Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

VI

На девятый день месяца уболжин[28] Мэнлиг получил весть от своего старого друга, одного из бывших десятников охранной сотни Есугея-нойона. Тот теперь жил в керуленской степи во владениях джелаиров – у сородичей своей жены. С молодым гонцом – тоже бывшим нукером Есугея и тоже проживавшим теперь в зятьях у джелаиров – друг сообщал ему о внезапном уходе пришельцев из монгольской степи.

Через десять дней тот же человек сообщил ему о том, что с низовьев Онона возвращаются борджигинские рода во главе с тайчиутами, прибавляя, что идут они озлобленные, захватывают земли у других родов, грабят скот и убивают людей. Еще он сообщал, что тысячи Есугея не вернулись вместе со всеми и остались в низовьях Онона.

После этого почти полмесяца из степи не было вестей, а на седьмой день новой луны к Мэнлигу прибыли гонцы от главного нойона рода джадаран. Они передавали ему слова нойона Хара Хадана: тот напоминал Мэнлигу о его обещании склонить на его сторону войско Есугея, которое он давал позапрошлой осенью, когда просился жить в его владениях и спрашивал, готов ли он исполнить обещанное.

Мэнлиг посоветовался с Кокэчу. Вдвоем они решили: лучше привести войско Есугея к джадаранам и тогда они будут рядом, под рукой, чем эти тысячи будут кочевать в дальних краях без присмотра.

Отправив гонцов с обещанием сделать все возможное, Мэнлиг заседлал своего лучшего коня, взял с собой двоих нукеров с заводными лошадьми и тронулся в путь. Ехали быстро и настороже, стороной объезжая большие долины с обильными травами, где наверняка теперь стояли курени развоевавшихся борджигинских родов. С верховья Керулена через горы перебрались в верховье Хурха, оттуда перешли на Барх, ниже Эга переправились через Онон и по северной стороне двинулись в низовья. Издали они видели большие курени с плотно составленными юртами, как на войне. Скота у всех было мало, не видно было, как раньше, в каждом урочище многосотенных стад коней и коров. Не видно было в степи и людей, разъезжавших вольно, без страха. Трижды их замечали какие-то разъезды по пятнадцать-двадцать всадников, пускались за ними в погоню, но они отстреливались и отрывались от них на своих отборных лошадях.

На двенадцатый день пути после полудня они были на Аге. По запаху дыма, шедшего по долине реки, они нашли между сопок один из передовых куреней, зашли к тысячнику, расспросили дорогу и к вечеру того же дня были в курене Сагана.

На этот раз тот встретил Мэнлига пышно и торжественно. Позвал шестерых своих сотников, оказавшихся в это время в курене и, усадив Мэнлига рядом с собой на хойморе, потчевал как близкого человека. Сам он держался важно, словно независимый нойон и, подвыпив, много рассуждал о жизни в степи.

– Времена изменились, – говорил он, искоса поглядывая на Мэнлига. – Порядок нарушился, а рода монголов теперь бьются между собой. А раз так, мы сами будем выбирать себе дорогу. Мы больше не будем слушать никаких нойонов. Ведь куда они нас зовут? Со своими воевать!.. Таргудай недавно позвал нас на войну с джадаранами, мы открыто отказались… Он ничего не сказал нам в ответ, значит, опасается трогать. И отныне мы будем жить своей головой. Хватит нами помыкать, мы не его нукеры!..

Сотники его одобрительно кивали головами, соглашаясь с ним.

«Почувствовали волю, пока смута, – думал Мэнлиг, незаметно приглядываясь к ним. Он мелкими глотками прихлебывал горячий суп. – Надо их отрезвить…»

– Как здесь травы? – спросил он. – Я видел, что повсюду вытоптано. Ведь куреней тут с начала лета не один десяток кочевало. Как зимовать будете?

– Ты видел то, что у реки, – беспечно махнул рукой Саган. – А по краям немало осталось нетронутого, нам хватит… А ты что, приехал нас бескормицей пугать? Я ведь знаю, что ты не просто так в такую даль приехал. Ну, говори, что у тебя есть, а мы послушаем.

– Потом поговорим, – сказал Мэнлиг, твердо посмотрев ему в глаза. – Дело у меня к тебе непростое.

– Ладно, потом так потом, – согласился тот. – Мы никуда не торопимся. Отдыхайте с дороги, пейте, ешьте…

Наутро, оставшись с хозяином наедине, Мэнлиг приступил к главному разговору. Склонившись к нему у очага, он тихим, доверительным голосом начал:

– Я приехал к тебе с плохой вестью, Саган-аха. Сын мой Кокэчу часто бывает в тайчиутском курене, у него там свои люди и через них он узнает, что там делается. Недавно он услышал, что нойоны и старейшины борджигинов собираются поделить ваш тумэн на мелкие части и развести по ближним улусам. Я вчера не хотел говорить при твоих людях, потому и промолчал, а сейчас нам с тобой надо решить, как теперь быть.

– Вон как они решили, – Саган, уже опохмелившийся, весь подобрался на месте и хищно прищуренными глазами уставился на него. – Это происки Таргудая, мне теперь все ясно. После того, как мы отказались ему помогать в войне со своими, он затаил на нас зло.

– Может быть и Таргудая, – соглашался Мэнлиг. – Но если совет старейшин это решит, то вам нельзя будет отказаться, ведь войско Есугея по закону принадлежит не вам, а борджигинским нойонам…

– Что нам теперь делать, уходить?

– Дальше по Шэлгэ идти вам опасно, там татары слишком близко, узнают, что это войско Есугея и тогда вам не сдобровать. – Помедлив, глядя на озадаченного Сагана, он сказал: – Я думаю, что лучше всего будет вам идти к джадаранам.

– И воевать против борджигинов? – тот недоуменно посмотрел на него. – Только что оторвались от одной смуты, а теперь туда же, только с другой стороны?

– Ты подумай хорошенько, – Мэнлиг положил руку ему на плечо. – Джадараны не имеют никаких прав на войско Есугея и вам с теми нойонами будет полегче, чем с тайчиутскими, это одно. А другое – то, что ты хорошо знаешь: борджигинские нойоны вместе с самим Таргудаем на самом деле люди все мелкие и трусливые. Когда они узнают, что вы перешли к джадаранам, а с ними теперь и джелаиры, и хонгираты, и олхонуты и другие, они побоятся завязывать со всеми войну.

Саган долго молчал, будто забыв про гостя, хмуря седые брови, обдумывал.

– Видно, ты говоришь верно, – наконец, очнулся он от забытья. – Только вот кто нас с этими джадаранами сведет? Я сам их не знаю, проситься к ним, значит, себя поставить в зависимость…

– Я поговорю с ними, – решительно сказал Мэнлиг. – Я знаю их, они с радостью примут вас к себе.

– Ну, это другое дело, – повеселел Саган. – Теперь неплохо и выпить за новое дело.

Он разлил архи и, беря свою чашу, сказал:

– А ведь я, Мэнлиг-аха, тоже не совсем уж глупый человек, я нутром своим понимал, что тайчиуты не оставят нас в покое, особенно после нашего отказа идти на войну. Только я не думал, что так быстро обернутся на нас.

– Ну, это понятно, – выпив, Мэнлиг взял холодное баранье ребро. – Борджигины на наследство Есугея как на свое владение смотрят, только теперь-то вы для них далеко будете. И здесь сомнений у вас быть не должно, и ты это скажи своим тысячникам: у вас полное ваше право так поступать, ведь вы улус своего нойона спасаете, сохраняете для его прямого наследника. Если вас старейшины будут обвинять или кто-то еще будет вопросы задавать, так и говорите: «Мы верны своему нойону, а другие нам не указ».

– Да, теперь-то они нам, пожалуй, и в самом деле не указ.

Уезжая в тот же день, Мэнлиг договаривался с Саганом:

– Скоро к вам прибудет гонец от джадаранского Хара Хадана, скажет, на какие-урочища вам кочевать, а вы приготовьтесь, решите, как и какой дорогой идти.

– Мы сначала пойдем так, как будто идем к тайчиутам, мол, образумились и подчинились призыву Таргудая. Пройдем ононские степи, а там в одну ночь оторвемся от борджигинских владений…

– Ну, пусть помогают вам западные боги, а мы за вас помолимся.

Обратно Мэнлиг ехал не менее спешно, торопясь сообщить джадаранскому Хара Хадану, что ему удалось склонить на его сторону отборное войско Есугея. Прибыв на Керулен, он сначала заехал в его курень, рассказал ему обо всем в самых лучших красках, чем несказанно обрадовал его, и лишь затем отправился в свое стойбище в верховье реки.

* * *

В начале первого осеннего месяца тумэн Есугея вернулся с низовий Онона. Стремительно пройдя мимо ощетиненных караулами и дозорами родовых куреней, тумэн вышел к верховью Шууса. Всем встречным, что попадались на их пути, воины Есугея говорили, что идут на помощь к тайчиутам в их войне с джадаранами и потому продвигаются к южным границам борджигинских земель.

Постояв на Шуусе двое суток, поджидая отставших, на седьмой день луны все десять тысячных отрядов со скотом и семьями в ночь снялись с Шууса и в три дня достигли Керулена, заняв заранее освобожденные для них земли по реке Цариг, между владениями джадаранов и джелаиров. Таргудай, с похмелья поздновато узнавший о прибытии есугеева тумэна с низовий, и радостно ожидавший норовистых тысячников к себе с поклоном, остался ни с чем.

С этого времени силы противостоявших между собой ононских и керуленских родов племени монголов уравнялись. Отборный тумэн Есугея был внушительной силой, открыто противостоять которой никто не решался. И борджигины, до этого безнаказанно обиравшие другие рода, обвиняя их в том, что они мирно уживались с пришельцами, теперь приутихли, уняли свой ретивый гонор.

Мэнлиг, тихо живя в своем стойбище там же, в верховье Керулена, довольно улыбался про себя: «Нет, еще не закатилось солнце великих шаманов рода хонхотан, сила наша такая, что мы еще будем править родами в монгольской степи…» Позже он был в стойбище у Тэмуджина и наедине рассказывал ему о том, как удалось сохранить войско, уломать тысячников:

– Они совсем одичали после смерти твоего отца, почуяли волю без нойона и никого не хотели слушать… Немало сил мне пришлось приложить, чтобы пристроить их к джадаранам. А то они хотели уходить дальше, на Шэлгэ, а там ищи их… Но я их убедил, что лучше всего им быть здесь и дожидаться, когда повзрослеешь и войдешь в силу ты, наследник Есугея.

– Я никогда не забуду ваших заслуг перед моим отцом, – с теплотой в голосе говорил ему Тэмуджин. – Сейчас только вашими силами держится наш улус, а придет время, и я возмещу все ваши труды.

– Мне ничего не надо, – скромно отговаривался Мэнлиг. – Я верно служил твоему отцу и сейчас считаю, что продолжаю ему служить, хоть он и на небе теперь. Как могу, охраняю его улус для тебя, его наследника… Если потом, став властителем улуса, будешь иногда преклонять свои уши к тому, что я буду тебе подсказывать – ведь многое поначалу тебе будет непонятно, а другие нойоны как свора голодных собак, готовая загрызть слабого – я и за это буду рад до небес. Буду считать, что продолжаю служить своему небесному нойону Есугею…

Тэмуджин беспечно кивал головой, благодарно глядя на него и с радостью осознавая, что, наконец, отцовское войско отошло от коварных тайчиутов и пристроено в безопасном месте. За это он был готов обнять Мэнлига как родного брата.

VII

Тэмуджин поначалу все еще не мог до конца поверить в то, что его слова, сказанные им в горячке и случайно выдавшие смутно вынашиваемые им мысли, могли завлечь постороннего человека так, что тот бросил все свое имущество и пошел вслед за ним. Все то, что неосознанно накапливалось в нем все последние годы – его пока еще неясное чувство неправедности, несправедливости той жизни, которая сейчас шла в улусах борджигинов, ведомых нынешними нойонами, его ближними и дальними родичами – неведомо как выплеснулось из него в разговоре, и парень этот загорелся, прикипел к нему всей душой. Видно было, что бесповоротно поверил в него, в то, что он сможет устроить лучшую жизнь. Это и тревожило Тэмуджина; то и дело вставали перед ним, то отдаляясь, то охватывая его вплотную, одни и те же вопросы: «Смогу ли я на самом деле? Или поведу за собой людей, а там заблужусь, запутаюсь?..» Он отгонял эти негожие мысли как назойливых слепней, упорно утверждал в себе другое: «Смогу!»

Тэмуджин незаметно присматривался к новому другу. И радостно и изумленно узнавал в нем истинного мужчину и воина – такого, каким он и представлял себе хорошего нукера. Ловкий и сноровистый, с самого начала их пути тот всеми своими повадками выказывал решимость и готовность встретить опасность, вступить в борьбу. И со стороны было видно, что парень по-настоящему смелый, бывалый в таких переделках. Глядя на него и Тэмуджин, наконец, обрел ту уверенность, которой ему не хватало, когда он в одиночку пустился в эту погоню.

И когда на четвертый день к вечеру они, наконец, увидели вдали под горой стойбище из нескольких юрт и Тэмуджин, разглядев рядом с ним своих лошадей, предложил другу подождать, пока он отгонит их, тот решительно возразил:

– Я поеду вместе с тобой.

Тэмуджин внимательно посмотрел на него. Черные, чуть раскосые глаза того смотрели честно и искренне.

– Но ведь это мои кони, – сказал Тэмуджин, все еще удивляясь ему. – Зачем тебе из-за них подвергаться опасности?

– Я ведь теперь твой нукер, – просто ответил тот. – Нукер первым встречает опасность, а не прячется за спиной своего нойона.

И Тэмуджин окончательно убедился в том, что нашел настоящего помощника. Он с радостью тронул коня вперед, уже не думая об опасности, которая стерегла их впереди.

Стойбище было маленькое, небогатое, из четырех старых небольших юрт. Вокруг паслись несколько коров, маленькое стадо овец с козами, у коновязи стояли усталые ездовые мерины. Тэмуджин, разглядев все, понял что права была Сочигэл, первой догадавшаяся, что грабители были не настоящие разбойники, а какие-то харачу, занимавшиеся грабежом слабых. «Наверно, самих ограбили пришельцы, – подумал Тэмуджин, – вот они и восполняют свое поголовье».

В сумерках они напали на табун из-за ближнего холма. Черный жеребец Тэмуджина, стоявший в середине, сразу узнал хозяина и, поняв все, погнал остальных, больно кусая их в крупы и холки, издавая злое, повелительное ржание.

От стойбища почти сразу раздались пронзительные крики, залаяли собаки. Огромный черный пес стал догонять их. Оскалив волчью пасть, он мчался в сторону Тэмуджина, готовясь ухватить коня за ляжку. Тэмуджин вынул лук и с полуоборота пустил стрелу, пес кувыркнулся через голову с коротко торчавшим древком в груди, остался лежать темным пятном на склоне холма. Боорчи прошил стрелой другую собаку, та с визгом покатилась по траве. Скакавший за ними от стойбища всадник с длинной ургой в руках натянул поводья, стал поджидать других. Тэмуджин, догадавшись, приостановил своего коня и крикнул им:

– Эти лошади принадлежат родственникам Таргудая-нойона, если не хотите, чтобы он пришел и развеял вас пеплом по ветру, то не лезьте!

Выдумка его неожиданно отрезвила тех, они остановили своих коней и остались, неподвижно застыв в темнеющей степи.

Они гнали коней быстрой рысью всю ночь. Утром остановились, в укромной низине поспали по очереди до полудня и продолжали путь. Тэмуджин был счастлив, что так легко отбил своих лошадей, а еще больше он радовался обретению нового друга, который сам настойчиво лез к нему в нукеры, да и годен он был на многое.

Всю дорогу они проговорили между собой. Тэмуджин, поняв, что новый его нукер – из тех людей, которому можно доверять, не таясь рассказывал ему о своей жизни, о своей мечте вернуть отцовский улус и завести справедливые законы в своих владениях. Тот рассказывал о своем, откровенно говорил о том, как он с детства мечтал стать большим и уважаемым человеком в племени.

– Отец мой, Нагу Баян, простой харачу, – рассказывал он. – Всю жизнь искал твердую опору в жизни, но так и не нашел ее. Всю жизнь он уворачивался от ударов судьбы, выгадывал, хитрил, этим и накопил свой табун. Он умный и добрый человек, многим помогал в голодные зимы, но никакого почтения от людей так и не нажил. Ведь у нас уважают багатуров и мэргэнов, вождей, нойонов, а он кто?.. Я с самого детства не хотел идти по его пути – вечно стараться в работе, проливать пот и все время быть среди последних в племени. Но неуважение к отцу по роду передавалось и ко мне. В детских играх меня не выбирали ни десятником, ни сотником, потому что мой отец никогда не был ни тем и ни этим. Я всегда с завистью смотрел на тех, кого в играх выбирали в нойоны, хотя бы в десятники, смотрел, как они судили нас, детей простых харачу и рабов, били нас прутьями и заставляли бегать по их приказам. Позже, когда я подрос и меня стали брать в «нукеры», я начал понимать, как можно выбиться в достойные люди. Ведь нойоны, да и простые соплеменники уважают сильных и храбрых воинов, багатуров и мэргэнов, пусть даже и черной кости – потому что это они приносят удачу в битвах, они заражают всех духом победы. Их реже и меньше наказывают, им больше достается из военной и охотничьей добычи. И я тайно от всех стал учиться владеть оружием, укреплять свое тело. Как только я оставался наедине – на пастьбе скота, в пути по степи, днем или ночью – я вновь принимался за свое: метал длинную палку вместо копья, махал толстыми прутьями вместо сабель, таскал на себе сначала годовалых ягнят, а потом и взрослых овец. Стрелял из лука в летящих птиц и бегущих сусликов. Спать себе на ночь я стелил не войлок, а мотки волосяных веревок и ложился на них голым телом. По ночам мне стали сниться битвы и сражения и там я видел себя храбрым воином, багатуром. Отец заметил, к чему я стремлюсь и одобрил меня. Он дал мне хороший лук со стрелами, мадагу, а когда мне исполнилось десять лет, он подарил мне лучшего скакуна из своего табуна – того, которого ты видел с кобылицами – недавно он повредил ногу об камень и я пустил его отдыхать. Он был необъезженный, бросался на людей и никого не подпускал к себе. Месяц я провозился с ним, пока не приучил к седлу, зато у меня теперь был конь, какого не у всякого нойона можно было увидеть. И сразу по-другому стали на меня смотреть мои сверстники, и даже парни постарше. В двенадцать лет в трех играх[29] я был среди первых юношей. В тринадцать вместе с другими я был принят в воины и впервые участвовал в облавной охоте. Вот тогда-то я и показал себя по-настоящему. Еще до начала облавы, когда в утренних сумерках мы приближались к тайге, я первым у опушки заметил зайца и попал в него стрелой. Ведь на любой охоте если первая добыча – заяц, то это верный знак того, что хозяева леса встречают приветливо. А добыча на той охоте и в самом деле оказалась богатой, даже самые неудачливые нагрузились мясом. После этой облавы все сородичи принимали меня как взрослого воина. А больше всех доволен был мой отец. Он велел мне готовиться в нукеры к молодому нойону, и я тогда был счастлив. Считал дни до его свадьбы этой осенью, после которой он должен был набирать свой отряд. Но когда я услышал твои слова о праведных и неправедных законах в племени, все мои прежние мечты поблекли, как листья срубленной ветви. Я понял, что той достойной жизни там, куда я рвался еще вчера, на самом деле нет. Это обман. Те нойоны, поближе к которым я так стремился, не могут устроить настоящую жизнь. Они, вы верно говорите, пьянствуют и развлекаются тогда, когда нужно думать и делать. Из-за них и страдает племя, не зная покоя от напастей и потрясений… это и видно по нынешним временам. Поэтому я решил идти вместе с вами.

Тэмуджин долго думал над его словами, а потом, сидя вечером у костра, спросил у него прямо:

– А почему ты мне поверил?.. Как я один устрою правильную жизнь?

– Вы знаете, что нужно делать, – уверенно сказал Боорчи, – это главное. Все мечтают о хорошей жизни, а сами мечутся как во тьме, не видят пути. Вы знаете выход и у вас есть знамя, а помощники найдутся. Ведь многие люди видят, что нынешние вожди никуда не годятся, мечтают о других нойонах, а не знают где их найти…

– А если я не все знаю?

– Если человек знает начало ручья, конец ее он найдет, – улыбнулся тот.

«Умный человек, – думал, засыпая, Тэмуджин. – С такими, должно быть, хорошо в больших делах… однако нелегко сохранить в них уважение к себе, потому что они видят не только лицо, но и нутро человека…»

Еще раз пришлось Тэмуджину убедиться в верности своего нукера, когда они приближались к его стойбищу. Тэмуджин подумал, что неплохо бы отдарить своего нового друга. Осторожно подбирая слова, он сказал:

– Боорчи, друг, ведь без тебя я не смог бы вернуть этих коней, поэтому я хочу сделать тебе подарок. Сколько голов из них ты хотел бы взять?

– Ни одной не возьму, – не раздумывая ответил тот.

– Почему? – спросил Тэмуджин.

– У тебя сейчас у самого мало лошадей, они тебе нужнее, – сказал Боорчи. – И какая была бы польза от моей помощи, если я за нее взял плату? Ты ведь сказал, что мы будем друзьями, а разве истинные друзья так поступают? Нет, брат Тэмуджин, я не возьму ничего, и ты гони своих лошадей со спокойным сердцем…

У Тэмуджина отлегло от сердца, на душе у него стало легко и радостно.

В стойбище их ждали отец и двое младших братьев Боорчи – подростки лет восьми-девяти. Отец, крупный и уже пожилой мужчина со сдержанным, проницательным взглядом, выжидательно посматривал на них, пока они, подъехав, спешивались и привязывали коней.

– Хорошо ли живете? – спросил Тэмуджин, преодолевая вдруг возникшую неловкость перед пожилым человеком: получалось, что он увел его сына.

– Слава западным богам, – отозвался тот, скрывая изумление в бесстрастных глазах. – Пройдите в юрту, утолите жажду белой пищей.

Он оглянулся на сыновей, те провели Тэмуджина в юрту, усадили перед очагом. Пока он пил из огромной березовой чаши айрак, за юртой шел приглушенный разговор. Время от времени от них доносились обрывки отдельных слов – Тэмуджин в них не вслушивался – и снова шло ровное невнятное бормотание.

Наконец Боорчи с отцом вошли в юрту, старик Нагу Баян почтительно посмотрел на Тэмуджина и велел сыновьям:

– Зарежьте молодую овцу и поставьте котел.

Те гурьбой вышли из юрты.

Нагу Баян сел на хоймор, осторожно подлил в его чашу, приговаривая:

– Айрак у нас всегда холодный, хорошо освежает с дороги, выпьешь чашу и усталость как водой смывает…

Помедлив, он сказал:

– Я рад, что мой сын встретился с таким человеком, как вы.

– Почему же вы рады? – осторожно спросил Тэмуджин.

– Моя жизнь прошла в борьбе с такими трудностями, – отвечал тот, – большей части которых при лучших нойонах в нашем племени могло и не быть. Теперь я своим детям желаю лишь одного: чтобы они жили при хороших нойонах. Я благословил своего старшего сына и отдаю его вам. Если будет хорош, то возвысьте по уму и делам, если нет, то и коней пасти он пригодится вам.

– Ваш сын человек большого ума и отваги, таких людей и среди нойонов мало, – сказал Тэмуджин. – Я думаю, что он будет большим человеком.

– Я рад вашим словам, – склонил голову Нагу Баян, приложив руку к сердцу. – Пусть он послужит вам, а в будущем, может быть, мы всей семьей попросимся в ваш улус.

Возвращался домой Тэмуджин окрыленный. Гоня стремительной рысью своих лошадей по старому следу, он подробно обдумывал происшедшее и один раз даже подумал: «Не приходит ли время мне собирать отцовский улус? Не знак ли это с неба?..» Не решив еще уверенно, он убедился в одном: «Знак это или нет, но все же неспроста я встретил таких людей – они и еще многие в улусах племени ищут такого нойона, который смог бы устроить хорошую жизнь».

VIII

У ближней от Бурхан-Халдуна излучины, там, где Онон круто поворачивал на юг, Тэмуджин вплавь переправил лошадей на западный берег. Солнце стояло в зените. Плывя вместе с конем, придерживая сухую одежду на луке седла, он смотрел, как далеко в безоблачном небе кружат беркуты. Уверенно раскинув крылья, они лениво и безмятежно отдавались потоку вольного ветра и в то же время зорко и внимательно осматривали свои владения.

«У них нет никаких невзгод, как у нас, – с легкой завистью подумал Тэмуджин. – Не нужно им искать утерянного, что найдут, тем накормят своих детенышей, вот и вся их забота…»

Струи воды холодили тело. Выбравшись на берег, стоя на сырой мягкой траве, он оделся, вскочил в седло и погнал коней дальше, вновь разгоняясь на крупную рысь.

С первого бугра, с которого под знакомой лысой горой показалось родное стойбище, Тэмуджин, прищурив глаза, обостряя зрение, разглядел у коновязи двух коней темной масти. «Наверно, Кокэчу с кем-нибудь из братьев или сам Мэнлиг, – догадался он. – Видно, мать позвала их, чтобы искать меня. Это хорошо, пусть они увидят, что я и сам кое-что могу делать…»

Дорога долго шла по низине, скрываясь за сопкой. Когда он с лошадьми снова выехал на бугор, уже недалеко от стойбища, там разом взлаяли обе собаки. Из юрты гурьбой выбежали все домашние; гости оставались внутри. Братья тут же сорвались и побежали к нему навстречу, крича как бешеные и размахивая руками, обе матери и Хоахчин стояли у двери.

Первым подбежал Хасар. Тяжело дыша и блестя в хищной улыбке белыми зубами, счастливыми глазами оглядывая своего каурого, он расспрашивал:

– Как ты смог вернуть их, брат? А мать все боялась, думала, что ты погибнешь.

Подбежавшие следом братья восхищенно смотрели на него, обступая со всех сторон.

– А мы заждались тебя – говорил Бэлгутэй, радостно заглядывая ему в глаза.

– Будто целый месяц прошел, как ты уехал, – вторил ему Хачиун. – А мать ночами не спала, все звездам молилась…

Назойливо лез Хасар, опасливо оглядываясь на матерей:

– Скажи, брат, ты убил кого-нибудь из них?

– Никого я не убил, – недовольно отмахнулся Тэмуджин, спустившись с жеребца. – Тебе лишь бы людей убивать… потом обо всем расскажу…

Младший Тэмугэ, принимая поводья, беспокойно оглядывал его:

– А они тебя не ранили, брат?

– Нет, боги смотрели за мной, – Тэмуджин ласково потрепал его по голове.

– Видно, не зря мать Оэлун все время брызгала небу молоком, – сказал Бэлгутэй.

– А кто это к нам приехал? – Тэмуджин всмотрелся в двух вороных жеребцов у коновязи. На ближнем к седлу была приторочена большая переметная сума. – Это ведь не Мэнлига кони.

– Сегодня перед полуднем приехал какой-то дархан, – приглушая голос, стал рассказывать Хасар, быстро шагая рядом с ним, – с сыном, тот видом будет немного постарше тебя. Говорит, что у них к тебе дело и что они с тобой знакомы. Откуда сами – не говорят, а мы не расспрашивали. Мать сказала им, что ты в отъезде, а он в ответ: «Я вчерашней ночью видел в огне, что Тэмуджин-нойон сегодня будет дома…» А мать обрадовалась его словам и угощала их птичьим мясом.

Приблизились к юртам. Мать быстро подошла к нему, блеснув сухими измученными глазами, поцеловала в лоб, на миг прижала к себе и шепнула:

– Там к тебе приехали люди.

Тэмуджин вошел в юрту. У очага сидел знакомый кузнец Джарчиудай из тайчиутского куреня – тот самый, который дважды заковывал его в кангу и лишь однажды расковывал, когда готовились к облавной охоте. Рядом с ним сидел парень, старше его на год или два, – этого Тэмуджин не раз видел в тайчиутском курене. «Если Таргудай прислал дарханов, а не нукеров, значит, с мирным разговором, – с облегчением вздохнул про себя Тэмуджин. – Может быть, Мэнлиг уже успел его припугнуть… Как-то быстро он нашел наше стойбище, недаром что дархан…»

Гости при виде Тэмуджина встали, поклонились, приложив руки к груди.

– Здравствуй, Джарчиудай-дархан, – выдерживая бесстрастное выражение на лице, сказал Тэмуджин и прошел на хоймор.

Садясь на войлок, он продумывал: «Если дархан увидел меня на большом расстоянии, на ближнем может и мысли прочитать. Надо быть настороже».

– Как здоровье у Таргудая-нойона?.. – задал он обычный вопрос, когда приезжают люди из другого рода. – По-прежнему он бодр и весел?

– Не знаю, как его здоровье, оно меня не сильно заботит, – усевшись, грубовато проговорил Джарчиудай. – Ты уж меня прости за такие слова, а я всегда говорю открыто, что думаю. И сейчас буду говорить прямо: вот мой сын Джэлмэ, я привез его тебе в подарок. В хорошие дни пусть седлает тебе коней, в плохие пусть с мечом прикрывает твою спину. Своим дарханским словом ручаюсь, что он будет верным нукером.

«Еще один нукер появился! – удивленно и радостно стукнуло в груди у Тэмуджина, взволнованно заметались новые мысли: – Неужели все началось?.. Само собой стронулось дело…»

Крепко сжав зубы, сохраняя на лице холод, чтобы не выдать своих чувств, он выдержал приличное время и сказал:

– Хорошему нукеру всегда буду рад, только я удивляюсь: почему ты отдаешь сына мне, а не кому-нибудь из других нойонов? Ведь тебе известно в каком я положении… И отцовского улуса у меня пока нет.

Джарчиудай посмотрел на сына и сказал:

– Джэлмэ, выйди, поговори с парнями, а нам с нойоном надо здесь поговорить.

Тот проворно встал и, поклонившись Тэмуджину, вышел. Джарчиудай снова обернулся к нему.

– Хорошего коня видно жеребенком, хорошего мужчину ребенком. А ты вон уже какой юноша… Чтобы честно тебе ответить, мне пришлось сказать о тебе похвальные слова, но ты не прими их за пустую лесть, а лучше подумай о них на досуге. По тебе видно, что ты можешь стать большим человеком. Я же хочу, чтобы мои сыновья жизнь свою провели с настоящим нойоном, а не с теми ничтожными людишками, что вьются сейчас вокруг Таргудая. Когда-то по наследству все они получили отцовские знамена и теперь кичатся своими знатными предками, а сами не знают пути перед собой, чтобы вести за собой народы. Сам я всю жизнь скитался по разным куреням, разных видел нойонов и людей хорошо знаю. Как я увидел тебя в первый раз, то подумал: хороший мальчик, лицо открытое и в глазах огонь, зря погубит такого жеребенка Таргудай. Потом я слышу от людей: совсем не как раб ведет себя сын Есугея, высоко несет голову даже в канге. И тогда я второй раз сильно пожалел тебя: канга все равно придавит, она не таких детей, а взрослых багатуров давила. А когда зимой я тебя расковывал для облавной охоты, увидел и понял, что не сломать им тебя, как-нибудь да сбежишь от них – это я в глазах твоих веселых увидел. Когда ты сбежал, даже не оставив следа, я понял: вот истинный нойон, вот кому послужить бы моим детям… И вот сейчас я привез к тебе своего старшего сына, а дома остался второй, тот пока маловат для мужских дел. Подрастет, тогда уж и его привезу. Ну, а когда понадобятся тебе кузнецы ковать оружие для твоих воинов, созову к тебе хоть двадцать, хоть тридцать лучших дарханов со всех концов степи и сам к тебе приду… А улус отцовский ты получишь, я это видел и в огне и в воде… Да ты это и сам хорошо знаешь, потому не будем об этом говорить, а то твои предки на меня разозлятся, скажут еще, почему этот чужой дархан заглядывает в наши дела… – иссеченное морщинами суровое лицо Джарчиудая в первый раз за весь разговор осветилось скуповатой улыбкой. – Ведь у вас самих в древности род был дарханский.

– Мои предки вам будут только благодарны, – в ответ улыбнулся Тэмуджин. – А если наши с вами предки на небе объединятся, то и мы на земле будем сильны.

– Истинные слова, – согласился Джарчиудай. – Придет время, я буду просить своих предков, чтобы присоединялись к твоим.

Тэмуджин благодарно склонил голову и спросил его:

– А что же вы скажете тайчиутам, когда они спросят, куда вы дели своего старшего сына? Ведь потом и до Таргудая может дойти, где он находится.

– Скажу, что отправил учиться ремеслу к другим дарханам, – с беспечной усмешкой на темных губах отвечал Джарчиудай. – А где потом он оказался, то лишь его голова знает. Дарханы не харачу, мы не спрашиваем у нойонов, куда нам идти и где жить.

– А где же курень тайчиутов сейчас? – Тэмуджина под конец разговора стало разбирать любопытство. – Там же, на Хангиле или в другое место ушли?

– Да ведь ты, оказывается, ничего еще не знаешь, – удивился Джарчиудай. – Уже восемь дней как мы вернулись оттуда и сейчас стоим на нижнем Хурхе.

– А как же пришельцы?.. Значит, ушли, – догадался Тэмуджин. – И что же сейчас там происходит?

– Борджигины беснуются, – махнув рукой, нахмурил брови Джарчиудай. – Осмелели, загорелись воинским духом, когда враги ушли. Волками бросаются на тех, кто не отступил вместе с ними, скот отбирают. Таргудай почти каждый день вызывает в свою ставку мужчин из мелких айлов, что скрывались по окраинам, суды собирает вместе с ближними нойонами и многих он уже одел в кангу. Поначалу бросились искать генигесов вместе с их Ухин-нойоном, а те, как оказалось, ушли к джадаранам. Таргудай позавчера отправил к джадаранским нойонам своих послов с требованием отдать ему генигесов, а не то, мол, пойдем на вас с войной.

– Что же, теперь между собой начинают воевать? – Тэмуджин задумался. – Что же это за жизнь будет в племени?

– А с такими нойонами другого и быть не могло, – сказал Джарчиудай. – Вновь к старым временам вернемся. Как до Хабул-хана рода воевали между собой, истребляли друг друга, так и теперь будет. Нужен новый вожак, подобный Хабулу, чтобы обуздать этих глупых собак и снова собрать их в единую стаю.

– И кто же будет этот вожак? – уже догадываясь, но сделав невинное лицо, осторожно спросил Тэмуджин.

– Думаю, что это будешь ты, – сказал Джарчиудай. – Потому я и привел к тебе своего сына, а не к кому-то другому. Я хочу, чтобы мои сыновья делали настоящее дело, а не бегали по прихотям дурных людей.

– Ты мог дождаться, когда я верну улус отца, и уже потом привести ко мне своих сыновей, – не отступался от него Тэмуджин, допытываясь истины.

– А как же ты вернешь свой улус, если все будут сидеть по домам и дожидаться готового? – усмехнулся тот. – И на кого ты потом будешь полагаться в таком улусе? У тебя должны быть верные помощники, а кто-то должен быть с тобой и в начале дела…

«Лучше всех напьется тот, кто будет у начала источника, – вспомнил Тэмуджин поговорку. – И верно, что каждый стремится к лучшему».

Тэмуджин велел своим братьям поставить новую юрту для гостей – малую, в которой раньше жили Сочигэл с сыновьями. Ее поставили в левую сторону от большой юрты, как и стояла она раньше в курене. Джарчиудай переночевал в ней с сыном и назавтра уехал. Джэлмэ остался у них в стойбище. Чтобы ему одному не было скучно – да и в большой юрте всем уже было тесно – Хасар с Бэлгутэем перешли жить в малую юрту вместе с новым нукером.

IX

Тэмуджин в первый же день коротко поговорил с Джэлмэ, усадив его рядом с собой в малой юрте. Тот оказался немногословен, на вопросы отвечал двумя-тремя словами и замолкал, потупив взгляд. «Пусть пока привыкает, – решил Тэмуджин. – Даже иных скакунов поначалу не поймешь, хорош он или плох…»

После полудня Хасар и Бэлгутэй повели гостя на охоту. Оставшись с матерью наедине в большой юрте, Тэмуджин начал заветный разговор. Они сидели у очага.

– Это не первый нукер, который пришел ко мне, – сказал он. – Когда я шел по следам грабителей, я встретил парня из рода арулад…

Он рассказал ей про Боорчу.

– Разве это не знак с неба, когда ко мне сразу пришли два человека, да еще и без зова? – спросил он. – Что ты думаешь об этом? Не пора ли мне начинать собирать отцовский улус?

Мать долго молчала, обдумывая его слова. Наконец, сказала:

– Видно, это не для моего женского ума дело. Я рада, что к тебе начали приходить нукеры, одно это уже хороший знак. Но всякий раз, как я вмешивалась в твои дела, я оказывалась неправа… Вмешалась в первый раз, когда ты не хотел отдавать отцовское знамя дяде Даритаю, я тогда пошла к деду Тодоену спросить совета, а он мне сказал, что прав ты, а не я. Помнишь, когда я вернулась от него, я сказала тебе: «Ты уже стал взрослым и теперь решай все сам»? Но и после этого я не раз вмешивалась в то, что решал ты. Все боялась, что из-за молодых своих лет можешь ошибиться и погубить себя. И снова ты оказывался прав, а не я: и прошлогодним летом, когда ты отказался идти к своим дядьям на Агу, и недавно, когда угнали наших коней, а я не хотела отпускать тебя в погоню. Отныне я воздержусь советовать тебе в мужских делах. Знак это тебе начинать собирать улус или нет, не знаю. Можно было бы думать, что это знак, если не знать, что восточные духи любят насылать ложные приметы, а потом коварно обмануть… Уж думай сам, сынок, а я уже боюсь, что насоветую, а потом окажется, что все не так…

Мать, вздохнув, встала и вышла из юрты, оставив его одного. Разговор с ней лишь перепутал мысли, навеял сомнения в его надежды.

До вечера он в одиночку бродил по окрестным холмам, не находя себе места. Подавленный, он несколько раз подходил к подножию Бурхан-Халдуна, подолгу смотрел на его лысую вершину, но тот хранил немое молчание, не подавал знаков. Мать несколько раз выходила к коновязи, жалеющим взглядом смотрела за ним и, бессильная чем-то помочь, уходила обратно в юрту.

«Что-то надо делать! – одно и то же билось в голове, изнуряя его тупой, ноющей тревогой. – Ко мне пришли нукеры, ждут от меня дела, я не могу сидеть просто так… время идет, нельзя медлить… с чего-то надо начинать, а с чего? Снова ехать к Мэнлигу и спрашивать у него совета – значит, показать свою слабость. Он и так обещал немало. Надо иметь свое решение и уж потом, если нужно будет, обращаться к нему…»

Внутренний голос не давал ему покоя, неотступно шел по пятам, толкал на что-то важное, но что это за дело – на что он должен был сейчас решиться – Тэмуджин не мог уловить.

В сумерках он с тяжелой головой пошел в юрту. Равнодушно посмотрел на только что отваренное для него мясо в котле и лег спать. Мать Оэлун бесшумно подошла к нему с мягким козьим одеялом в руках, заботливо укрыла и увела Тумулун в молочную юрту. Уже сквозь сон Тэмуджин услышал стук копыт и негромкие голоса возвратившихся с охоты братьев с новым нукером и равнодушно, как о постороннем подумал: «Познакомились, теперь братьям будет веселее…»

Ночью ему приснился сон: невеста его Бортэ, дочь хонгиратского Дэй Сэсэна, приехала в их стойбище на светло-сивой кобыле и, привязав лошадь к коновязи, зашла в молочную юрту. Он зашел вслед за ней, а там вся юрта уже была убрана яркими сартаульскими коврами, в очаге горел огонь, а Бортэ сидела на женской стороне на месте хозяйки. Она с ласковой улыбкой взглянула на него и стала переливать длинным ковшом перекипающее в котле пенистое молоко. Он сел рядом с ней, хотел дотронуться до нее, но постеснявшись, не решился.

Он проснулся перед утром и сразу же вспомнил про сон. Обдумав со свежими силами, Тэмуджин теперь твердо осознавал: надо ехать за невестой. «Какой может быть улус у неженатого человека? – усмехался он уже над собой, досадуя на свою вчерашнюю недогадливость. – Женюсь, тогда и люди по-другому будут смотреть на меня…» Ему тут же все стало ясно, все встало на свои места.

За утренней едой, когда все собрались у очага (новый нукер Джэлмэ, как гость, сидел рядом с Тэмуджином), он объявил:

– Сегодня я поеду за невестой.

За очагом стало тихо. Тэмугэ, потянувшийся было к котлу с мясом, убрал руку. Кроме Джэлмэ, скромно смотревшего перед собой, все удивленно взглянули на Тэмуджина.

– А разве сейчас такое время, чтобы жениться? – вырвалось у Сочигэл, которая в последнее время снова стала разговорчивой и, как прежде, слова свои отпускала не выбирая. – Ведь что сейчас творится в степи… Не подумают ли хонгираты, что сын Есугея за это время умом повредился?

Братья вопросительно посмотрели на мать Оэлун. Та долго молчала, трудно шевеля бровями, собираясь с мыслями.

– И вправду, – недовольно сказала она, – кажется, сейчас всем не до этого… Хорошо ли ты подумал, сын мой? Не лучше ли нам подождать с этим делом?

Тэмуджин вмиг побурел лицом, досадливо покосился на Джэлмэ и скрипнул зубами, будто от острой боли. Матери, поняв свою оплошность, виновато переглянулись между собой.

– Братья, выйдите из юрты, я хочу поговорить с матерями, – не поднимая глаз, охрипшим голосом проговорил Тэмуджин.

Те сорвались со своих мест, торопливо вышли наружу. Дождавшись, Тэмуджин гневно посмотрел на матерей.

– Вы что, решили меня в первый же день перед нукером опозорить? – тихо сказал он. – И что мне дальше ждать от вас, если вы с самого начала так ведете себя перед чужими людьми?

Матери пристыженно молчали.

– Прости нас, глупых, – мать Оэлун положила руку ему на плечо. – Не надо было нам при нукере говорить, но ведь дело непростое…

– Больше я ни слова не скажу при чужих… – зарекалась Сочигэл.

– Но ведь дело это нешуточное, – продолжала свое мать Оэлун. – Сейчас нам никак нельзя поступать необдуманно. Мы должны быть осторожны во всех делах с людьми… Ты подумай, ведь мы сватались к хонгиратам в то время, когда у нас был жив отец и был улус. А сейчас мы кто перед ними? Захочет ли теперь Дэй Сэсэн отдавать нам свою дочь? Обо всем этом ведь надо хорошенько подумать.

Сочигэл согласно качала головой.

– Когда мы к ним сватались, никакого разговора об улусе не было, – сдерживая злобу, глухо заговорил Тэмуджин. – Был разговор только о его дочери и обо всем мы с ними договорились, все обряды исполнили, а теперь они должны отдать мне мою невесту.

Мать беспомощно всплеснула руками.

– Послушайся нас, Тэмуджин… – вступилась Сочигэл. – Мы-то ведь получше знаем такие дела. Лучше будет поехать за ней потом, когда ты вернешь себе отцовский улус, тогда уж они не откажут…

– Они не будут ждать, если я исчезну на многие годы.

– Страшного в том нет, мы тебе другую найдем, – утешала его мать Оэлун. – Для такого парня, как ты, невесты отовсюду найдутся.

– Нет уж, я не хочу, чтобы люди показывали на меня пальцами и говорили, что мне хонгираты отказали в невесте…

Но обе матери словно сговорились, они твердо стояли на своем.

– Это будет глупо… – упрямо повторяла Сочигэл. – Там такая сейчас суматоха, людям не до этого. Дэй Сэсэн как услышит, так взбесится от злости, еще прогонит, опозорит нас на обе долины.

– Надо тебе на этот раз послушаться нас, – мать Оэлун жалостливо, как на маленького, смотрела на него: – Хонгираты будут смеяться над тобой, скажут, растерял весь улус и еще лезет в женихи. А потом и другие узнают, все будут смеяться.

Матери говорили наперебой, гладили ему руки, уговаривая. Ласковые слова их вязко оседали в ушах, будто связывали по рукам и ногам. Какое-то время Тэмуджин будто поддался их уговорам, осознавая правду в их словах, он готов был согласиться с ними. Но тут же, испугавшись своей слабости, встрепенулся, словно ужаленный.

– Нет! – громко выкрикнул он, резко поднимая голову и взглянув на мать. – Еще только вчера ты мне говорила, что не будешь вмешиваться в мои дела, прошла всего одна ночь и ты все забыла?

– Но, сынок, послушайся…

– Я знаю, что делаю, и вы мне не мешайте!

– Но ведь это никакому разуму не уразуметь… – снова начала было Сочигэл.

– Нет, я вам говорю! – властно повторил Тэмуджин и, блеснув волчьим огнем в глазах, как у отца Есугея, остро посмотрел на матерей. – Больше не говорите мне ничего! Я так решил и вам лучше не стоять на моем пути… А не то мы снова, как в прошлом году, поссоримся…

Матери долго молчали.