Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

– Федя.

О, неужели ее мечты осуществились – и Федя, ее Федя вернулся?

Повиснув на шее этого типа, Саша заплакала. И вдруг поняла: у него борода, от него пахнет потом, и вообще у него жирный затылок.

Нет, если это и Федя, то точно не ее.

– Ты не мой Федя! – пролепетала она, а тот, кто уже вовсю лапал ее, рывком поднял девушку на ноги и ответил:

– Еще не твой, но скоро стану. Поедем ко мне, повеселимся!

Вот уж чего Саша точно не хотела, так это ехать к Феде, не ее Феде, и веселиться. Тем более что она подозревала: ничего хорошего ей это не сулит.

Не хотелось ей, чтобы ее показали завтра в «600 секундах» как жертву изнасилования или, того хуже, убийства на сексуальной почве.

– Я не хочу… – твердила она, пока Федя, явно не ее Федя, тащил ее к выходу: «Ваня Гог» был уже под завязку забит посетителями, и никто не обращал на них внимания.

Они оказались на свежем воздухе, а Федя, не ее Федя, встряхнул девушку и дал ей пощечину.

– Зато я хочу. Поедем ко мне, и я тебя трахну. Ну, может, и не только я, это мы еще решим.

– Я не хочу… – лепетала девушка, а Федя, не ее Федя, кидая ее на заднее сиденье автомобиля, ответил:

– Да слышал я это, но мне наплевать. И вообще, заткнись и не ной, а то будет больно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе было больно?

Собрав все оставшиеся силы, Саша сползла с заднего сиденья (благо, что дверца была еще открыта, а Федя, не ее Федя, возился с ключами зажигания, никак не попадая в замок) и, упав на колени, поползла прочь.

Лишь бы убежать, лишь бы убежать, лишь бы убежать…

Автомобиль был припаркован в темном проулке – не исключено, намеренно, чтобы никто не мог прийти на помощь жертве, за которой Федя, не ее Федя, наведывался в «Ваню Гога».

Если это вообще был Федя, а не Джек.

«Зови меня просто: Джек-потрошитель».

В голову, затуманенную пятью коктейлями с алкоголем и диким, просто животным страхом за свою жизнь, когда она ползла по асфальту прочь от автомобиля Феди, не ее Феди, лезла всякая мура.

– Ну куда же ты, хорошая моя? Нет, так не пойдет! Или ты хочешь, чтобы я рассердился и сделал тебе больно? И трахнул тебя прямо сейчас? Хочешь же?

Федя, не ее Федя, нагнал ее и, схватив за волосы, швырнул на асфальт. И, стаскивая с Саши трусики, попытался взгромоздиться на нее.

Она сопротивлялась, попыталась укусить его, но Федя, не ее Федя, наотмашь ударил ее.

Точно Джек-потрошитель.

Нахраписто навалившись на нее, он жарко задышал, Саша из последних сил закричала, понимая, что никто не придет ей на помощь в этом темном питерском проулке.

И тут темная стена, около которой Федя, не ее Федя, пытался овладеть ею, вдруг трансформировалась в яркий квадрат света, и Саша поняла: это открылась дверь.

– …и, значит, он мне и говорит, что вся эта концепция, по сути, гроша выеденного не стоит…

– Яйца, ты хотел сказать. Ну или гроша ломаного…

– Ну да, ни яйца на грош, так сказать, и я согласен, потому что некоторые элементы этой сталинской парадной эклектики…

Федя, не ее Федя, которого спугнуло появление с черного хода двух рассуждающих о концептуальном искусстве бородачей (правда, не рокеров и отнюдь не пузатых), вдруг оставил девушку в покое, метнулся со спущенными штанами в сторону, а несколькими мгновениями позже Саша, лежа на асфальте около мусорных баков и все еще не веря своему счастью, услышала звук взревевшего автомобильного мотора и увидела блеск фар.

– Черт, что тут, скажите на милость, происходит? Вышли покурить – и на тебе. Там что, кто-то припарковался, хотя запрещено?

Саша видела бородачей, которые старались понять, кто же умчался прочь (Федя, не ее Федя, точнее, «просто Джек»), а вот они ее, скрытую мусорными баками, нет.

– Гм, вора, что ли, спугнули? Хотя непонятно, что тут красть. Ну так вот, продолжаю, элементы сталинской парадной эклектики, перемешанные с…

Саша громко застонала.

Ее притащили прямо в «Ваню Гога» с черного хода и уложили в одном из подсобных помещений, накрыв старыми одеялами: девушку знатно трясло. Бородачи совещались, вызывать ли милицию и «скорую», и, услышав это, Саша тихо, но решительно заявила:

– Никакой милиции, никакой «скорой».

Милиция навевала воспоминания об убийстве дедушки, а «скорая» – о его инсульте.

– Но тебе нужна помощь, и вообще, этот тип тебя пытался изнасиловать…

Нет, изнасиловать и похитить, вернее, похитить, чтобы… Чтобы, не исключено, еще долго насиловать – причем, судя, по всему, не один.

– Нет! – заявила девушка. – Со мной все в порядке…

Ну, не совсем, но насильник, хоть и грубо с ней обошелся, не успел причинить ей никакого вреда.

Спасибо бородачам и элементам сталинской эклектики.

– А с чем они перемешаны? – спросила Саша, и бородачи в один голос осведомились:

– Кто?

– Элементы сталинской парадной эклектики…

И засмеялась, чтобы потом заплакать.

Рядом с ней возник кто-то, отдававший низким голосом распоряжения. Заметив силуэт, Саша напрягла зрение.

Ей кажется или это всего лишь иллюзия?

Федор, ее Федор, вернулся?

– Как же мне тебя не хватало! Я так тебя люблю! – произнесла она, схватив Федора, ее Федора, за руку и практически мгновенно заснув.

В себя Саша пришла внезапно: сон просто закончился, и все. Причем ведь был кошмар. Приснится же такое: ее пытались похитить и изнасиловать у мусорных баков в темном проулке.

И только пару мгновений спустя, таращась в потолок, она поняла: это был вовсе не сон.

Вскинувшись, Саша в панике увидела, что находится на продавленном диване в небольшой комнатке с закрытой дверью.

Выходит, ее все же похитили?

Федя, не ее Федя, вернулся и забрал ее, пока она спала?

«Зови меня просто Джек».

Ну да, в голове вертелась эта дурацкая финальная фраза из прочитанного ею не так давно в каком-то журнале фантастического рассказа-триллера о возвращении Джека-потрошителя пятьдесят, что ли, лет спустя после кровавых событий в Лондоне, пока она осторожно, на цыпочках подходила к двери, уверенная, что та заперта.

Маньяки ведь, как учили многочисленные романы и фильмы, похитив жертву, всегда держат ее в закрытой комнате.

Ну или в помещении с дверью, за которой глухая кирпичная стена.

Дверь без труда открылась, и Саша оказалась в коридоре. По нему она прошествовала мимо кухни, смутно ей знакомой, и, вывернув из-за угла, вдруг оказалась в помещении, где она уже была.

Ну да, и напивалась коктейлями – это был зал «Вани Гога», только абсолютно пустой.

Так что же, маньяк похитил ее и вернул в заведение, откуда и увел? Неувязочка.

– А, ты в себя пришла! – услышала она голос у себя за спиной и завизжала.

Конечно, никакой это был не маньяк и уж точно не Федя, не ее Федя («Зови меня просто Джек!»), который так ее напугал.

Ну да, это был не ее Федя – или все же ее? Потому что именно в его руку она и вцепилась, прежде чем заснуть, – и была перенесена из подсобки на софу в одном из помещений заведения.

Потому что тот, кто так напугал ее и теперь заботился, разрешив остаться в «Ване Гоге», был так похож на Федю – ее Федю.

Ну, не как две капли воды, конечно, просто типаж общий: высокий, спортивный, уверенный в себе, с низким голосом и пронзительным взором.

– Меня зовут Иван, поэтому, собственно, и «Ваня Гог», в честь меня. Потому что фамилия у меня Гогурин. Правда, неплохо? Что, оклемалась? Ты нас всех тут напугала! Завтракать будешь?

Иван Гогурин, являвшийся шефом в «Ване Гоге», был говорливым, смешливым и знающим себе цену сердцеедом – это Саша поняла во время завтрака, который он сервировал ей прямо на стойке заведения, самолично приготовив на кухне яичницу с креветками и отчего-то кабачками.

От оладий она категорически отказалась – памятуя, что именно ими ее кормил Федор, ее Федор.

Завтрак оказался просто божественный.

– Голова бо-бо? – спросил Иван, и Саша кивнула этой самой головой, которая была бо-бо, да еще как!

Ну да, пять коктейлей с алкоголем, а потом еще ужасная встреча с Федей, не ее Федей.

Которого она могла звать просто Джеком.

Иван поставил перед ней бокал, в котором Саша по запаху определила крепкий алкоголь. Ей отчего-то вспомнился визит к бабушке Федора, ее Федора.

Интересно, а у не ее Федора тоже есть бабушка? Ну да, и у него, и у Джека-потрошителя.

Судя по всему, хмель еще окончательно не выветрился.

– Не буду! – скривилась девушка, а Иван заявил:

– Будешь! И вот с этими таблетками.

Он бросил их прямо в алкоголь, где те, шипя и пузырясь, практически мгновенно растворились.

С опаской взирая на это зелье, Саша не решалась принять его. А что, если этот Ваня ничуть не лучше Феди, не ее Феди?

Иван – по-английский Джон, а Джек – это производное от Джона, ведь так?

«Зови меня просто Джек».

– Что, думаешь, я тут тебя буду клофелинчиком поить, а потом подвергать всяческому жуткому насилию? – спросил с явной обидой Иван и, схватив бокал, мгновенно осушил его.

И миролюбиво добавил:

– Ладно, извини, меня, в отличие от тебя, никто и никогда не пытался изнасиловать, так что понятен твой скепсис. Не хочешь – не пей.

– Можно только без алкоголя? – попросила Саша, и Иван хохотнул:

– Так в этом самый смак!

И, ставя перед ней бокал воды, спросил уже серьезно:

– Ты этого типа запомнила?

Саша отрицательно качнула головой, которая все еще бо-бо. Однако уже через минуту после того, как выпила таблетки, ощутила: а ведь помогает.

– И из моих никто описать толком не может, вчера, как всегда, был аншлаг, тем более суббота же!

Значит, сегодня уже воскресенье – Саша потеряла счет дням недели.

– Ты уж извини, что так получилось, но раз насильники сюда повадились, значит, народ нас любит. Ладно уж, шуточка так себе, сам знаю. К ментам обращаться без толку, надо бы самим найти этого прохвоста и проучить! Так ты точно не запомнила?

Саша, повеселев и чувствуя, что ей делается хорошо-хорошо, ответила:

– Я его даже толком не видела. Кажется, с бородой, хотя не могу гарантировать. Уверена, что он больше сюда не заглянет.

Иван протянул:

– Тоже так считаю, он ведь здорово перепугался, как я слышал. А если заглянет, то мы устроим ему достойный прием.

И он стукнул по стойке ножом с массивной ручкой.

Ощущая, как ее переполняет эйфория, Саша поинтересовалась:

– А что ты мне дал, импортную шипучку для снятия последствий… запоя?

Знал бы дедушка, но он был мертв.

Иван безмятежно сообщил:

– Нет, кое-какая новомодная наркота.

Хоть Саша и была ужасно зла на Ивана, который без спроса подсунул ей наркотики и нимало в этом не раскаивался, более того, даже считал, что поступил совершенно верно, она выдержала всего четыре дня, чтобы не явиться вновь в «Ваню Гога», который тогда покинула не попрощавшись и не желая слушать объяснений и увещеваний.

Но все эти дни, сидя в родительской квартире, она думала только о нем.

Ну, точнее, о нем и о Феде, ее Феде.

Потому что они оказались так похожи, хотя и отличались. И, судя по всему, были одного поля ягоды, и это казалось кошмарнее всего.

Кошмарнее – или желаннее?

Поэтому она появилась в «Ване Гоге», когда там дым стоял коромыслом, и спросила у бармена:

– А Ваня… здесь?

– По бабам поехал, – ответил тот и, присмотревшись, спросил: – Ты Саша? Та самая, на которую маньяк напал?

Ну да, она уже стала местной знаменитостью: Саша, на которую напал маньяк.

Хорошо, что так, ведь могла бы стать Сашей, которую убил маньяк, затем расчленил, а куски тела выбросил в Неву.

«Зови меня просто Джек».

Саша кивнула: отрицать очевидное было глупо.

– Вот, Джон оставил.

Джон? Ну да, Иван!

«Зови меня просто Джек».

Он протянул ей точно такую же открытку с закатом над Невой, какую передал ей через курьера Федя.

Ее – или уже нет?

«Малышка!»

На глаза навернулись слезы. Даже почерк был похожий: косой и твердый.

«Малышка! Хорошо, что заглянула. Ты уж извини, если чего. Да, я не ангел, но никому и не обещал быть таковым. Но и не самый жуткий демон. Если хочешь в этом убедиться, то дождись меня. Целую тебя. Твой В.»

Саша поймала себя на том, что улыбается. Ну да, написано без единой орфографической ошибки. Вроде по стилю так же, как писал Федор, а по смыслу совсем иначе.

Тот с ней расстался, а Иван, то есть «твой В.», наоборот, желал ее удержать.

– А Ваня по бабам надолго поехал? – спросила Саша, чувствуя, что улыбка все еще не сходит у нее с лица.

Она что, назвала его Ваня? Больше не Иван?

Ну да, не ангел, но честно об этом говорит.

Зато и не самый жуткий демон.

Не «Зови меня просто Федя».

Федя – или Джек?

Бармен пожал плечами:

– Это как получится. Иногда надолго, иногда нет. Тебе коктейльчик, ты же по ним прикалываешься?

Саша, разглаживая послание от Вани, сказала:

– Нет, с коктейльчиками хватит. Можно мне кофе?

Ожидая «своего В.», Саша потягивала кофе, кстати весьма и весьма неплохой, и наблюдала за разномастной публикой в «Ване Гоге». Кого тут только не было: молодые и старые, лысые и патлатые, одетые во все яркое и в абсолютно черное, мужчины, женщины и те, чей пол она, даже внимательно присмотревшись, определить не могла.

И, как выходило, даже местный Джек-потрошитель.

Несмотря на кошмарное происшествие, угрозы от публики в «Ване Гоге» Саша не чувствовала: судя по разговорам, народ тут был не только мирный, но и тем или иным образом связанный с творчеством и миром искусства, официального, полуофициального и по большей части андеграундного.

Музыканты, те же рокеры, поэтессы, художники, актрисы, концептуалисты, поклонницы неведомого культа, писатели и редактессы – кто только не толпился в «Ване Гоге», предаваясь неге жизни, любовному флирту, а также вполне себе профессиональным разговорам.

Улавливая отрывки разнообразных бесед, Саша поняла, что это свой мир: весьма странный, более чем завораживающий и такой интересный.

И она, как выходило, также стала его частью.

Хотя она и бывала в «Ване Гоге» уже несколько раз, только сейчас ей представилась возможность внимательнее рассмотреть интерьер. Ну, мебель как мебель, весьма и весьма потрепанная, но, видимо, этим и шикарная, но зато на стенах полотна, в основном в коридорчике, а также, как она смогла убедиться, в дамской комнате и даже в мужской (куда она мельком заглянула, вызвав восторженный рев парочки куривших там бородачей).

На первый взгляд и даже на второй, копии картин Ван Гога (ну да, надо же было оправдывать игривое название, которое, как она теперь знала, было прямой отсылкой к имени и фамилии основателя и владельца сего заведения: Иван Гогурин).

Только на третий взгляд можно было понять, что никакой это, конечно, не Ван Гог и даже не копии, пусть и отличные, его знаменитых полотен.

А совершенно новые, просто исполненные в его неподражаемом стиле. Том самом, который кто-то взял и скопировал – и не просто так, а с большим талантом.

Например, в типичном вангоговском стиле изображенная Дворцовая площадь в Питере: такое впечатление, что великий голландец самолично посетил Россию и написал это.

Чего, конечно же, не было.

Или звездное небо над Невой, о чем свидетельствовал пик Адмиралтейства, желтый, как голландский сыр, и весьма кривоватый, но от этого такой завораживающий.

Или аллея в Петергофе с сухими фонтанами. Или Ростральная колонна и Александрийский столп, странным образом оказавшиеся рядом. Или совсем уж фантастическое наводнение, затопившее подножие Медного всадника.

И, весь в тумане и мгле, Спас на Крови.

Кто-то сумел мастерски не только скопировать стиль Ван Гога, но и создать подлинные шедевры так, как мог бы нарисовать сам голландский гений.

Только кто же автор всех этих занятных подражаний Ван Гогу?

В неприметном углу Саша заметила своеобразную интерпретацию известного автопортрета Ван Гога с отрезанным ухом и трубкой: на полотне был изображен «твой В.» в шапке-ушанке, с помятой сигаретой и с забинтованной головой, правда, глядел он на зрителя не слева направо, как Ван Гог, а справа налево.

Это полотно, вероятно автопортрет, произвело на нее самое большое впечатление. Шапка-ушанка на «твоем В.» была точно такая же, как тогда, у метро, на Феде – нет, больше не ее.

– Что, нравится? – услышала она знакомый голос и заметила возникшего у нее за спиной Ивана, видимо уже проехавшегося «по бабам».

Поцеловав Сашу в щеку, причем крайне небрежно, как будто делал это сотни раз, он продолжил:

– Это тоже мой самый любимый. Я же удачно получился, не так ли? Жаль, что тут темно, надо бы перевесить!

Он снял подражание Ван Гогу и стал искать место, куда бы картину переместить.

«Твой В.», что ли, только что поцеловал ее? Ну да. И это не было ей неприятно – наоборот, все произошло так естественно.

И желанно.

– Вот здесь, думаю, лучше будет видно! – заявил Иван, размещая собственное изображение в самом центре коридора. – Только тогда надо будет Неву перевесить, но куда?

– А что у тебя с головой на автопортрете? – спросила Саша. – Оба уха у тебя вроде бы на месте.

Иван, хохотнув, заявил:

– Ну, досталось бутылкой по черепу, чего только в жизни не бывает. Ты сразу обнаружила подлинный шедевр. Вот так-то лучше, ведь так?

Да, в центре коридора было явно лучше.

Подойдя к Ване, Саша сказала:

– Я не большой знаток Ван Гога, но стиль передан безукоризненно. У тебя определенно талант…

Молодой человек без тени скромности заявил:

– Ну да, я тоже так считаю!

И снова чмокнул ее в щеку.

Саша отстранилась – не потому, что ей было неприятно, а потому, что, наоборот, Иван Гогурин, этот Ваня Гог, ей нравился, несмотря на все его замашки, поведение и в особенности образ жизни.

Но ведь она только что рассталась с Федей, ее Федей – вернее, уже даже больше и не ее.

И не она с ним, а он с ней.

– Я что-то не так сделал, малышка? Ну ты уж извини!

И снова поцеловал.

И как мог такой пройдоха и повеса быть автором подобных талантливых подражаний Ван Гогу? Пути таланта неисповедимы.

Нет, он все сделал именно так, но как же ей все мучительно напоминало о Феде.

Но Федя был в прошлом – или нет?

– Ну, что такое? – Он привлек ее к себе. – Я тебе не нравлюсь? А я думал, что тебе приглянулся мой автопортрет в ушанке и с сигареткой.

Приглянулся, даже очень, она бы его даже купила – но речь же шла об оригинале, который тискал ее, явно намереваясь сделать одной из своих «баб», тех самых, по которым он только что ездил.

– Ну и как поездочка? – спросила она, и Ваня недоуменно уставился на нее. А потом расхохотался.

– А, все понял, я же по бабам ездил! Тебе доброхоты наверняка уже доложили. Что, думаешь, по своим пассиям поехал с эротическим визитом?

Ну да, именно так Саша и думала, точнее, была уверена.

И пусть даже отнекиваться не пытается!

Ваня и не пытался.

– Ну да, по бабам. Потому что все наши поставщики, так уж вышло, в самом деле бабы. Ну, извини за грубое слово, женщины. И где алкоголь дешевый беру, и где жратву для нашей почтенной и не очень публики. И одна, и другая, и третья, и даже четвертая – все бабы! Вот я по ним регулярно и езжу, потому что надо же обеспечивать работу «Вани Гога».

Саша в недоумении посмотрела на Ивана. Он что, не по каким-то там подружкам или даже проституткам ездил, а поставщиков навещал?

Вернее, поставщиц.

Тот, опять ее поцеловав, заявил:

– Ну да, кого ты из меня делаешь, маленького гиганта большого секса? Лестно, очень лестно. Впрочем, не постесняюсь сказать: да, я такой. Но не могу же я быть таким всегда и постоянно, кто-то же должен заботиться о том, чтобы у нас и жратва была, и водка, и даже, пардон, туалетная бумага. И кто, по-твоему, это делает? Ну то есть каждый божий день, вернее ночь, по бабам ездит?

Странно, но она ему сразу поверила – и позднее убедилась, что Ваня ее вовсе не обманывал, хотя объяснение было весьма надуманное.

Но правда, как оказалось, могла выглядеть как ложь.

– Малышка, может, поможешь мне все выгрузить? Понимаю, не самое умное предложение, что я могу сделать девушке, которая мне жутко нравится, но народ все съел и выпил, срочно требуется удовлетворить желания нашей почтенной и не очень публики.

Саша же спросила:

– Ты всем девушкам, которые тебе жутко нравятся, подобные предложения делаешь?

Ваня честно ответил:

– Нет, только тебе! Остальные, надо сказать, в основном ленивые, пьяные и в Ван Гоге ничего не понимают. А ты другая.

Ну да, и он был другим: не таким, каким она воображала себе своего друга, но у нее же был один, соответствовавший этим критериям, и где он теперь?

Судя по всему, в Москве.

А Ваня Гог был тут, в Питере, прямо около нее: и пусть шебутной, и пусть не внушавший особого доверия, но ведь именно таким он ей и нравился.