Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

I

Степь, ровная, белая от недавно выпавшего первого снега, широко раскинулась по обеим берегам по-осеннему темного, тяжело уносящего леденистые свои воды на северо-восток Онона. На севере и западе далекими преградами вставали черные горы, на юг и восток степь чистым безлесным простором уходила в сторону Керулена, теряясь из вида за неприметными под снегом пологими сопками.

На низком правом берегу Онона, заметно расширившегося после слияния его справа с Хурхом и Баяном, и слева многими речушками и ручейками, раскинулся большой курень тайчиутов – зимняя ставка Таргудая Хирэлтэга. Дни стояли пока еще теплые, безветренные, и обширный курень в тысячу с лишним юрт бурлил в своем многолюдстве, в гомоне голосов, собачьего лая и конского ржания. Взрослые суетились в повседневных заботах, покрикивали на детей и рабов, спеша управиться с осенними работами до начала больших буранов, когда небо потемнеет, снега закрутит и в кромешном вихре нельзя будет высунуться из теплых юрт.

Тэмуджин, обеими руками придерживая березовую кангу[12] на шее, устало брел за старой бычьей арбой. Давно немазаные деревянные колеса телеги скрипели глухо и отрывисто, казалось, будто кто-то неумелой рукой водит смычком по натянутым струнам хура. Этот скрип тяжело отдавался в ушах у Тэмуджина, нагонял тоску в его изболевшуюся, придавленную невидимым страхом и тревогой душу, но уйти от него было невозможно: он теперь не волен был выбирать себе дорогу…

Дорога шла от куреня к недалекому берегу и навстречу то и дело попадались женщины с наполненными бурдюками в руках. Приблизившись, одни испуганно отводили глаза, спешили уступить дорогу, другие с любопытством оглядывали его, и Тэмуджин, пройдя мимо, спиной чувствовал их долгие пристальные взгляды.

Для большинства жителей тайчиутского куреня он был полусумасшедший братоубийца, человек, совершивший ужаснейший из грехов, достойный наказания и даже смерти. Об этом, как знал Тэмуджин от других рабов, хорошо постарался Таргудай: приближенные его не уставали твердить людям о нем, как о злобном выродке, подверженном волчьему бешенству. Но люди, как оказалось, не все верили их словам – видно, неплохо знали своего нойона: уже несколько раз незнакомые люди украдкой совали Тэмуджину куски вареного мяса и горсти хурута, поддерживали его голодную жизнь.

Арба тяжело спустилась к темной воде, заледеневшей по берегу и, тонко скрипнув напоследок, остановилась. Из-за головы быка вышел тощий невзрачный подросток его лет и стал торопливо сбрасывать с арбы бурдюки, которые они должны были наполнить водой и увезти в айл Хурэл-нойона, племянника Таргудая. Подросток спешил, опасливо оглядывался в сторону куреня – было видно, что дорожит доверенной работой и боится промедлить, вызвать гнев хозяев.

Тэмуджин устало присел у заледеневшего берега на корточки, глядя на ровную гладь холодной, неутомимо и неспешно уплывающей воды и отчетливо ощущал в себе, как от вида текущей реки успокаивается тревожная его душа.

– Надо побыстрее набирать воду и доставить в айл! – тонко вскрикнул подросток, требовательно взглянув на него.

Этот маленький раб был приставлен к нему с первого дня, когда Тэмуджина привезли сюда. С тех пор и присматривал за ним, ни на шаг не отходя от него. Они вместе таскали воду и аргал, по очереди давили тяжелую кожемялку, вместе ели и спали – все делили пополам, но тот считал себя выше его по положению, как старый, знающий дело раб над новым, незнающим. Наедине с Тэмуджином он держался важно, смешно поджимал губы и говорил неизменно поучительным тоном, тщетно пытаясь придать твердость своему писклявому голосу. Когда рядом появлялись нукеры Таргудая или другие вольные люди, на лице у него сразу зажигалась угодливая, деланно-радостная улыбка, и он сгибал спину в вежливом поклоне. Когда те удалялись, он снова оборачивался к Тэмуджину со своим важным, многозначительным взглядом и назидательно говорил: «Хороший раб не должен стоять, хороший раб должен двигаться…»

– Что ты уселся! – взвился он, заметив, что Тэмуджин не собирается браться за бурдюки. – Надо набирать воду!

– Вот и набирай, раз надо… – помедлив, равнодушно сказал Тэмуджин, все так же глядя вдаль, за реку.

– Я скажу нукерам, что ты не хочешь работать! – закричал тот, округлив глаза и далеко брызнув слюной сквозь щербатые зубы. – Тебя накажут кнутами!.. Сейчас же я пойду и скажу…

– Скажи хоть самому Таргудаю, – сказал Тэмуджин. – Я никого не боюсь… Но если меня накажут, то я накажу тебя.

– А как ты меня накажешь, – тот в злорадной усмешке скривил тонкие губы, – когда ты уже не нойон… прикажешь меня высечь?.. А кому ты прикажешь?

– Я накажу тебя сам, – Тэмуджин, оглянувшись, пристально посмотрел ему в лицо.

– Как? – в глазах у того мелькнула тревога.

– Ночью я тебя задушу.

Маленький раб вздрогнул, будто получил удар кнутом, застыл на месте. Руки его, охватившие ворох бурдюков, бессильно опустились, уронив ношу на землю. Тэмуджин со скрытым весельем посматривал на то, как с лица его медленно сползает улыбка, и оно наливается трясучим судорожным страхом. В маленьких глазах его плескался смертельный ужас, будто его уже схватили за горло.

– Или в следующий раз, когда нас опять пошлют за водой, я утоплю тебя здесь и скажу людям, что ты взбесился и бросился в воду сам.

Тот обмяк, низко опустил плечи и, молча взяв из кучи бурдюк, пошел к воде. Присев на корточки и сгорбившись, глядя потухшими глазами, он набирал воду у обледеневшего неглубокого берега. Не замечая холода, он опускал тонкие черные руки в воду, придавливая горлышко бурдюка. Тэмуджину вдруг стало жалко его: так же неразумный щенок, набросившись зря на человека и получив прутом по носу, отходит, обиженно скуля, не понимая, за что его наказали.

– Сядь, отдохни, – сказал Тэмуджин. – Немного посидим и потом вместе наполним бурдюки.

Тот послушно отошел от воды, опустился, недвижно уставившись в землю. Теперь на его лице просматривались лишь испуганная покорность и готовность исполнить любую волю другого, кто сильнее его. Тэмуджин удивленно рассматривал его некоторое время, потом сказал:

– Встань и возьмись за дело.

Тот с готовностью схватил бурдюк и бросился к воде.

– Сядь, – досадливо сказал Тэмуджин и с отвращением повернулся в сторону.

Раб послушно сел, шмыгнув носом, виновато глядя в землю.

* * *

Прошло больше месяца с того дня, как Тэмуджин попал в плен к Таргудаю, когда тот был еще на осеннем стойбище.

На второй день после того, как похоронили Бэктэра, к ним нагрянули тайчиутские воины. Хасар, первым увидев их на нижней опушке, схватился за лук и стал отстреливаться. Искусно втыкая стрелы прямо под ноги нукерам Таргудая, он отогнал их в заросли. Те в ответ не стреляли, а только крикнули из-за кустов, что им нужен один лишь Тэмуджин – на суд старейшин за убийство брата Бэктэра.

Тэмуджин воспользовался замешательством врагов: схватил в охапку свое оружие, сорвал со стены отцовское знамя и скрылся в кустах. Он перебрался в горное ущелье, приготовленное ими для укрытия от врагов, и просидел там девять дней, обсасывая по утрам росу с трав и листочков, откапывая водянистые горьковатые корни, от которых не было сытости, но голод заглушался болью в животе. Узкую горловину ущелья между двумя скалами он держал под прицелом, и нукеры Таргудая, не решаясь войти туда, сторожили его снаружи.

Он вышел из своей западни на девятый день, когда от голода у него начала кружиться голова и ему стало тяжело подниматься на ноги. Перед этим он надежно спрятал свое знамя, положив его в узкую расщелину скалы и прикрыв снаружи мхом. А вынес он с собой оттуда одну истину, которую раньше ни от кого не слышал: у воина в юрте рядом с оружием всегда наготове должен висеть мешок с запасом еды на несколько дней.

Нукеры Таргудая встретили его без злобы, без насмешек, а наоборот, с каким-то удивленным уважением к его мужскому норову и непокорности. Старший из них, пожилой воин по имени Унэгэн, даже согласился полдня подождать, пока мать Оэлун отпоит сына горячим супом и оденет в дорогу.

Первое, о чем догадался Тэмуджин, сидя в ущелье и обдумывая свое положение, было то, что раз Таргудай не велел своим нукерам трогать их семью и требует его одного, значит, тайчиутский нойон не решается уничтожить их явно. «Если бы он не боялся, то эти его нукеры перебили бы нас тут всех и ушли… – думал он, – а раз не делают этого, значит, Таргудай боится предков на небе и богов… пока лишь хочет поймать и пленить, чтобы держать у себя на виду».

Поняв это, Тэмуджин тут же почувствовал освежающее облегчение на душе, его оставил гнетущий страх – смерть оказалась не так близко, как он подумал вначале, а раз так, то всегда есть возможность ее обойти, обмануть.

Решив одно, он взялся в уме за второе, что не давало ему покоя: как Таргудай узнал об убийстве Бэктэра? Он подолгу раздумывал над этим, сидя в колючих зарослях своего убежища, снова и снова возвращался к этому, вспоминал, как изменилось поведение покойного брата после его последней поездки неизвестно куда. И Тэмуджин, наконец, додумался до той неизбежной истины, без которой нельзя было все происшедшее объяснить: между Таргудаем и Бэктэром что-то было. А быть мог только разговор с глазу на глаз, в котором они о чем-то договорились и Бэктэр заручился его поддержкой против него. Без этого Бэктэр не осмелел бы вдруг так резко и явно, не такое было у него нутро. И Тэмуджин с ужасом начал понимать, что в последнее время их стойбище было под присмотром людей Таргудая.

«Неужели Бэктэр сам поехал к Таргудаю, – мучительно гадал он, с трудом превозмогая усталость от тяжелых дум, – или кто-то из нукеров Хутугты и Даритая служит тайчиутам и передал им о том, где мы находимся, а Таргудай потом сам вышел на Бэктэра?..» – И чувствуя, как слабеют мысли, как от бессилья мутится голова, Тэмуджин решил: «Сейчас об этом уже невозможно узнать, но потом, когда я сам взойду на небо и встречусь с Бэктэром, обязательно спрошу у него об этом…»

Перед отъездом, улучив время, он шепнул матери, чтобы она сразу же обратились за помощью к хамниганам, чтобы с их помощью уйти с этой поляны и скрыться в горах от соплеменников.

Другое, что его в последнее время беспокоило – было поведение шамана Кокэчу. Тот перестал показываться с той самой поры, когда приезжал к ним еще в начале прошлой зимы, в первый день после их кочевки на Бурхан-Халдун. Тэмуджин с того времени не раз вспоминал его, желая спросить совета, и про себя удивлялся, куда он так надолго запропастился. Позже у него появилось подозрение, что тот стал тяготиться дружбой с ним. Подозрение это особенно укрепилось в нем в те дни, когда он сидел в ущелье, запертый нукерами Таргудая, и тогда же он запретил себе больше о нем думать.

Когда Тэмуджина привезли в тайчиутский курень, Таргудай-Хирэлтэг встретил его сурово. Созвал в свою юрту ближних борджигинских нойонов, старейшин из соседних родов и при них обрушился на Тэмуджина с обвинениями. Из киятов среди нойонов сидели Алтан с братьями – застыв лицами, они будто спали с открытыми глазами – и за все время не издали ни звука.

– Ты разрушаешь очаг, оставленный тебе отцом Есугеем-багатуром! – кричал Таргудай на стоявшего у двери Тэмуджина. – Ты как дурной телок, который бодает стены юрты! Тебя как бешеную собаку надо держать на привязи, не отпуская, до смерти, а то ты погубишь весь свой род, а потом и за племя возьмешься!..

Тэмуджин слушал его и с облегчением освобождался от последних своих сомнений: теперь его жизни прямо ничто не угрожает, убить его Таргудай просто так уже не сможет – раз огласил все дело перед старейшинами и нойонами племени. Было ясно видно, что тайчиутский нойон хочет взять его под стражу и держать при себе, а сейчас старается доказать народу законность его пленения. Это было не опасно, и Тэмуджин про себя уже улыбался своей судьбе, благодарил своих духов-заянов.

– Сейчас же признай свою вину и поклонись старейшинам и нам, своим дядьям! – кричал ему Таргудай. – Здесь сидят и двоюродные братья твоего отца… Ну!

Тэмуджин не двинулся с места, презрительно покосившись на сыновей Хутулы.

– Вы сами видите, старейшины, – Таргудай, изгибаясь вперед, оглядывая лица сидящих у стен, доказывал его вину. – Еще и человеком не стал, а уже никого не признает здесь за старших. И отец его был такой же заносчивый, а этот каков будет, когда вырастет – даже страшно подумать. Потому я и предлагаю держать его здесь, под моим присмотром, чтобы он и других своих братьев не перебил…

Старейшины и нойоны испытующе смотрели на Тэмуджина.

– Пусть и он что-нибудь скажет, – наконец, промолвил один из старейшин и спросил у него: – Почему ты убил своего брата?

У Таргудая опасливо дрогнули брови, когда он метнул свой напряженный взгляд на Тэмуджина.

– Ну, что скажешь? Ну, говори, говори!..

Тэмуджин выступил вперед, сдержанно поклонился направо и налево. Он был спокоен: еще по дороге сюда у него были приготовлены все слова и теперь он лишь старался держать себя достойно, как имеющий свое знамя и потому равный со всеми.

– Я убил брата Бэктэра за то, что он нарушил закон, – сказал он. – Я остался старшим в своем айле после смерти отца, я держу его знамя, а ослушавшийся старшего что в айле, что в роду или племени подлежит наказанию. По закону я решаю его судьбу, и я решил отправить его к отцу, чтобы отец сам судил его и дал ему наказание. Я не мог поступить иначе, хоть и было мне жалко его временами: имеющий знамя должен пресекать своеволие в своем владении, а то что же это будет, если младшие будут восставать против старших?.. Другого выбора у меня не было.

Сказав свое слово, Тэмуджин еще раз поклонился всем и отступил.

– Так ведь получается, парень прав, – недоуменно развел руками задававший вопрос старейшина. – За что же мы должны его наказывать?

Другие старейшины лишь покачали седыми головами, будто соглашаясь с ним, но голоса свои не подавали, выжидая. Нойоны, угнув головы, не глядя друг на друга, промолчали тоже. Как истуканы замерли дети Хутулы – Тэмуджин пристально смотрел на них, ждал, когда они посмотрят на него.

– Да что же вы это говорите нам, уважаемый Тороголжин-убэгэн? – Таргудай, снова забирая дело в свои руки и уже не уступая его никому, бесцеремонно обратился к старейшине. – Что же это будет, если у нас в каждом айле будут убивать друг друга?.. Да если мы это дело так оставим, через год и без войны половины воинов в племени не досчитаемся. Имея на плечах седую голову, надо ведь и думать, к чему вы тянете народ…

«Он тоже приготовил свои слова, – думал Тэмуджин, внимательно и тревожно вслушиваясь в них. И глядя по лицам нойонов и старейшин, он понял, что Таргудай их заставит склониться на свою сторону: те явно побаивались его. – Будь здесь дед Тодоен, он бы показал этому Таргудаю… Но таких здесь нет…»

Суд признал его виновным. Под едва прикрытые окрики Таргудая все сошлись на том, что он опасен для своих братьев, и присудили его к ношению канги, чтобы не смог убежать, и к тяжелой работе вместе с рабами, чтобы не зазнавался.

– До тех пор, пока не одумается и не повинится перед нами, – сказал Таргудай свое последнее слово.

Нойоны и старейшины скоро разъехались, а через короткое время двое пожилых нукеров повели Тэмуджина в кузню. Их провожала толпа тайчиутских мальчишек, сбежавшихся посмотреть «на взбесившегося сына покойного Есугея-багатура». Идя следом, они смотрели на Тэмуджина будто на пойманного зверя, со счастливыми улыбками на лицах следили за каждым его движением, пересказывали друг другу то, что слышали о нем от взрослых. Тэмуджин шел и делал вид, будто не видит их.

Черный от копоти, въевшейся в жирную потную кожу лица и рук, похожий на старого взъерошенного медведя кузнец подобрал из пыльного хлама в углу своей землянки кангу и надел ему на шею – тяжелую с непривычки – скрепил железные обручи на концах, сильно ударяя молотом по штырям; удары его больно отдавались в плечах Тэмуджина. И тут же повели его обратно.

Таргудай поджидал его, стоя у своей коновязи, заложив руки за спину. Нукеры молча подвели Тэмуджина к нему.

Толпа подростков, с шумом сопровождавшая их до кузницы и обратно, завидев нойона, не решилась приближаться к нему, осталась где-то за юртами. «Боятся даже на глаза ему показаться, значит, злым нойоном слывет…» – мимолетно подумал Тэмуджин, подходя к коновязи.

Таргудай оценивающе осмотрел кангу на нем, обходя его вокруг, потрогал железные крепления и, не скрывая довольства на лице, сказал:

– Теперь я буду учить тебя жизни, как учат норовистого трехлетка, и ты у меня скоро поумнеешь… станешь как хорошо объезженный молодой мерин под деревянным седлом.

Тэмуджин молчал.

– Что же ты молчишь, сказать нечего?.. Ладно, мы с тобой еще поговорим, у нас будет время, – пообещал ему Таргудай и окликнул показавшегося за юртой подростка, босого и грязного, в старой залатанной одежде: – Эй, подойди-ка сюда!..

Тот подбежал с испуганной вопрошающей улыбкой на нечистом лице, издали сгибая в поклоне спину, закланялся ниже.

– Ты что сейчас делаешь? – Таргудай благодушно смотрел на него.

– С-собираю аргал на зиму, с-с утра с-сложил две большие кучи… – заикаясь, бегая глазами, скороговоркой отвечал тот. – С-сейчас немного занес в молочную юрту и дальше пойду с-собирать…

– Стараешься? – лениво спрашивал Таргудай, почесывая тугой живот под синим щелковым халатом.

– С-тараюсь, стараюсь, – уже дрожал от страха тот, не ведая к чему клонит хозяин, – очень с-стараюсь…

– Отныне он будет работать вместе с тобой, – Таргудай указал на Тэмуджина. – За твое старание даю тебе помощника. Понял?

– П-понял, понял, понял, – пуще закланялся тот, задыхаясь от волнения. – Буду с-стараться, буду…

– Смотри, глаз с него не спускай, – предупредил Таргудай, построжав голосом. – Кормиться будете вместе, ночевать тоже… Ну, веди его, покажи ему все…

С тех пор Тэмуджин не расставался с этим запуганным подростком, которого все звали нелепым именем Сулэ[13]. Тот в первое время присматривался к нему с настороженным выжиданием, следя за каждым его движением и, увидя, что новый раб спокоен и молчалив, принял это за слабость и быстро осмелел. Вскоре он взял повелительный тон в разговоре, а в последнее время все чаще стал покрикивать на него.

Поначалу Тэмуджин не пререкался с ним. Не обращая на него внимания, он исподволь осматривался вокруг, стараясь быть незаметным для людей. И только вчерашним вечером, когда его неразлучный спутник у молочной юрты при людях накричал на него, вызвав смех у прохожих нукеров: «Раб в третьем колене покрикивает на родовитого нойона», Тэмуджин, наконец, решил утихомирить его.

II

Дни протекали медленно один за другим, пропитанные ядом жгучей тоски по родным, по верному коню, по вольной жизни в своем айле. Тэмуджин изнывал от вынужденного пребывания в чужом курене, где жили хоть и одного с ним племени люди, но чуждые, незнакомые и безучастные к его судьбе. Идя между юрт, он то и дело ловил на себе их косые взгляды, а то и жгучие, как удары плетки, оклики:

– Киятский выродок!..

– Бешеная собака!..

– В отца уродился, тот, говорят, был гордецом, а этот еще дальше пошел, из спеси родного брата зарезал…

– Не, зарезал, а застрелил…

– Какая разница?.. Есугей всегда против наших нойонов был, а этот, видно, еще и безумством страдает.

– Беда народу, если такой нойон будет…

– Киятам такой нойон как раз впору будет, пусть мучаются…

– Зря привезли его сюда, пусть лучше поголовье своих сородичей хоть немного поубавил бы.

– На облавной охоте нам больше добычи доставалось бы…

– Очень верно говорите…

Тэмуджин удивлялся глупости здешних людей и тому, как легко и быстро удалось Таргудаю возбудить в народе злобу против него.

«И почему они так сильно озлоблены на моего отца? – изумленно размышлял он. – Разве он им плохое когда-нибудь сделал? Нет, я бы знал, если что-то было… И между нашими предками никогда не было большой вражды, наоборот, всегда вместе выходили против врагов. Тогда отчего же на пустом месте возникла такая злоба? Неужели только от слухов, пущенных Таргудаем? – не находя ответа, он все дальше путался во встающих перед ним вопросах. – Разве можно одними словами внушить народу такую злобу, заставить одних пойти против других?.. Таргудай не шаман, но видно, что умеет натравливать людей друг на друга. Значит ли это, что Таргудай может внушать людям нужные себе мысли?.. Умных людей пустыми словами убедить нельзя, значит, народ у него глупый? Или неглупые отдельно люди вместе становятся глупыми? Жаль, нет рядом Кокэчу. Он кое-что должен знать об этом…»

Мысли темные, тягучие клубами раздувались в голове и тяжело рассеивались без ответа. Тэмуджин ходил по куреню одинокий, бесприютный, одичало оглядывая прохожих людей, не видя конца этой изнурительной, тоскливой жизни…

Курень тайчиутов с первых же дней показался ему местом скучным и неприютным. Обширная снежная степь расстелилась вокруг привольно и свежо, радуя глаз дальними просторами, широкая гладь реки завораживала своей холодной мерцающей силой… Вся земля вокруг манила жизнью и радостью, а внутри куреня отовсюду давило на него духом тяжелым и безотрадным.

Лица мужчин и женщин, стариков и старух и даже малых детей были отмечены знаком какой-то мутной, обреченной тоски. Хмурые подростки зло смеялись над ним, проходя мимо, когда он шел вместе с Сулэ, нагруженный корзиной с аргалом, хмурые женщины хлопотали возле своих юрт, раздраженно кричали на своих невеселых детей.

«Проклятый курень, скопище черствых людей, не знающих ни радости, ни тепла, – с отвращением оглядывался вокруг Тэмуджин. – Наверно, духи грешников в нижнем мире веселее живут».

Лишь однажды Тэмуджин встретил в этом курене знакомого человека из бывшего улуса своего отца. Это был табунщик Сорхон Шара, тот самый, в табуне которого позапрошлым летом юноши объезжали коней.

На седьмой или восьмой день жизни в тайчиутском курене Тэмуджин, уже обжившись в новом своем положении, вез на арбе воду из реки, когда ему повстречался человек верхом на коне. Подняв на него взгляд, Тэмуджин сразу узнал Сорхона Шара. Тот вполголоса поздоровался с ним и, оглянувшись по сторонам, вынул из-за пазухи небольшой, плотно набитый кожаный мешок. Свесившись с седла, сунул мешок ему в руки, сказав при этом:

– Клади по щепотке в рот и держи под языком, и тогда не будешь чувствовать голода и не умрешь.

И тут же проехал мимо.

Дней через семь он снова подъехал к нему – у реки, где Тэмуджин наполнял водой бурдюки и дал сырую овечью печень. Тэмуджин к тому времени уже обдумал, как быть с этим единственным знакомым человеком во враждебном курене, который сочувствует ему – нельзя было истратить такое благо для себя впустую, надо было оставить его напоследок. Он поблагодарил его и сказал:

– Брат Сорхон, вы больше ко мне не подходите и не приносите мне еду. Это опасно: рано или поздно о вашей помощи мне узнают люди и донесут Таргудаю. А он подозрителен, еще подумает, что мы замышляем что-то против него… Будет лучше, если никто в курене не будет знать о нашем знакомстве. С голода я и так не умру… Но потом, когда мне будет нужно, я, может быть, обращусь к вам, и уж тогда, брат Сорхон, не откажите мне в помощи…

– Хорошо, – обрадованно сказал тот и удивленно посмотрел на него. – Ты прав, парень, так будет лучше.

Позже домашние рабы Таргудая говорили Тэмуджину о том, как Сорхон Шара оказался в главном курене тайчиутов: слава о нем как об умельце объезжать и готовить к скачкам иноходцев шла по всему племени, и поэтому Таргудай не отправил его в табуны, как других, а взял поближе к себе. Жил он на южной окраине куреня и занимался скаковыми лошадьми, а жена его, известная тем, что знала какой-то заговор, по которому с удоя молока не меньше половины превращалось в сметану, пахтала масло для нойонских семей.

Через несколько дней, когда в курене снова повстречался ему Сорхон, Тэмуджин равнодушно отвернулся от него и прошел мимо, не поздоровавшись…

Домашние рабы Таргудая жили в стороне от его айла, позади жилищ нукеров в низкой пятистенной юрте, покрытой старыми облезлыми шкурами вместо войлока. По утрам еще до света их будил высокий одноглазый старик, бывший нукер, теперь присматриваюший за внутренними работами. Дрожа от холода – аргал берегли на зимние морозы и рабам не давали жечь его ночью – люди вылезали из-под рваных одеял, залатанных шуб. Женщины отправлялись разводить огонь и варить утреннюю еду нойонам. Мужчины шли за стариком, который распределял для каждого работу на день. Тэмуджин с Сулэ, если для них не было другого дела, таскали из степи аргал и возили воду. Днем рабы ели, что подадут люди и что сами добудут, и только вечером после работы хозяева отдавали им свои объедки, накопившиеся за день, которые они разогревали в своей юрте.

Таргудай в первые дни показывал вид, что забыл про Тэмуджина; сталкиваясь с ним в айле, среди юрт, он будто не замечал его среди других рабов, равнодушно и неприступно проводил взглядом мимо него. Тэмуджин при виде его и других нойонов расправлял усталые плечи и придавал лицу бесстрастное независимое выражение, показывая им свою непокорность.

Другие рабы Таргудая поначалу, зная высокое происхождение Тэмуджина, чуждались и сторонились его, но потом, увидев, что он без брезгливости садится рядом с ними и ест из одного котла, беря еду после того, как возьмут старшие, изменили свои повадки, стали дружелюбны. Сочувствуя ему, они в первое время старались дать ему кусок получше, делились одеялами и шкурами на ночь.

В первый день, когда он поселился в юрте у рабов, те, садясь к своему очагу, не занимали место на хойморе, ожидая, что по родовитости там сядет нойонский сын. Но Тэмуджин сел по возрасту – рядом с Сулэ, ниже всех, и в немом молчании взрослых рабов, в их бесстрастных лицах почувствовал благодарность и удивление: как же это потомок ханов уважил их, низких людей.

Исподволь приглядываясь к ним, Тэмуджин с удивлением отмечал про себя, что рабы, несмотря на то, что все были людьми из разных, даже враждебных племен – от баргутов с севера до западных найманов и восточных татар – крепко сдружились между собой и поддерживали друг друга не хуже, чем если бы они были братья и сестры, и делились последними кусками. И снова, как в прошлом году, глядя на своих харачу, до последнего остававшихся у знамени отца Есугея после ухода всех сородичей, он сейчас утверждался в мысли, что и рабы ничем не хуже свободных людей и даже нойонов, а многие даже и лучше.

Он окончательно убедился в этом после одного случая в первые же дни пребывания среди них. В юрте, где они жили, двое молодых – смешливая тринадцатилетняя Хун и такой же веселый семнадцатилетний Хэрэмчи – полюбив друг друга, собирались жениться и уже просили Таргудая отправить их вдвоем в степь на отару – жить вместе и пасти хозяйских овец. Таргудай в то время оказался в добром духе и обещал подумать.

Жених и невеста изо всех сил старались в работе и задабривали одноглазого старика, который сообщал хозяину о его рабах. Другие рабы, особенно пожилые, радовались, глядя на их бедное счастье, дарили им кто шкурку тарбагана, кто залатанную рубаху. Но тут вдруг случилась беда: как-то вечером Хэрэмчи пошел колоть с огнем рыбу, чтобы добыть своим еду на ночь, и с лодки уронил в воду железную острогу. Теперь пощады от Таргудая ждать было нечего: за волосяную веревку у него был закон бить кнутами, а за железную вещь мог и убить.

В ту же ночь пятеро взрослых рабов, пошептавшись между собой, отпросились у одноглазого старика, будто бы наколоть рыбы. Тот поворчал недовольно, но отпустил с уговором, чтобы утром все были на ногах. Рабы до глубокой ночи, раздевшись догола, ныряли в ледяную воду – место было глубокое, в омуте. По очереди греясь у костра, набросив на себя старые шкуры, они заходили в воду снова и снова и к утру все-таки достали ту острогу и никто из тайчиутов не узнал о пропаже.

«Тот, кто может рисковать жизнью для товарища, не должен быть рабом, – подумал Тэмуджин, когда они, вернувшись с реки, без шума и разговоров ложились досыпать. – Даже не каждый нойон имеет в душе такое благородство, чтобы пойти на смерть ради другого…»

Скучая по родным, Тэмуджин однако, не ощущал в себе сильной тревоги за них. В последнее время у него будто стало усиливаться внутреннее зрение, которое появилось еще позапрошлым летом, когда он на утиной охоте угадал, какие птицы уйдут целыми из облавы. Он стал примечать за собой, что ощущает вещи уже на больших расстояниях и, ночами думая о своих, он отчетливо чувствовал, что у них все хорошо.

«Все-таки им помогли хамниганы, раз у меня ни на сердце, ни на печени нет боли за них, – уверенно думал он. – Бэктэр отправлен к отцу, а Бэлгутэй один не поднимет смуту, да и Сочигэл поняла, чем грозит непослушание старшим…»

Бэктэра они похоронили вместе с конем, со всем оружием и в лучшей одежде, хотя сначала Тэмуджин хотел отправить его пешим и сберечь у себя конское поголовье. Он был уверен, что Бэктэр у отца не останется без коня, но опухшая от слез Сочигэл настояла на своем: сын Есугея должен явиться к предкам на своем коне. Пришлось уступить убитой горем женщине, а сейчас Тэмуджин даже радовался этому – долгов теперь у него перед братом нет.

III

Приближались зимние холода и ночами крепчали морозы. К Таргудаю почти каждый день приезжали нойоны с ближних и дальних родов. Многие из них за прошедший месяц были по второму и третьему разу; они подолгу разговаривали с хозяином в большой юрте, о чем-то договаривались.

В молочной юрте женщины с утра до вечера перегоняли свежий архи, варили мясо, высокими кучками накладывали в новые блюда и торопливо семенили в большую юрту, разнося вокруг дразнящие запахи. Рабы с палками в руках отгоняли рычащих, готовых броситься на запах собак. Те, не боясь их, сворой бросались к ним в ноги, норовя вцепиться клыками. Из малой юрты выскакивали нукеры охраны и, размотав свои длинные кнуты, нещадно хлестали озверевших псов, те с воем разбегались за юрты и вновь собирались кучами, светя злобными, жадными на кровь глазами.

Тэмуджин, подвозя к юртам аргал и воду, сквозь полог слышал громкий смех гостей, обрывки разговоров, и скоро понял, что все они идут вокруг предстоящей звериной облавы. Было видно, что Таргудай этим особенно озабочен.

Поздним вечером, после отъезда очередных гостей Таргудая, рабы сидели в своей юрте. В обжитом своем убежище, в стороне от хозяйских глаз, они вольно разлеглись кто у очага, кто подальше, у стен, и лениво переговаривались в ожидании еды. В старом, залатанном по бокам железном котле разогревались остатки с нойонского стола.

Прислуживавшая днем в большой юрте молодая служанка Хулгана, помешивая оструганной палочкой варево, говорила:

– Хозяин наш на нынешней облаве хочет быть тобши[14]…

– Он и на прошлой охоте был тобши, а толку не было, добычи большой что-то не оказалось, – усмехнулся Тэгшэ, давний тайчиутский пленник из северного племени хори. – Я сам тогда был там, таскал звериные туши. Согнали нас туда около пятисот человек из разных куреней, думали, что будет добыча, а работы почти никакой не оказалось, крупных зверей было немного, в основном косули да кабарга…

– Сердится страшно, с пеной у рта обвиняет те рода, что в прошлом году не прислали людей, – напуганно расширяя глаза, продолжала Хулгана. – Мол, пренебрегли племенной охотой, потому и боги не дали добычи…

– Он найдет, кого обвинить, – снова усмехнулся Тэгшэ и обернулся к меркиту Халзану, нашивавшему, сидя у правой стены, заплатку на порванные гутулы. – Помнишь, на весеннем тайлгане он хотел обвинить шамана за то, что не явился дух западного хагана, мол, плохо призывал…

– Да шамана того непросто оказалось обвинить, – охотно отозвался тот, перекусив короткую нить сухожилия. – Он ответил, что в дело вмешался восточный хаган и требует душу самого Таргудая в обмен на то, что западный хаган явится к людям. Таргудай тогда сразу остыл, даже лицо у него побледнело…

Веселый смешок прокатился по юрте и смолк.

– Видно, на этот раз он не на шутку обеспокоился за свою охоту, – подал голос пожилой найман Мэрдэг, сидевший на хойморе. – Это он за прошлый год хочет взять свое… Обычно не к добру бывает, когда нойон так сильно загорается из-за добычи, народу будет хлопотно…

– Да ему не сама добыча нужна, – рассмеялся Халзан, оглядывая лица других. – Вы дальше смотрите: все это к тому, что он ханом хочет стать. В прошлом году он был тобши и на этот раз не хочет никого вперед себя пускать…

– А ему и ханская кошма – добыча.

– Ну, если так посмотреть, то ему все добыча…

Все помолчали, будто выжидая, кто еще скажет.

– Нукеры говорили, что на этот раз он хочет, чтобы ближние рода выставили побольше людей, если дальние опять не послушаются, – снова заговорил Тэгшэ. – Будто бы требует, чтобы было не меньше десяти тысяч всадников…

– Ну, если у него будет удача, то и нам что-нибудь перепадет, – беспечно улыбнулся семнадцатилетний Хэрэмчи, сидевший со своей суженой у восточной стены и шептавшийся с ней о чем-то. – Может быть, и мы хоть по одному разу набьем животы зверининой…