, слушая всё это? Что из меня получился монстр, я предполагаю. Она задвигалась там в четвёртом ряду. У неё, я думаю, осели в мозгу исконные ценности. Она охотно и по-честному забыла все свои пороки и изменства нью-йоркских лет и последние годы корчит из себя праведницу.

Потом я забыл о ней, поскольку посыпались вопросы в основном политические, и я постарался быть как можно язвительнее и острее.

Когда я уехал из Италии через 12 дней, я, отвечая на вопросы моей любовницы «Ну как там?», рассказал ей эпизод с бывшей женой.

— Ты жестокосердный человек, — сказала Фифи, — надо было с ней встретиться. Ты нанёс ей тяжёлый психологический удар.

— Я не её лечащий врач, почему я должен заботиться о её психическом здоровье? — возразил я.

— Ты для неё не бывший муж, но её современник, добившийся успеха, в то время как она всего лишь слабая женщина.

— Ой, — сказал я, — не надо мне этой демагогии. В том далёком феврале я был так одинок и так несчастен.

— Ты отомстил ей, вот что! — торжествующе провозгласила Фифи. — Ты злой человек и отомстил ей. Ты не пригласил её на свой триумф. Ты очень злой.

— Да, я очень злой, — согласился я, — только я не встретился с ней всего лишь по причине ненадобности. Незачем.

— А ты допускаешь, что ты сам, может, и не видишь в твоём поступке месть, но по факту это месть?

Там в Риме было хорошо, жарко. Сбитые дождём, лежали на тротуарах широкие листья. Пахло грибами и хвоей. Случившееся лет сорок тому назад в ледяном Нью-Йорке не имело никакого отношения к Риму. Спускаясь вниз, справа образовывался хмурый замок Колизея.

Моя бывшая жена была в чём-то белом с кружевами. По её недавним фотографиям я знал, что у неё морщинистое отёчное лицо, так что она явно вырядилась не по возрасту. Но если уж женщина однажды уверовала в то, что она красавица, то так и верит до конца дней своих.

Очень давно я написал стихотворение: