Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

V

Боги продолжали испытывать Тэмуджина. Они словно натаскивали его в трудностях земной жизни, в борьбе с жестокостью и коварством людей, как охотники натаскивают собак в дебрях тайги на волков и медведей. Они то поднимали его на вершину удачи, давая ему выбраться из пучины опасностей и ловушек, то вновь опускали в пропасть смуты и безвестности. И на этот раз оказалось, что за радостью возвращения из плена и удачного, обнадеживающего разговора с Мэнлигом его вновь поджидали дни тревог и потрясений.

Через три дня после приезда от Мэнлига Тэмуджин поехал на охоту в верховья Онона, в сторону их прошлогоднего летнего стойбища. Поехал на один день, чтобы к ночи вернуться, и никого из братьев с собою брать не стал – хотелось поразмыслить в тишине и в одиночестве насладиться свободой после плена, к которой он до сих пор еще окончательно не привык.

Выехав с рассветом на кобыле, которую дал ему Сорхон, он не спеша продвигался вверх по реке, по знакомой таежной дороге. Те же деревья и кусты на старых местах, по берегу и в стороне, еще не изменившиеся за год, напоминали ему обо всем, что было с ними прошлогодним летом.

Солнце, появляясь из-за верхушек то слева, то сзади, светило мягко и ласково, без знойного летнего жара. От горной реки все еще веяло весенним холодком. Тайга купалась в своей тени, в прохладе и лишь изредка сумрак ее прошивали желтоватые яркие лучи.

До места прошлогоднего их стойбища оставалось около половины пути, когда дорогу ему пересекли около десятка косуль. Они шли вереницей, поглядывали по сторонам и не видели его в тени зарослей. Наискосок пройдя неглубокий овраг, заросший кустами, они вышли на маленькую поляну и стали пастись. Сквозь ветви Тэмуджин видел, как в полутораста шагах от него те стояли вразброд, лениво пощипывая траву.

Тэмуджин решил стрелять: отказаться от них сейчас значило оскорбить лесных духов, так гостеприимно встречавших его на старой тропе, посылая навстречу ему богатую добычу. Обычно, отказавшись от таких даров по недомыслию и гордой уверенности в своей удачливости, потом подолгу приходилось искать по дебрям новую добычу, тратить время и силы. Не сходя с лошади, он выбрал из колчана старую отцовскую стрелу, приложил к тетиве…

Шипящий звук прошил воздух и стрела глубоко вонзилась молодому самцу в шею. «Между третьим и четвертым позвонками», – уверенно подумал Тэмуджин, глядя как животное заваливалось набок, а все остальные воробьиной стаей сорвались с поляны и почти бесшумно исчезали за зарослями.

Жалея, что не пришлось проехать дальше, до прошлогодней их поляны, Тэмуджин освежевал убитую косулю, уложил мясо в сумы и, забрав шкуру, повернул назад.

Еще издали увидев свое стойбище, он почувствовал неладное. Продвигаясь шагом, он всмотрелся: из девяти ездовых лошадей, которые еще утром паслись неподалеку от юрт, не было видно ни одной. Стояли только две их коровы с телками. Уже догадываясь о том, что случилось, и боясь за своих, он погнал кобылу во весь опор.

Вырвавшись на гребень бугра, он увидел Бэлгутэя и Хачиуна, шедших со стороны леса к юртам и вид братьев немного успокоил его. Те тоже увидели его, крикнули что-то в сторону юрт. На их зов вышли остальные. Понуро столпившись, они стояли у коновязи, поджидая его.

– Разбойники угнали наших коней, – сказала мать Оэлун, когда он подъехал к ним. Она еще не оправилась от недавнего испуга, голос ее взволнованно дрожал. – Хорошо, что еще самих не тронули…

– Как это случилось? – спросил Тэмуджин и гневно посмотрел на Хасара.

Тот, виновато нахмурившись, смотрел в землю. За него вступилась мать.

– Хасар тут ни при чем. Вскоре, как ты уехал, они появились с юго-восточной стороны, из-за тех холмов. Мы все тут стояли, а они увидели, что в айле нет взрослых мужчин, и захватили коней. Я Хасару запретила ввязываться, а другим велела придержать собак, чтобы не бросились на них; уж лучше пусть забирают скот, чем нападут на стойбище… Слава западным богам, ускакали…

Хасар все глядел в землю. Другие братья подавленно хмурили лица.

– Сколько было человек? – спросил Тэмуджин.

– Пятеро, – сказал Хасар.

В груди тревожно стучало сердце. Братья выжидающе глядели на него.

– Надо идти в погоню, – решил Тэмуджин.

– В какую еще погоню? – испуганно взмахнула руками мать Оэлун. Она была не похожа на себя от волнения. – Никуда вы не пойдете! Их пятеро взрослых мужчин, куда вам против них…

– Надо идти, – сказал Тэмуджин.

Мать отчаянно посмотрела на него.

– Ты что, хочешь, чтобы они вернулись и перебили тут вас всех?! – тонко вскрикнула она. – Ты этого хочешь?

– А как мы будем жить без лошадей? – с трудом сдерживая раздражение, сказал Тэмуджин. – Как мы будем дальше кочевать?

– Уж лучше вам живыми остаться, чем погибнуть из-за нескольких животных… У Мэнлига осталась половина ваших лошадей, можете ездить на них.

Тэмуджин не ответил ей. Он повернулся к Хасару.

– В какую сторону они ушли? – спросил он. – На кого были похожи?

Тот не успел сказать.

– Ты никуда не поедешь, я тебе сказала! – негодующе вскрикнула мать. Было видно, что она настроилась решительно и не собиралась уступать.

Тэмуджин не смотрел на нее.

– Это не онгуты были? – расспрашивал он братьев, а сам, было видно, уже еле сдерживался, чтобы не вспылить.

– Онгутов я за три перестрела узнала бы, – отозвалась стоявшая в сторонке Сочигэл. – Это были здешние люди… – Помолчав, она добавила: – И вправду, брат Тэмуджин, лучше с такими не связываться. По лицам их было видно, что люди отчаянные, готовые на все. Наверно, это какие-нибудь харачу, в нынешней смуте отбились от своих родов, одичали как брошенные собаки, и теперь грабят всех, кого в силах ограбить. Такие ведь и убить не поленятся, чтобы скрыть следы, я до сих пор удивляюсь, что они нас самих оставили живыми.

Тэмуджин внимательно выслушал ее и отрицательно качнул головой.

– Нет, я поеду в погоню.

– Поедем вместе, брат, – Хасар с готовностью посмотрел на Тэмуджина.

– Я поеду один, – сказал Тэмуджин. – Эта кобыла двоих не понесет.

– Ты никуда не поедешь!! – истошным голосом выкрикнула мать, задрожав губами. – Я не пущу тебя никуда…

Тэмуджин оглянулся на нее и вдруг разъяренно крикнул ей в лицо:

– Я поеду! Не стой у меня на дороге…

Мать Оэлун осеклась на полуслове, беспомощно опустив плечи, отвернулась и пошла в юрту. Тэмуджин, помедлив, пошел вслед за ней.

– Я должен поехать, – сказал он, встав у порога и заговорил, будто упрашивая ее: – А вдруг это наши соплеменники, сулдусы или оронары… Ведь они потом всю жизнь будут над нами смеяться и рассказывать всем, как на наших же глазах увели коней, а мы, дети Есугея, проглотили слюни и остались ни с чем…

Мать потерянно молчала.

– Мать… ты меня не держи…

– Ну, поезжай, раз уж ты так решил, – с тяжелым вздохом, наконец, сдалась та и обернулась к нему со слезами на глазах. – Только больно мне на сердце… только что вывернулся из одной напасти и снова с головой ныряешь в другую… нельзя так жить, а если убьют…

– Нельзя жить посмешищем перед людьми, – Тэмуджин махнул рукой от досады и просящим взглядом посмотрел на нее. – Когда отец давал мне свое последнее наставление, он ведь сказал мне: самое худшее, что может случиться с мужчиной, это потерять свое лицо.

Оэлун долго молчала, будто вслушиваясь в слова своего мужа и узнавая их.

– Ну, тогда поезжай, раз это сказал отец, – она взяла себя в руки и уже без колебания, решительно добавила: – Оденься потеплее и возьми в дорогу еду…

С облегченным сердцем Тэмуджин отвязался от матери.

Выехав из стойбища под прощальное молчание домочадцев, он тут же отсек от себя мысли о них, погрузился в новую волну раздумий: «Как же мне теперь быть? Догоню их, а что потом?..» Тревога и сомнения вновь заскреблись в груди, пугая неведомым, опасным, с угрозой поджидающим его там, впереди…

Полоса примятой травы – след угнанных коней – отчетливо виднелась далеко впереди, по низинам уходила на северо-восток, к Онону. Было видно, что грабители не думали прятаться: отобрали у беспомощного айла последнее и о погоне не беспокоились – одно лишь это было хорошо, можно было напасть на них внезапно.

Солнце наполовину склонилось к закату, редкие облака, поддуваемые легким ветерком, медленно шли с востока. Подросший ковыль колыхался навстречу мягкими волнами. Где-то там, далеко за сопками, в полудне пути от него пятеро взрослых мужчин гнали его коней, и ему предстояло отобрать у них свое имущество обратно.

Перед закатом Тэмуджин был у Онона. Здесь, у самой воды, на мокром илистом берегу следы полутора десятков коней были словно откованы из железа и казались свежими, будто грабители проехали только что. Тэмуджин, нагнувшись с седла, рассматривал их и среди других первыми заметил четкие оттиски небольших удлиненных копыт своего жеребца, которые он ни с какими другими перепутать не мог. Виднелись следы щербатого переднего копыта мерина Тэмугэ, округлого, широковатого – кобылы матери Оэлун…

Он перебрался через реку по глубокому броду; кобыле вода была под седло, выше стремян. На той стороне те же следы, облепив берег, уходили по траве на восток, отдалившись от реки на полусотню шагов. Солнце садилось.

Продержавшись на следу до тех пор, когда примятую траву стало трудно различать во тьме, Тэмуджин остановил кобылу. Расседлав ее, он стреножил волосяной веревкой и отпустил пастись. Не разжигая огня, поел из сумы, оторвав крылышко от жареного гуся. Обглодал мягкие косточки и, раздробляя их твердыми зубами, старательно прожевывал, высасывая соки. Хотелось есть еще, но он с усилием заставил себя отказаться: еще отец говорил, что сытость в пути ослабляет мужчину. Он выпил три глотка айрака из бурдюка и убрал еду.

В предутренних сумерках он снова был в седле… Река в этом месте поворачивала на юго-восток; следы держались поблизости от берега. Было видно, что грабители шли неизменно малой рысью, будто приберегая силы у лошадей – значит, путь у них был не близок – и Тэмуджин не погонял свою кобылу. «Сначала узнаю, где они живут и кто такие, а там будет видно, как вернуть у них свое», – решил он.

День прошел в небыстрой скачке по безлюдной степи.

Перед закатом солнца Тэмуджин перешел небольшую речку, пониже впадавшую в Онон. А вскоре после заката следы грабителей, обогнув южные отроги высокой горы Тордэг, с детства знакомой ему по частым кочевкам мимо нее, резко оторвались от реки и повернули на северо-восток.

* * *

К концу третьего дня в густеющих сумерках Тэмуджин увидел впереди одинокую юрту. Она стояла в укромной низине между тремя сопками, будто спрятавшись от чужих глаз. Неподалеку кучились полтора десятка лошадей с жеребятами – это были дойные кобылы. Следы грабителей, выскочив на гребень, резко повернули влево и снова скрылись за увалом, огибая стойбище – видно, они не хотели показываться на глаза людям.

Тэмуджин оставил следы и направился прямо к юрте. «Переночую здесь, – решил он, – и заодно узнаю, какой род в этих местах кочует». Он перевел свою подуставшую лошадь на шаг и, внимательно оглядывая чужое стойбище, приближался к нему.

Рядом с кобыльим косяком возвышался огромный косматый жеребец темной масти. Чуть в стороне стояли три ездовых мерина. Жеребец, почуяв новую кобылу, высоко поднял голову, нюхая воздух, и беспокойно всматривался в их сторону. «Как бы не набросился, – опасливо подумал Тэмуджин, досадуя, что едет на кобыле. – Придется еще отбиваться…»

У стойбища взлаяли собаки, три рослых черных пса. Выскочив из-под набитой чем-то арбы у коновязи, они захлебывались рыком, по-волчьи высоко задирая толстые морды.

Мелькнул полог юрты, на миг блеснул огонь с очага, и у двери показался человек, видом молодой парень. Громким окриком он унял собак – те с глухим рычанием отошли в сторону – и неподвижно стоял, поджидая его.

Тэмуджин подъехал неторопливым шагом.

– Хорошо ли живете? – стараясь казаться приветливым, спросил он.

– Неплохо, – протянул тот, настороженно вглядываясь в него. – Удачен ли ваш путь?

– С помощью западных небожителей, – Тэмуджин, показывая хозяину свое миролюбие, выдерживал приличный тон. – Благополучен ли ваш скот?

– Слава Уураг Сагаан Тэнгэри, беды пока обходят нас, – хозяин взял его кобылу за недоуздок. – Зайдите в юрту, отдохните с дороги.

Тэмуджин снял с ременного пояса хоромго и колчан, тяжелую мадагу, повесил на крюк рядом с дверью и шагнул впереди хозяина в пустую юрту. Тот, указывая рукой вперед, провел его к очагу и усадил с правой стороны.

Пока хозяин хлопотал у огня, Тэмуджин незаметно оглядывал юрту. Жилище было пастушье, по стенам висели толстые мотки веревок, узды и сбруи, под ними валялись набитые чем-то мешки, намордники для жеребят.

На огне в небольшом железном котле закипала вода. Хозяин бросил в котел два толстых отрезка сушеного мяса, снял со стены кожаный бурдюк и налил в деревянную чашу айраг. Тэмуджин принял чашу обеими руками, произнес благопожелание об изобилии в его доме, брызнул несколько капель в очаг и в сторону онгонов, неторопливо отпил.

Хозяин украдкой следил за ним и по виду был немало встревожен. Помешивая в котле почерневшим от старости деревянным черпаком, он рассказывал гостю о травах в этом году, о прошедшей зимовке, о снегах, что выпали в их урочищах, о том, как, несмотря на частые облавы, размножились волчьи стаи, но ни слова не сказал о нашествии чужеземцев, будто ничего не слышал об этом.

«Боится об этом заговаривать, – понял его Тэмуджин. – Опасается нарваться на лазутчика…»

Возрастом тот был постарше его: тринадцать или даже четырнадцать лет, высок, широк в плечах. Видно было, что умен: говорил неторопливо, обдумывая каждое слово, да и морщина, пролегшая сверху вниз над переносицей, говорила об этом – не вдоль лба, как у глупцов.

Тэмуджина стала осиливать усталость, веки его отяжелели, хотелось прилечь тут же и заснуть, но вежливость требовала дождаться угощения.

– Я расседлаю вашего коня и отпущу пастись, – хозяин подбросил в огонь несколько кусков аргала и поднялся. – А вы присмотрите за мясом, оно почти готово.

Тэмуджин молча кивнул. Как только за ним опустился полог, он тут же закрыл глаза и провалился в сон. Спать сидя ему стало привычно за время тайчиутского плена, когда отдыхать приходилось урывками.

Он не знал, долго ли не было хозяина, но лишь шевельнулся полог и тот вошел в юрту – Тэмуджин мгновенно проснулся; он успел немного поспать и отогнать сонливость. Открыв глаза, он неподвижно смотрел на огонь. Хозяин бросил на него подозрительный взгляд, будто пытаясь угадать, не ел ли он из котла без него. Тэмуджин насмешливо и понимающе улыбнулся.

Хозяин взял с полки березовое корытце, выловил куски мяса из котла, отрезал от них маленькие кусочки, угостил огонь, отпробовал сам и поставил корытце перед ним. Тэмуджин вынул короткий нож и принялся за еду. Тот украдкой поглядывал на него.

«Слишком уж недоверчив, – досадливо думал про него Тэмуджин. – Сжался весь, наверно, думает, что я вор, за его кобылами охочусь… такого не сразу разговоришь…»

– Какие рода кочуют в ваших местах? – отрезая мясо и стараясь казаться равнодушным, спросил Тэмуджин.

– Здешние рода все откочевали вниз по Онону, – помедлив, ответил тот. – Остались одни мелкие айлы по окраинам…

– А ваш род?

– Наш род аруладов тоже укочевал вместе с другими, но айл наш остался на месте.

– Почему?

– Всем там места не хватит, – уклончиво ответил тот. – Да и где лучше будет в наше время – одни небожители знают…

Тэмуджин покивал с понимающим видом. «Решили держаться подальше от смуты», – подумал он. Подождав немного, спросил:

– А много таких, что остались?

– Кто знает… – нахмурившись, сказал тот. – Сейчас все стараются не показываться людям. Сидят по глухим урочищам и пережидают время.

Утолив голод, не съев и четверти того, что было перед ним, Тэмуджин отодвинул корыто с мясом, убрал нож.

– Почему вы так мало съели? – удивленно спросил хозяин; видно было, что он на самом деле удивлен, а не для вежливости спрашивает. – Разве вы так быстро насытились?

– Сытый волк теряет сноровку, сытый медведь теряет отвагу, – улыбнулся Тэмуджин, вспомнив старую поговорку, которую часто повторял дед Тодоен, и добавил: – Завтра я должен выехать на рассвете.

Боорчи наполнил чашу горячим супом и подал ему.

Помолчали. Тэмуджин продумывал про себя: «Если его прямо спросить: видел ли он сегодня людей, гнавших лошадей, он ответит, что не видел, значит, надо спросить по-другому… Видно, что недоверчив, его пугает скрытность, значит, надо открыться перед ним, чтобы не боялся… Если открыто назову себя, мне никакого вреда не будет, а он может в ответ пойти навстречу…»

Решившись, сказал:

– Меня зовут Тэмуджин. Я сын Есугея-багатура, внук Бартана-нойона, правнук Хабул-хана.

Хозяин поднял голову от своего корытца, внимательно посмотрел на него. Было видно, что он слышал о них. Встретившись взглядом, он тут же отвел глаза и сидел, перестав есть, думая. Тэмуджин мягко сказал:

– Сегодня мимо вашего стойбища пятеро человек прогнали восьмерых коней. Вы их видели?

По тому, как хозяин опустил веки и молчал, раздумывая, Тэмуджин понял, что тот все видел. Но говорить, видно, не хотел. Тэмуджин внутренне напрягся и, твердо глядя на него, мысленно приказал: «Говори!». Тот беспокойно забегал глазами, нерешительно посмотрел на него. Тэмуджин понимающе улыбнулся ему, словно подбадривая перед трудным делом.

– Видел, – наконец, неохотно признался тот. – Они проехали на рассвете.

«Значит, я отстал на день пути… – Тэмуджин отвел от него взгляд. Оказалось, что грабители продвигались быстрее, чем он думал и за три дня отдалились от него еще на полдня. Отгоняя невеселые мысли, вновь зароившиеся в голове, он заключил: – Ничего, след куда-нибудь да приведет, главное, не потерять его, а там что-нибудь придумаю…»

Он посмотрел на хозяина – тот угрюмо хмурил брови, глядя на огонь, весь потемнев лицом. «Жалеет что признался», – понял Тэмуджин и доверительно заговорил с ним, стараясь умиротворить его:

– Они угнали всех моих коней. Я в это время ездил в лес поохотиться, а то бы они не ушли так далеко… Вы не знаете, кто дальше от этих мест живет?

Тот вновь насторожился и, все так же хмуря брови, раздумывал.

– Отсюда на север, через горы кочуют меркиты, – сказал он. – Не иначе, это были они… Народ разбойный, ведь давно говорят: у меркита конь ворованный, а лук заговоренный…

«Врет, – решил Тэмуджин. – Меркиты таким малым числом не полезут в наши владения. Еще и напугать хочет, чтобы я обратно повернул».

– Кто бы это ни был, я верну своих коней, – спокойно сказал он, глядя на огонь.

Тот усмехнулся:

– Одному на плохой кобыле не то что с таким делом, а в гости к ним соваться опасно.

Тэмуджин вдруг разозлился.

– Пусть меня первая же молния сразит, если отступлюсь, – теряя спокойствие, с упрямой запальчивостью сказал он. – Умру, но не позволю у меня живого отобрать принадлежащее мне по праву.

Хозяин замолчал, видно, обдумывая его слова; он долго поправлял куски аргала в очаге. Затем он снова начал – негромко, тщательно подбирая слова:

– В наше время воровство дело обычное. Часто бывает так, что у кого-то украдут коней, а тот и не ищет их, а собирает друзей, едет на чужие пастбища и восстанавливает свое поголовье, да еще и приумножает.

«Вот как появляются разбойники: когда нет настоящего порядка, то и люди начинают безумствовать, – возмущенно подумал Тэмуджин. Слушая его, он чувствовал, как его все больше охватывает нетерпеливое, злое раздражение. – С такими вот мыслями люди рыскают по степи, высматривают, у кого бы угнать скот».

– Так не должно быть! – с жаром заговорил он в ответ, глядя хозяину в глаза, стараясь убедить в его неправоте: – В степи должен быть порядок, твердые законы, которые должны охранять владения людей!

– Ха-ха-ха!.. – вдруг рассмеялся хозяин и насмешливо оглядел его. – Вы как будто не в степи живете. Законы у каждого свои и носят их в колчанах и ножнах.

– А почему так? – зло перебил его Тэмуджин. – Потому так идет жизнь, что нойоны в племенах никчемные. Знают только пьянствовать, да зверя по тайге гонять. Пиры им и развлечения, да какой бы кусок себе пожирнее урвать, вот чем они озабочены, а чтобы о народе подумать, на это им не достает ни ума, ни духа.

Хозяин убрал улыбку с лица, хмыкнул, озадаченно глядя перед собой и недоверчиво сказал:

– А как же восстановишь порядок? Кого сейчас судят за преступления? Богатый откупится, ловкий отвертится. Какой-нибудь бессловесный харачу попадется с ворованной овцой, отстегают его плетьми, заставят отработать или переведут в рабы, вот и весь закон.

Тэмуджин нетерпеливо двинул головой. Чувствуя, как у него внутри собирается все накопленное за долгое время, он заговорил:

– Закон должен быть как наставленный самострел. Задел ты за нить – стрела сорвется и полетит в тебя. Таким и закон должен быть – прямым: украл один раз – отрубить вору палец, украл второй раз – отсечь руку, в третий раз – голову. Никакой разницы не должно быть в том, кто этот вор: нойон или сын нойона, богатый или бедный. Только тогда восстановится в степи порядок.

– Вора надо еще и ухватить за хвост, – усмехнулся хозяин, – особенно если он из нойонов.

– В степи днем и ночью должны стоять караулы и дозоры, как во время войны, – сказал Тэмуджин.

– А откуда столько людей вы возьмете? – все так же усмехался хозяин. – Нукеры ведь только главную ставку охраняют…

– Сотни от улусов должны попеременно выходить на службу, – Тэмуджину будто кто-то подсказывал нужные мысли, на ходу складывались у него в голове ответы. – В один месяц выходят одни сотни, в другой месяц – другие.

– А как же собрать их? – хозяин оказался умен, он быстро схватывал его мысли и тут же старался поймать его на другом. – В мирное время все при стадах живут. Не при своих, так при чужих кусок на зиму зарабатывают. На войну за добычей идут или свой род защитить. А так просто кто захочет по степи носиться?

– За службу должна быть твердая оплата, – и опять откуда-то взятые мысли зароились в голове у него. – Воин на службе не должен думать ни о чем другом, кроме службы.

– Где же это вы видели, чтобы им еще и платили? – снова усмехнулся хозяин. – И кто на них расщедрится? Нойоны своим нукерам и то, бывает, задерживают плату, чаще всего норовят с облавной охоты или с военной добычи отдать. А тут тысячи лишних глоток…

И снова у Тэмуджина был готов ответ:

– Для этого со всех подданных, имеющих скот, собирать налог – десятую долю в год – платить должны и богатые и бедные, от поголовья скота, и нойоны и харачу без различия крови. Это будет немного, если посчитать, сколько у людей теряется от грабителей и волчьих стай. Ведь айлы нередко и половины своих стад не досчитываются. А караулы будут охранять скот и от зверя и от человека. Если у тебя грабители угонят коней, ты не погонишься за ними один, как я сейчас, надеясь лишь на свою тень и не зная, вернешься ли обратно живым. Ты поскачешь к ближайшему дозору, тебе выделят воинов, и ты с ними пойдешь в погоню. Налегке, на хороших конях да при оружии вы легко настигнете воров и отобьете скот. Если не отобьете, не справитесь – ты освобождаешься от налога, а твою потерю возмещает та сотня, чей дозор не справился с разбойниками. Это заставит всех относиться к чужому добру как к своему.

Хозяин долго молчал, беспокойно глядя на огонь и забыв о еде. Тэмуджин отпивал из чаши подостывший суп и про себя изумлялся тому, как складно он выложил свои мысли. В последнее время он все больше задумывался о жизни в племени, о Таргудае и других родовых нойонах, о том, что делают они верного и неверного, но никогда у него не было таких ясных мыслей обо всем этом, а сегодня в случайном разговоре в голове у него будто молнией осветилось и стало все в стройный порядок.

– Но как народ склонить к порядку? – будто задетый за живое, вновь заговорил хозяин. – Люди привыкли жить по-старому, срослись с дедовскими устоями.

– У них и спрашивать не нужно, – сказал Тэмуджин. – Разве пастух пускает овец туда, куда им захотелось? Оставь их без присмотра, они разбредутся и их съедят звери. За стадо думает и отвечает пастух. И люди подобны стаду. Их нужно силой вести в лучшую сторону, пробуждать в них разум словом и плетью, а если надо, то копьем и саблей.

– А с чего начать? – загоревшись, расспрашивал его тот. – С какого края взяться? Или с плетью ходить по куреням и учить всех подряд?

– Начинать нужно с войска! Чем сейчас заняты нукеры? Овец воруют да архи по айлам вымогают. Пьянство на службе надо запретить законом. Вне службы разрешить пить не чаще одного раза в десять дней. Нарушителей наказывать плетью, а на айлы их налагать повинности… – Тэмуджин выпрямился и, сурово глядя куда-то мимо хозяина, говорил, будто он уже сейчас издавал свои законы: – Порядок в сотнях должен быть стальной! Сотники и десятники отвечают за него своими шкурами. При нарушениях первыми наказывать их, но и им дать больше власти, право самим наказывать, вплоть до смерти. Без страха перед ними в войске не будет порядка. А будет порядок в войске – порядок будет и в народе.

И снова хозяин озадаченно смотрел на огонь, уже не скрывая изумления в своих глазах, обдумывая его слова. Тэмуджин, внешне храня уверенную бесстрастность, теперь сам был удивлен тем, как сильно его слова поразили соплеменника. Он лег у стены на потнике, а хозяин все еще сидел у очага при слабом огне, продолжал раздумывать.

* * *

Тэмуджин проснулся, когда сумерки уже растворились в утреннем свете. В дымоход просматривалось бледное голубоватое небо. Хозяина в юрте не было.

«Проспал!! Упустил время…» – Раздосадованный, он вскочил на ноги, быстро вышел из юрты и тут же встал в изумлении. У коновязи стояли два молодых подседланных коня с притороченными дорожными сумами. На ближнем черном пятилетке были его седло, узда с недоуздком.

За юртой послышался шорох шагов. С невысокого бугорка, где над кучей камней торчал маленький кустик, спускался хозяин. Хоромго с луком, колчан и мадага висели у него на широком боевом ремне.