Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей
Он уже двинулся было в сторону своей юрты, когда его окликнула рабыня Хулгана, служанка Таргудая:
– Тэмуджин, иди, тебя зовет нойон!
Тэмуджин вздохнул, привычно обуздывая нахлынувшую в груди тревогу, поправил на плечах кангу и устало приблизился к ней.
– Он еще засветло спрашивал тебя, – тихо сказала служанка на его вопросительный взгляд.
– Зачем?
– Не знаю, ведь его теперь не понять…
– Сильно пьяный он? – спросил Тэмуджин, стоя у полога и внутренне готовясь к тяжелому разговору.
– Тише!.. Услышит, разозлится, – испуганно шепнула та, дрожа всем телом. – Днем он поспал, а сейчас еще выпил…
Таргудай в коричневом ягнячьем халате на голое тело, сгорбившись, сидел за столом. На столе одиноко возвышался деревянный домбо, прикрытый сверху бронзовой чашкой. При свете огня было видно, как он обрюзг и опух, но глаза его сквозь многодневную желтизну и муть смотрели на Тэмуджина осмысленно трезво. Он долго и недобро смотрел на него, словно Тэмуджин чем-то провинился перед ним, и потом осевшим, изменившимся от пьянства голосом выдавил:
– Садись…
Тэмуджин присел по правую сторону и бесстрастно смотрел на горящие перед ним в очаге куски аргала. Натруженная за день спина его болела под тяжелой кангой, но он, взяв себя в руки, держался с достоинством, прямо и гордо расправив плечи. Таргудай все так же молча смотрел на него.
– Рад, что жив остался? – наконец спросил он.
Тэмуджин от неожиданности не сразу понял, о чем он, и вопросительно взглянул на него. Тот, уставившись красными глазами, ждал ответа.
Уразумев, что он говорит об упавшем дереве на облавной охоте, Тэмуджин сделал вид непонимающего.
– А когда это я должен был умереть? – недоуменно спросил он.
– Не притворяйся, – усмехнулся Таргудай, невесело глядя на него. – Нас никто не слышит и давай мы с тобой поговорим открыто… Ты тогда сразу понял, что дерево упало не само, это было видно по твоему лицу… Да, я хотел отправить тебя к твоему отцу, потому что здесь, на земле, тебе делать нечего. Но боги, видно, пока что не хотят пускать тебя наверх, а раз так, то мы подождем…
Тэмуджин молчал, опустив глаза в землю, обдумывая его слова.
– Деваться тебе от меня некуда, – назойливо лез в ухо осиплый голос Таргудая. – Род ваш распался, собирать его некому… Если бы ты был поумнее, то смирился бы, и глядишь, сделал бы я тебя нукером при себе, а потом ты и владение получил бы, раз отцовское знамя сохранилось, но нет, видно, ты не будешь мне послушен, отцовского гонора в тебе много, это тебя и погубит…
– Что, из-за этого я погибну? – вырвалось у Тэмуджина напрямик и он сам испугался своего вопроса, проклиная себя за неосмотрительность: как Таргудай сейчас на пьяную голову ответит, так он может и сделать.
Тот, неприязненно поглядел на него, покачал головой:
– Вот-вот, вот эта отцовская самоуверенность да неуважение к старшим тебя погубят. Глуп ты; так же глуп был твой отец, оттого и не прожил долго на земле.
Тэмуджин почувствовал какую-то скрытую мысль в его словах.
– Чем же он был глуп и отчего он долго не прожил? – настороженно спросил он.
Тот чертыхнулся.
– А какой умный человек в одиночку ездит по чужим владениям в такое время, когда там могут появиться враждебные нам татары? – обозленно выкрикнул он. – Уверенности было слишком много и молодого гонора в избытке. Все на себя одного надеялся, вот и поплатился за это… Так же и ты, жил бы себе при моей ставке, послужил мне немного, время от времени выполнял мои поручения, но нет, глупость твоя не дает тебе хорошей жизни, оттого и зачахнешь ты в плену у меня. Подняться тебе я не дам!.. Убивать, может быть, пока не буду, моему роду не нужны лишние разговоры, но и без этого я тебя придавлю. Сейчас в тебе еще сидит гонор, а пройдут годы, пусть пять или десять лет, и время возьмет свое, канга да работа тебя согнут. Это сейчас люди еще помнят твоего отца, за его именем пока прячешься, но ведь и его забудут люди, сам увидишь… Ты еще не знаешь людей, но ничего, потом ты увидишь какие это овцы – люди… Тьфу! – он отвернулся от очага и презрительно сплюнул.
Потянувшись, Таргудай налил полную чашу арзы, не брызгая очагу и онгонам жадно опорожнил, вытер губы рукавом и продолжал:
– А вот если ты все же образумишься и на следующем же собрании старейшин поклонишься мне, признаешь свою вину да поклянешься перед людьми не затевать ничего против меня ни сейчас, ни в будущем, тогда вот тебе мое слово: все забуду, прощу и тут же отпущу тебя на все стороны, еще коней дам и в придачу осыплю подарками.
«Все же боится он меня, – подумал Тэмуджин. – Подарки обещает, лишь бы я связал себя словом не мстить… А то, что убивать пока не собирается, это хорошо, надо подыграть ему в эту сторону…»
– Не знаю, – он напустил на себя смиренный вид, – чем это я перед вами так провинился, дядя Таргудай…
– Как это чем? – вскинулся тот, обрадованно блеснув глазами, видя, что он близок к тому, чтобы образумиться. – Да ведь ты не признаешь ни меня, никого больше в племени за старшего!
– Когда же это было такое? – недоумено пожал плечами Тэмуджин. – Старших я всегда уважаю…
– Уважаешь? – недоверчиво покосился Таргудай. – Ну, тогда, может быть, я еще подумаю о тебе… И с отцом твоим еще как-нибудь договоримся… – он задумался на мгновение и тут же встряхнулся, взглянул на него: – Надо, надо старших уважать, а мы вас научим, как жить, так будет правильно. А ты еще подумай про себя – летом снова соберется суд старейшин, мы послушаем тебя, если повинишься и пообещаешь вести себя хорошо, тогда и тебе будет хорошо. Понял?
– Понял, – согласно кивнул Тэмуджин.
– Ну, вот и ладно, – уже одобрительно смотрел на него Таргудай. – Вижу, из тебя еще выйдет человек. Ну, иди к себе пока, да скажи там в молочной юрте, что я разрешил тебе взять арсы и мяса, неси своим, ешьте… Видишь, какой я добрый, когда ко мне с добром обращаются!
Тэмуджин встал, поклонился и пошел к двери. Перед тем как выйти, он оглянулся: Таргудай, уже не глядя на него, тяжело поднимал обеими руками домбо и осторожно наливал себе в чашу арзу.
Тэмуджин набрал в молочной юрте целый мешок еды – звериного мяса пожирнее и арсы большими кусками – и в темноте нагибаясь под тяжестью ноши, пошел к своей юрте. Чувствовал он огромное облегчение на душе, будто сбросил с себя кангу вдвое тяжелее той, которую таскал на себе. Таргудай спьяну проговорился, что не хочет убивать его, да еще удалось ему притвориться перед ним, будто он смирился со своим положением и готов признать его правоту. Значит, до лета Таргудай не будет его трогать, будет ждать нового суда старейшин, а ему, Тэмуджину, нужно дождаться лишь до тепла, когда можно будет бежать, а там уж он сумеет уйти на недосягаемое место.
«Можно уехать к джелаирам или хонгиратам, а то и к кереитам, – давно уже размышлял он, бессонными ночами обдумывая свой будущий побег, – а то и уйти вглубь тайги, а там хамниганы помогут. Везде можно укрыться, только не быть здесь и не ждать ежедневно, когда Таргудай от помутнения головы вздумает расправиться со мной… А после такой неудачной облавы и несчастливого набега на онгутов Таргудая мало кто будет слушать… такие дальние рода как джадараны меня ему не выдадут…»
* * *
Тэмуджин вошел в юрту и сидевшие вокруг очага рабы разом обернулись к нему. Недавно придя с работ, они грели застывшие на морозе руки и ноги, поближе прижимаясь к огню. Котел не ставили на очаг, тот, пустой еще со вчерашнего вечера, стоял у восточной стены.
Все заулыбались, глядя на него, заметив веселый смешок на его лице и, радостно загораясь глазами, присматривались к тяжелому мешку, который он затаскивал вслед за собой через порог.
– Что это у тебя? – удивленно протянула Хун, в последнее время оправившаяся от своего горя.
– Еды на вечер вам принес, – Тэмуджин подтащил мешок к свету, раскрыл и из него высунулся мясистый кусок хребтины с ребрами.
– Это что, изюбриное мясо?
– А там что белеет, арса?
– Откуда ты взял такое богатство? – загомонили все разом, вскочив со своих мест и обступая со всех сторон, заглядывая в мешок.
– Да мы ведь три дня будем пировать с такой едой! – счастливо потрясал кулаками меркитский Халзан.
– Ну что, сейчас будем варить, Тэмуджин?
– Не любоваться же я тащил на себе эту тяжесть, – Тэмуджин, улыбаясь, присел к очагу, протянул руки к огню. – Давайте быстрее варить, а то от голода я готов и на сырое наброситься.
– Все сейчас мы не съедим, животы не вместят, – сказал хоринский Тэгшэ, оглядывая возбужденные лица вокруг. – Может быть, часть оставим на потом?
– Что ты говоришь? Сварим все сейчас, – решительно настаивал пожилой найман Мэрдэг. – Сырое мясо хранить надо будет снаружи, на морозе, а днем еще увидит кто-нибудь, утащит наше добро.
– Да это все сразу ни в какой котел не влезет, – озабоченно говорила Хулгана. – Ну ничего, частями сварим, ночь впереди длинная.
– Зато наедимся вкусного вволю, – радостно вторила ей Хун. – А оставшееся потом будем разогревать.
– Ну и добычлив ты оказался сегодня, Тэмуджин, – говорил пожилой Тэгшэ, усаживаясь на свое место у хоймора. – Расскажи нам, как такое богатство тебе досталось? Кому-то подвез топливо, наверно, или еще что-нибудь?..
– Нам-то уж такого изобилия никто не даст, – улыбнулся Халзан, дружелюбно косясь на него. – А нойон и в плену останется нойоном, ведь кости и кровь не меняются, и ему мало не дашь… Так ведь, Тэмуджин?
Мужчины расселись вокруг, глядя на Тэмуджина, приготовившись слушать. Хулгана и Хун достали толстые засаленные доски, принялись нарезать мясо. Проворно кромсая большими кусками, они выжидающе бросали взгляды на него.
Тэмуджин, сдержанно улыбаясь, обвел глазами всех, стал рассказывать:
– Захожу сейчас в молочную юрту, смотрю, а там никого нет. Вижу, мясо на досках лежит, наверно, приготовили, чтобы варить. Ну, думаю, Таргудай опять кого-то в гости позвал, хотят готовить угощение. А потом я вдруг подумал: они будут есть все это, а мы опять их объедки грызть? Ну, нет, думаю, мы тоже люди и хоть один раз человеческой пищи попробуем… нашел я там этот мешок, до половины арсы напихал, сверху все это мясо положил и скорее бежать оттуда… Вынес, тащу по куреню, а сам думаю: хоть бы не встретился никто, не увидели бы…
Рассказывая, он заметил, как испуганно застыли лица у слушавших его рабов. Женщины перестали резать мясо. Мужчины растерянно переглядывались между собой. Тэмуджин, не выдержав, прыснул, расхохотался, валясь от смеха на спину.
– Слава западным богам, он пошутил, оказывается, – успокоенно переводили дыхание рабы. – А то украдешь у Таргудая, а он за кусок мяса тебя живьем своим собакам скормит. Лучше побыть голодным, чем взять у него…
– Хха-хха-ха-ха-ха!.. – Тэмуджин бессильно трясся от хохота и не мог остановиться; он пытался привстать, сесть на свое место, но новые толчки смеха валили его обратно на землю.
Тэмуджин чувствовал, что пора прекратить этот уже становящийся глупым свой смех, но ничего не мог поделать с собой, и почти без сопротивления отдавался весь облегчающему душу бездумному хохоту.
Наконец, ему будто полегчало, отступило бурное веселье. Он сел, вытирая с обеих щек обильно выступившие слезы, но, оглядев лица рабов, уставившихся на него, он снова зашелся в нестерпимом хохоте и повалился обратно на спину… Рабы недоуменно переглядывались между собой.
– Что это с ним случилось? – опасливо глядя на катающегося по земле Тэмуджина, спросил меркитский Халзан. – Что-то он не так смеется…
– Нет ничего страшного, – сказал Мэрдэг. – Просто его прорвало после долгого молчания… Ведь он с самой облавной охоты, кажется, ни разу не улыбнулся и в день больше двух слов не сказал. Вот и идет сейчас из него все, что накопилось. Выльется все и он перестанет… только потом спать может долго…
Тэмуджин, услышав его слова, заставил себя замолчать, через силу добрался до своего места у стены и, не дожидаясь еды, заснул крепким сном.
XX
С южных степей не переставая дули легкие и теплые ветры. Солнце, добравшись до зенита, припекало пока еще слабоватым, мягким теплом, но с каждым днем оно набирало все больше сил.
С холмов и низин сошел последний снег и теперь лишь в горной тайге, на склонах темных падей люди, заезжая туда за жердями и прутьями, все еще видели посиневшие, усохшие остатки сугробов.
Скот быстро оправлялся от весенней бескормицы; коровы и лошади окрепли на ногах. Вылиняв, они наверстывали потерянное, жадно рвали остатки прошлогодней ветоши вместе с пробивающейся сквозь влажную, напитанную талой водой, землю мягким пушком свежей зелени. Вприпрыжку поспевали за ними настырные козы и овцы.
В середине месяца хагдан[25] в небе показались журавлиные клинья. В облачной вышине с усталыми кликами первые из них пролетели долину Онона, держа путь на север, волнистыми тонкими нитями скрываясь в голубоватом мареве неба. За ними летели другие и вскоре появились те, что покружив над холмами и сопками, находили свои родные болота и озера, садились, выискивая те самые кочки и камыши, в которых они когда-то вылупились из яиц и, может быть, не один десяток высидели сами. За журавлями потянулись гуси и лебеди, цапли, другие мелкие птицы… Несметными тучами заполняли небо суетливые утки.
Рода племени монгол один за другим перебирались на весенние пастбища. Среди ближних к тайчиутам родов первыми двинулись бесуды и генигесы, за ними пошли сами тайчиуты, потянулись сулдусы, хабтурхасы, арулады, кияты… Все шло как обычно, из года в год: табуны и стада, гонимые пастухами, вступали на новые пастбища, за ними вереницами тащились бычьи, верблюжьи арбы, огромными толпами шли верховые, и на пустынных еще вчера урочищах появлялись тысячные курени, оглашались окрестности шумом и голосами, лаем собак, мычанием дойных коров, к травянистым берегам рек и озер протаптывались новые тропы…
В этом внешне обычном движении было одно новое, пока еще незаметное постороннему глазу – рода на этот раз шли на свои весенние пастбища без прежнего согласия и уговора между собой. Не было обычной договоренности между ними ни о том, когда всем трогаться с зимних стоянок, ни о том, какие земли занимать весной, а какие оставить на лето, ни о том, кому на этот раз уступить лишние урочища соплеменникам, чтобы все могли одинаково напитать свой скот и приготовиться к следующей зиме…
Таргудай, перестав пить архи и на время протрезвев, до начала новой луны ждал, когда приедут к нему родовые нойоны, чтобы обсудить предстоящую кочевку. Не дождавшись никого кроме киятов да некоторых самых захудалых, кому и жить без прикрытия крупных родов было невозможно, он понял, что основные рода племени окончательно отвернулись от него – и не только дальние, но и многие ближние, которые много лет были вместе с ним. Понимал он и то, что причиной тому были неудача на облавной охоте, а больше того – неудачный набег на южные земли.
Такое беспорядочное кочевание всегда таило для племени опасность разлада изнутри. Переставшие договариваться друг с другом рода порознь шли на свои старые пастбища и жили там спокойно, без столкновений лишь первое время. Как только – из-за больших снегопадов или наводнений – оставались без пастбищ одни рода, они вынуждены были занимать свободные земли у соседей – и тут начинались споры, обиды и драки…
Самым же опасным, что могло случиться в такую пору, было нападение со стороны других племен: находившиеся во вражде между собой рода не могли сразу прийти к примирению, объединить свои войска против пришельцев. Иные нойоны даже, бывало, радовались, когда вражеский удар приходился по соседям, а сами старались увернуться от столкновения, откочевывая в сторону, вместо того, чтобы прийти на помощь. Попытавшиеся защититься своими малыми силами курени терпели поражения, теряли людей и табуны…
Именно в такую пору на монголов большой силой, отрядом численностью около тумэна всадников, напали онгуты вместе со своими мелкими подвластными племенами – в ответ за недавний их злополучный набег на них. Надежды Таргудая и других нойонов остаться неузнанными не оправдались: то ли остались в каменистых гобийских степях следы монгольских коней, когда они, потерпев поражение в набеге, стремглав бежали домой, на Онон, то ли онгутские шаманы разглядели их в своих видениях, но напали онгуты, как было видно по всему, уверенные в том, кто их обидчики: ударили без долгих выяснений и разведки, и удар их был сокрушителен.
Позже Таргудаю и другим нойонам стало известно, что онгуты привели за собой еще и чжурчженей, чьи северные границы они охраняли, а те натравили на монголов татар, давних монгольских врагов. Ударили все они тремя отдельными клиньями: с юго-запада, с юга и с востока.
Первыми онгутами были разгромлены только что пришедшие на новые пастбища на верховье Шууса джелаиры. Жившие южнее их по Керулену джадараны, откуда-то проведав об идущем на них онгутском войске и не желая участвовать в чужом споре, отошли в сторону, в верховья реки, к горам, открыв врагам дорогу на Онон. Жившие на среднем Керулене олхонуты и баруласы были сметены двумя тумэнами чжурчженей как кучки пепла под холодным порывистым ветром, бежали в беспорядке на север, неся на другие рода страх и ужас войны…
И лишь бывший на востоке тумэн Есугея, расставленный Таргудаем по границе с татарами, достойно встретил врага. Дальние дозоры, тайными цепями протянутые почти вплотную к владениям татар, сигнальными кострами предупредили свои кочевья о выступлении врага. Быстро связавшись между собой, тысячники Есугея сначала отправили свои курени со скотом на северную сторону Онона, придав им в прикрытие сильный отряд, а потом трое суток сдерживали наступавших татар, мелкими, но частыми стычками тревожа их, не давая им проникнуть вглубь монгольских земель. Однако и они, не получив за все это время от Таргудая ни подкреплений, ни указаний о дальнейших действиях, и прослышав о том, что южные рода открыли свои границы и без памяти бегут от онгутов и чжурчженей, не выдержали. Вожди тысяч во главе с Саганом решили не стоять насмерть неизвестно за что, когда другие бегут, и увели войска вслед за своими куренями на север, в сторону Аги и Шэлгэ…
Таргудай поначалу, как услышал о том, что на юге появились онгуты, с резвостью взялся собирать вокруг себя войска, решив, что теперь-то, в пору опасности, родовые нойоны будут посговорчивее с ним. Он послал ко всем большим родам племени гонцов с повелением получше вооружить всех воинов и выставить отряды на сбор к нему. Но озлобленные на него нойоны через тех же гонцов обвинили его во всех бедах и обрушили на него потоки ругани и проклятий.
«Ты один виноват во всем, что сейчас творится в Ононской степи! – передавали ему оронарские, генигесские, салчжиутские, хатагинские и другие нойоны. – Ты своей неуемной жаждой власти разрушил нашу жизнь, опрокинул племя в огонь войны и теперь еще смеешь указывать, что нам делать. Предупреждаем тебя: уймись и не пытайся больше повелевать нами, а не то мы соберемся силами, схватим тебя и кровь твою поднесем в жертву восточным богам, чтобы спасти соплеменников от твоих безумных выдумок. Сказав это слово, мы отрезаем путь к повиновению тебе и следующий наш разговор поведем на языке стрел и мечей…»
Ошеломленный таким их ответом, поняв, наконец, что пути с ними у него окончательно разошлись, Таргудай решил спасаться вместе с теми, кто был рядом. Были же с ним лишь свои, тайчиутские нойоны, с ними кияты, да несколько малых улусов из дулатов, сулдусов и баяудов, отделившихся от своих родов и приставших к тайчиутам еще в прошлые годы.
Слухи, тем временем, к Таргудаю шли самые разные, и судя по ним, дело становилось все хуже: враги, наступая с трех сторон, проникали вглубь владений племени и рвались к Онону – должно быть, выискивали его главную ставку. Таргудай тогда велел своим нойонам сниматься и переходить Онон, гнать с собой табуны и стада, с тем, чтобы по северному берегу его идти на Шэлгэ, а там затеряться в лесистых степях и ждать, когда враги, набравшись добычи, уйдут сами. В другие курени тайчиутов, где были войска и табуны, были посланы гонцы с приказом уходить самим.
* * *
Прошло всего пять дней после того, как тайчиутский курень прикочевал на весеннюю стоянку в среднем течении Барха, а теперь, под вечер шестого дня, в синих сумерках по приказу Таргудая люди снова разбирали юрты. Перед этим Таргудай созвал ближних тайчиутских нойонов вместе с киятами (в трудную пору и эти оказались нужны) и совещался с ними, отогнав от юрты лишних людей. Скоро они вышли и разошлись, криками созывая своих нукеров, взбудораживая, глядя на ночь, весь курень.
Тэмуджин с Сулэ помогали выносить вещи из большой юрты, снимали со стен и укладывали войлок, потом слаживали стенные решетки и жерди потолка, запрягали быков. Жена Таргудая, распаленная как всегда в суматохе сборов до тряски в щеках, округлив воловьи глаза, взбесившейся коровой металась между людьми, таскавшими тяжелые сундуки, подозрительно следя за всеми. Она уже дважды в этот вечер трясла Сулэ за волосы: то не туда положил в арбе овчинные одеяла, то уронил на землю молочную посуду… Случайно наткнувшись на взгляд Тэмуджина она, как ни была озлоблена, отводила глаза: видно было, все еще боялась трогать нойонскую кость. Тэмуджин неспешно шевелился вместе со всеми, таская скарб, и незаметно посматривал то на Таргудая, потерянно бродившего вокруг, то на взбурлившиеся, как потревоженные ульи, ближние айлы.
Таргудай широкими шагами ходил между своими юртами, сжимая в одной руке толстую плеть, крепко тер кулаком темный бычий свой лоб. К его айлу несколько раз подъезжали на конях пастухи и табунщики. Придержав запалившихся коней поодаль, они свешивались с седел в поклонах, спрашивали у него о чем-то по хозяйству. Таргудай озлобленно выкатывал глаза, разражался руганью:
– Вы что, сами не знаете?.. До сих пор не сделали?.. Смотрите, утром я вам головы поотсеку вот этой своей рукой, если окажется, что хоть одна овца осталась на этой стороне!.. – он потрясал перед ними пухлым кулаком. – Быстро!..
Те испуганно уносились прочь…
Стемнело…
Айлы, наконец, уложившись в арбы и вьючные седла, оставили только что обжитое место в приютной береговой пойме и двинулись вниз по Барху – тем же путем, что пришли сюда несколько дней назад. Уходили быстро – нойоны торопили народ, нукеры их рысили между арбами, плетями подгоняли нерасторопных. В потемках возы разных айлов путались, смешивались, шли беспорядочной гурьбой. Сталкиваясь, стукались и трещали арбы, зло взмыкивали от боли быки. Где-то впереди шли табуны и стада, далеко позади уходящих прикрывало войско.
Арба Тэмуджина вскоре приотстала от остальных возов айла Таргудая, между ними вклинилось несколько возов каких-то харачу, вспугнутых плетями налетевших сзади нукеров и рванувшихся вперед. Тэмуджин равнодушно смотрел на то, как в темноте отдалялась от него крайняя из нойонских арб, где сидел Сулэ, не пытаясь держаться за ней. Скоро та совсем скрылась в смутных, беспорядочно шевелящихся во тьме очертаниях кочевья.
Оказавшись среди чужих, незнакомых харачу, Тэмуджин вслушивался в их негромкие, настороженные разговоры. Сзади и с обоих боков его, неясно видимые в темноте, переговаривались мужчины.
– На Аге нас ведь тоже никто не ждет, – говорил сиплый старческий голос слева. – И неизвестно как там еще будет…
– Там, должно быть, сейчас и без нас все занято, – утробным, будто из пещеры, голосом вторил ему другой сзади. – Многие рода раньше нас убежали.
– Ну, наш-то, Таргудай, наверно, найдет и для нас место, – лез со стороны в разговор третий, – не оставит же он нас без пастбищ…
– Ты что, слепой или глухой? – рассердился на него мужчина с утробным голосом. – Не видишь, что вокруг делается? Нашего Таргудая другие нойоны теперь и за собаку не считают: довел племя до гибели. Как бы на нас теперь свои не напали…
– Ты потише говори! – испуганно просипел первый. – Нукеры услышат!
– Пусть слышат! – вдруг распалился тот. – Что мне они, за правду язык отрежут?
– Если язык отрежут, то это еще ничего, а то отведут в темноте в сторонку и останешься там лежать… мало людей пропадало так?.. Молчи лучше.
Голоса примолкли. Тэмуджину было слышно, как харачу тяжело вздыхали про себя – вздохи их во тьме сливались со вздохами запыхавшихся быков, тащивших тяжелые арбы. Было безветренно и в ночном воздухе слышно было далеко вокруг. Топот сотен бычьих копыт глухо отдавался от просохшей земли и перемежался со скрипом деревянных колес. Где-то далеко к югу от арб время от времени на рысях проносились какие-то всадники. Тэмуджин подтянул к себе из-под хозяйского скарба кучу мягких одеял и, прислонившись к ним спиной, положив край тяжелой канги на стенку арбы, задремал.
Проснулся он вскоре от начавшегося дождя – мелкие теплые капли накрапывали на щеки и руки. От прогретой за день земли шел сыроватый пресный запах.
Харачу возобновили свои разговоры.
– На Аге при людях, смотрите, в гусей не стреляйте, – говорил все тот же старик с сиплым голосом.
– Почему это? – удивлялся другой.
– Хонгираты могут увидеть, а гуси их предки.
– Хонгираты и в мирное время если увидят, что кто-то на гусей охотится, то без разговоров за оружие хватаются, – сзади послышался незнакомый трескучий голос. – А теперь-то все так озлоблены, что не хуже бешеных собак будут, и без того друг на друга бросаться начнут…
– Надо молодых предупредить об этом, а то ведь не знают и из-за этого еще между своими война начнется…
Утром в предрассветных сумерках подошли к Онону. Небо было заполнено низкими серыми тучами, капал все тот же мелкий дождь. От реки несло холодом.
По броду с низкими песчаными берегами с шумом переходил на ту сторону скот. Когда Тэмуджин с вершины увала увидел переправу, то конские табуны, первыми перейдя реку, уже уходили по высокому дальнему берегу на восток. Переходили реку коровы с телками, за ними вплавь пошли бараны и овцы.
Ниже по течению на высоких арбах перевозили ягнят. Тэмуджин увидел, как на середине реки из арбы выпрыгнул черноголовый полугодовалый ягненок и поплыл назад. С этого берега с руганью двинулись к нему навстречу двое подростков на конях, разматывая плети над головой. Ягненок испуганно повернул обратно, озираясь по сторонам – как гусь, приподнятый на воде густой пеной отросшей шерсти. Его сильно относило течением, но он греб, как собака, вытягивая шею и достиг, наконец, того берега – намного ниже брода, у высокого темного обрыва. С трудом выйдя из реки, он встряхнулся, сбрасывая приставшую воду, и с тонким блеянием, спотыкаясь на нетвердых ногах, побежал к овечьему стаду, сгрудившемуся, оглядываясь на новом месте, под склоном холма.
Вслед за скотом густой толпой стали переходить реку конные тайчиуты. Медленно бродя сквозь сильное течение, они высматривали самое мелкое место, чтобы провести арбы с домашним скарбом. Выбрали полосу наискосок под русло. Пустили первые две арбы – вода оказалась вровень с осями колес…
– Ну, заходите! Быстро! – подъехав к броду, закричал старший над нукерами Унэгэн, указывая плетью на крайние из скопившихся возов. – По трое пускайте, чего уставились друг на друга, как бараны!..
Быки нехотя потянули арбы к воде – один за другим. Тэмуджин сзади смотрел, как возы, войдя в воду, медленно удалялись от берега. Быки скрывались за высоко наваленным и увязанным скарбом, и сзади возы стали похожи на какие-то несуразные утлые лодки, сами плывущие поперек течения и удивительным казалось то, как они держались на воде, не уносились течением и не переворачивались от тяжести.
Тэмуджин, проводив взглядом первые возы, осмотрел огромное скопление их на этом берегу и увидел арбы Таргудая, скучившиеся впереди. Тронув свою арбу, он с трудом пробился к ним, протискиваясь между чужими телегами. Харачу, узнавая арбу нойона, давали ему дорогу, теснясь, отводили свои возы в сторону.
Жена Таргудая, ехавшая верхом на саврасой кобыле, со стороны заметила его отставшую арбу и зло покосилась на него.
«Будь на моем месте Сулэ, досталось бы от нее побоев, – усмехнулся про себя Тэмуджин и двинул свою арбу вслед за другими в воду. – Тут же при людях с плетью набросилась бы…»
Переправившись, арбы без остановки пошли вслед за овечьими стадами на восток. Кони и коровы ушли далеко вперед. Возы катились плотной порывистой гурьбой, то и дело обгоняя друг друга на ровной зелени. Полусотня суровых нукеров не отставала от них, кнутами подгоняла возчиков – рабов и харачу. В страхе рвались от них и быки и люди. Тут и там раздавались хлесткие удары витых ремней, не смолкали злые окрики и ругань. Тяжелый торопливый топот с глухим деревянным скрипом и треском разносились по округе и наводили на людей страх и тоску.
К полудню людям, наконец, стало понятно, почему вдруг так заторопились нойоны. Идя по высокому северному берегу и затем поднявшись на склон вставшей на их пути продолговатой сопки, тайчиуты далеко на южной стороне увидели какое-то небольшое кочевье, спешно продвигавшееся между холмами к Онону. По всем приметам было видно: род этот не просто укочевывал, а бежал от настигающего врага.
Рысью гоня перед собой скот, всадники там изо всех сил спешили к виднеющемуся ниже по течению другому броду, чтобы перейти на этот берег. Около сотни бычьих возов беспорядочной кучей шло в отдалении, а за ними, отстав всего на два перестрела, шло небольшое войско – меньше полутысячи всадников. Войско было разделено на сотни, они шли друг за другом растянувшись вширь, прикрывая кочевье от невидимого отсюда противника, который скоро должен был наступить им на хвост.
Тайчиутские возчики, увидев вблизи от себя бегущих от явной опасности соплеменников, уже без принуждения погнали своих быков. Испуганно озираясь вдаль южных холмов, где вот-вот должны были показаться войска чужеземцев, они с силой хлестали по широким спинам животных и те тяжелой рысью рванули по неровному склону вперед. Загромыхали на каменистых колдобинах деревянные колеса. Конные старики и женщины с детьми в спешке порысили вслед за стадами куреня.
Тэмуджин дважды ударил своего быка ивовым прутом, прибавив шагу и, обернувшись назад, смотрел на войско Таргудая, прикрывавшее их сзади. С высоты склона было видно, как ведомый самим Таргудаем трехтысячный отряд переходил по их следу брод. Передние шли уже по этому берегу, а задние все еще тянулись на той стороне и только подбирались к реке. Там еще не видели появившееся за рекой и холмами чужое кочевье. Тэмуджин заметил, как на середине реки молодые воины затеяли игру, пытаясь стащить друг друга с коней в воду. Один за другим искупались несколько воинов. Передние выходили на берег со своими сотнями, а задние, войдя в воду и глядя на них, тоже принимались за ту же игру…
Унэгэн отправил к Таргудаю молодого нукера с вестью и тот сорвался вниз во весь опор.
На возах вдруг разом загомонили тайчиуты, вскочили во весь рост, показывая руками на юг.
– Вон и они показались, от кого бегут эти люди…
– Где, где?..
– Да вон, под черной тучей.
– Ах, вон их сколько…
– Как же их много!
– Подожди, еще не все вышли…
Тэмуджин, напрягая зрение, всмотрелся туда и увидел, как в далекой, почти у самого горизонта, низине из-за склона холма медленно выползала длинная, издали похожая на непомерно разжиревшую змею, лавина. Черная издали толпа всадников все выходила, вытекала из-за склона, удлиняясь и расширяясь, полой водой заполняя пространство на широкой низине и неизвестно было, сколько их еще там, за холмами.
– Это онгуты!.. Так или нет? – позади взволнованно заговорил один толстый харачу, обращаясь к другому, старому, и Тэмуджин, оглянувшись, узнал его утробный голос, слышаный им ночью. – Разворошили осиное гнездо на свою голову…
– Это еще ничего, если онгуты, а то как бы чжурчжени не были, – сиплым голосом отозвался старик, подслеповато моргая и старательно протирая глаза тыльной стороной указательного пальца…
– Какая теперь разница, – сварливо проворчал толстый. – Чжурчжени старые враги, онгуты новые, а сейчас и те и эти одинаковые недруги…
– Чжурчжени в семь раз хуже любого другого народа, – с горестным видом отвечал старик.
– Чем же это они отличаются? – недоверчиво подали голос со стороны.
– Тем, что в войнах с нами они всегда стараются убить побольше женщин и детей… Нарочно ищут кочевья и курени, а найдя их, прямо в зыбке рубят младенцев и под одеялами колят беременных.
– А для чего это они делают? – заволновались вокруг люди. – Почему детей убивают? Едят их они, что ли?..
– Это ведь грешно!
– Ведь и звериных самок с детенышами отпускают на волю.
Старик печально сипел:
– Это они поголовье наших племен сокращают. Раньше они раз в три года как на охоту выходили в степь, чтобы истреблять нас, монголов, пока мы под знаменем киятского Хабула не разгромили их у Длинной стены. После этого чжурчжени присмирели, сами перестали из-за стены высовываться, но начали исподтишка натравлять на нас татарское племя, а теперь вот опять что-то осмелели, открыто вышли…
– Вон какие это чудовища… – со страхом промолвила женщина впереди и трижды с силой ударила своего быка прутом, заставив его рвануться вперед. – Так чего же вы тащитесь, словно быки ваши охромели, быстрее уходить надо…
Ее не слушали.
Нукеры Таргудая, до этого остервенело погонявшие возчиков, вдруг бросили свое дело и, сгрудившись кучками, шагом ехали в сторонке, разглядывая далекое войско чужеземцев. Толстый нукер на саврасом жеребце озлобленно говорил:
– Еще в детстве я слышал, что хуже восточных чертей только чжурчжени, а только теперь я узнал смысл тех слов.
– Смотрите, вон их сколько вышло! – вдруг испуганно крикнул Сулэ, ехавший перед Тэмуджином, вытягивая руку на юг.
Из-за дальнего холма, наконец, перестали выходить толпы чужеземцев, и в низине огромным темным пятном скопилось их войско. По виду оно было намного больше, чем то, что сопровождало тайчиутское кочевье. Быстро двинувшись вперед, оно на ходу растягивалось широким охватом – сразу став втрое шире вставшего на их пути маленького войска беглецов, а в глубину вдесятеро покрывая их.
– Кажется, раза в два больше нашего войска будет, – упавшим голосом сказал молодой мужчина с ближнего к Тэмуджину воза. – Таргудай почти весь свой тумэн рассеял по табунам, а сам с тремя тысячами остался, думал, что не настигнут…
– Наш Таргудай свои табуны жалеет больше чем людей, – будто злорадствуя, с отчаянной злобой громко заговорил харачу с утробным голосом. – И теперь нам из-за его глупости тут погибнуть осталось…
– Нойоны как хотят, так и вертят народом, – заговорили другие.
– Тянут нас в пропасть…
– Они тянут, а мы как бараны, не хотим да тащимся за ними…
– Сами-то они ускачут на хороших конях, а мы тут останемся…
Сзади к ним между возами быстро прокрался немолодой нукер на гнедом коне. Он с размаху вытянул одного, второго и третьего плетью, заставив их скривиться от боли.
– Запомните вы, если еще один звук изойдет от вас, – недобро оглядывая всех, тихим голосом пообещал он. – Вот это копье кому-нибудь между двух лопаток всажу. Видите или нет?
Нукер потряс перед лицом одного железным острием и отъехал, злобно оглядываясь по сторонам. Те провожали его мстительными взглядами, отпускали сквозь зубы проклятья.
Люди отвернулись от побитых харачу, будто не видели, и неотрывно смотрели на юг. Там уже близилась кровавая бойня. Словно на звериной облаве южные пришельцы – из-за дальнего расстояния ни по знаменам, ни по одеждам их нельзя было различить, онгуты это или чжурчжени – все шире растягивали свои крылья, будто своей многочисленностью стараясь напугать вставшее перед ними небольшое войско.
Наконец, приблизившись на верный перестрел, они выпустили перед собой темную тучу, покрыв ею редкие ряды защищавшихся. У тех кони шарахнулись в разные стороны, уклоняясь от стрел, но появились уже первые потери, упало с коней по нескольку всадников в сотнях. И сотни те тут же поспешно рассыпались по сторонам, раздробляясь в широкий беспорядочный рой…
Выстрелили и они в ответ – издалека казалось, что жидко, вразброс по широкому строю врага, но неожиданно много всадников они выбили из седел своими стрелами – до трех десятков воинов упало у тех с коней. Тут же выстрелили еще – и еще почти столько же повалилось у тех на землю. После этого пришельцы поспешно отодвинулись назад, выходя из пределов стрельбы. Встав вдалеке, они застыли на месте, видно, обдумывая, как взять это маленькое, но непокорное войско.
Маленькое войско, собрав своих павших и уложив в их же седла, медленно двинулось назад, вслед за своим кочевьем, не теряя своего растянутого в стороны, редким роем рассыпавшегося строя. Крадучись, медленно двинулись за ними и пришельцы, сохраняя расстояние чуть больше перестрела.
Шедший впереди беглецов их скот – перемешавшиеся в одно большое стадо лошади и коровы с козами, болтавшимися между ними – гонимый пастухами, уже добирался до нижнего брода. Тайчиуты с горы видели, как первыми вскачь заходили в реку рысистые кони, высоко поднимая на мелководье брызги и пену. Далеко отставали от них коровы и козы, они растягивались по прибрежной пойме в длинный ряд и бежали с заметной усталостью.
– Что-то овец совсем не видно у них в стаде, – зорко вглядываясь туда, говорил один из молодых возчиков.
– Когда приходит враг и надо бежать, овцы становятся обузой, – сказал старик с сиплым голосом. – Бросили по дороге или прямо на пастбище оставили.
– Кому-то достанется целое богатство, – улыбнулся молодой. – Мне бы досталась так целая отара, я бы укочевал куда-нибудь в сторонку, часть обменял на лошадей и коров, и жил бы себе, не зная ни нойонов, ни нукеров…
Ему не отвечали; все поторапливали своих быков, напряженно глядя на юг. Там возы беглецов, отстав от своего стада, медленно тащились в четырех перестрелах от берега. Усталые быки их выбивались из сил, их нещадно понукали кнутами и палками…
Таргудай, наконец, прискакал с тремя тайчиутскими нойонами от своего войска на высокий склон и, встав рядом с Унэгэном, широко открытыми глазами уставился на крошечные из-за дальности чужие войска. Нойоны опоздали к стычке и увидели только конец ее, когда войско пришельцев отступало с потерями. Таргудай, досадливо хлопая кнутом по голенищу гутула, переспрашивал Унэгэна о происшедшем. Тот, удерживая беспокойного коня поводьями, рассказывал, вытянув правую руку вперед.
– Те, по повадкам, онгуты, а не чжурчжени, – почтительно говорил он, после того, как рассказал о стычке, – облаву крыльями пытались делать. Чжурчжени так не делают, они стараются ударить прямо в середину и разбить по частям. А эти, бегущие, по числу людей видно, генигесы, с верховьев Шууса идут…
– Сам вижу, где онгуты, а где генигесы, – зло прохрипел Таргудай, не отрывая взгляда от дальней низины, где стояли пришельцы, – принесли чертей на хвосте… эти генигесы всегда с собой какую-нибудь пакость приносят…
– Ну что, дядя Таргудай, – с беспечной улыбкой на лице заговорил племянник его Моричи-нойон, поправляя на голове железный шлем с торчащей вверх кистью из белых конских волос, – перейдем реку и поможем нашим соплеменникам?
Тот округлил на него глаза, дернул головой.
– Ты что лезешь вперед старших? – воровато оглядевшись по сторонам, тихо сказал ему. – Ты мне тут все войско хочешь положить? А дальше мы с чем пойдем, ты подумал дурной головой?
– Но ведь это соплеменники наши… – возразил было тот.
– А кто потом твоих детей от татар и чжурчженей охранять будет?.. – вконец разозлился Таргудай – Соплеменники, что ли?
Тот расстерянно пожимал плечами.
– Если своего ума нет, слушай меня и помалкивай!.. – он злобно оглядел других нойонов. – Что-то слишком много умных стало! Может еще кто-нибудь поучит меня?
Те молчали.
– Нет уж, мы как шли, так и пойдем дальше. Ты, Унэгэн, со своими нукерами гони обозы побыстрее вперед. Бейте нерасторопных, колите их копьями! Мы должны опередить этих генигесов, пока они не переправились, и оставить их у себя в хвосте… Когда за тобой гонится голодный волк, оставь за собой кусок мяса и он остановится, знаете?.. Вы, – обратился он к нойонам, – скачите к войску и передайте всем: сзади больше стеречь некого, враги на юге, всем идти рысью вперед!
Нойоны ускакали.
Оставшись один, Таргудай еще некоторое время смотрел на южную низину, где войско чужеземцев медленно, как стая волков обложив раненого зверя, преследовало войско отступавших, и потом тронул коня вперед размашистой рысью, обгоняя возы. Злобным взглядом он окидывал рвущееся вперед кочевье.
– Гоните, гоните их! – крикнул он нукерам, и без того озверевшим с кнутами. – Вскачь пускайте быков!
Передние быки, угнув головы, ворочая красными глазами, пошли тяжелой рысью под уклон. Арбы тряслись, отчаянно скрипели и трещали, казалось, они не выдержат такой езды, еще немного и развалятся на ходу.
Тэмуджин, нахлестывая своего быка, увидел, как вдруг с переднего воза, на котором ехал Сулэ, выпал плохо закрепленный чугунный котел. Тяжело виляя, он покатился в сторону и, перевернувшись, лег невдалеке от него верх дном. Сулэ, увидев свою оплошку, с тоскливым ужасом в глазах смотрел, как удаляется от него хозяйская драгоценность, беспомощно оглядывался по сторонам.
Обеими руками придержав на шее кангу, Тэмуджин на ходу выпрыгнул со своего воза, подобрал упавший котел и, отскочив в сторону, едва не попав под ноги бегущего сзади быка, снизу вверх забросил тяжелый котел в свой быстро уносящийся мимо воз и, бегом догнав его, на ходу запрыгнул сзади, ухватившись за высокую решетку арбы. Он с трудом залез на сваленный в кучу скарб, ногами придавив густо измазанный сажей котел между вышитыми синим и красным шелком овчинными одеялами, затем переполз на свое место впереди и, усевшись, переводя дыхание, с досадой и отвращением рассматривал свои измазанные сажей ладони. Поднял взгляд на Сулэ, но тот, уже не глядя на него, погонял своего быка.
Возы спустились по восточному склону в низину и пошли по низкому берегу, не сбавляя хода. Подуставшие быки то и дело сбивались на шаг, но, понукаемые руганью и крепкими ударами прутов, снова переходили на рысь. Войско тайчиутов, подтянувшись и сбившись плотнее, быстро переваливало через сопку, передние сотни на быстрой рыси проходили мимо возов, обгоняя.
После спуска на низкий берег не стало видно на южной стороне ни кочевья генигесов, ни двух ощетинившихся друг против друга войск. Время от времени со склона только что пройденной сопки спускались во весь опор дозорные, оставленные там, и сообщали нойонам о том, что делается за рекой. Тэмуджин, проезжая мимо, слышал, как гонец на запыхавшемся соловом коне доносил Таргудаю:
– Возы их в двух перестрелах от брода, быки еле тянут, видно, реки не перейдут, застрянут…
– Знаю, говори где войска стоят! – обрезал его Таргудай.
– Войско генигесов в одном перестреле от возов, загородило дорогу и стоит, а онгуты за ними тоже в перестреле стоят, выжидают… видно, ждут, когда эти войдут в воду, тогда легче всего перестрелять их с берега…
– Без тебя знаю, что легче, – снова оборвал его Таргудай. – Ты лучше хорошенько запоминай то, что я тебе сейчас прикажу: отсюда поедешь обратно на сопку, и когда возы генигесов подойдут к броду на один перестрел, дашь мне знак… поставишь своего солового головой на север, чтобы отсюда было видно, понял?
– Понял.
– Скачи, да передай всем, чтобы хорошенько всю степь оглядывали, – строго наказывал он, – не покажется ли другое какое-нибудь войско. Смотрите мне, не проморгайте, а то потом я вам глаза повыкалываю!
Отправив дозорного, Таргудай в сопровождении ближних тайчиутских нойонов повернул на восток и на ходу совещался с ними. Скучившись тесной толпой вокруг него, сутулясь в своих седлах, те глухо говорили между собой:
– Онгуты, наверно, уже увидели нас…
– Если мы их увидели, то и они не слепые.
– Если наше трехтысячное войско они на горе увидели, – доказывал всем Хурэл-нойон, сдерживая разгоряченного иноходца, – то они должны подумать: а нет ли у нас и в низине столько же или еще больше, и потому будут осторожны.
– Это нам на руку…
– Они и на генигесов не торопятся, потому что засады боятся, думают, что это наша приманка…
Выслушав всех, Таргудай заключил:
– Пусть они между собой думают да гадают, что им в головы взбредет, а мы за это время оторвемся от них.
Передние возы прошли после спуска около перестрела и достигли широкого песчаного брода. Скот генигесов, почти полностью переправившись через реку, уходил на восток; гонимые несколькими стариками и подростками, выбирались на берег последние коровы и козы. Табуны тайчиутов к этому времени далеко оторвались от возов и теперь заходили за дальние увалы, скрываясь из глаз.
Возы айла Таргудая шли среди первых.
Читать бесплатно другие книги:
